Мистика

Его все звали Тихоном. Не потому что имя такое вот — просто потому, что тихий. Ночной сторож Восточного кладбища, смена девять-шесть, человек-тень; человек, который, собственно, тенью и был.

А я рисовала надгробия.

Да. Вот такое хобби. (Странно? Может быть. Но разве гуляют люди по паркам и рисуют деревья — так почему я не могу рисовать камень?)

Не готесска. Не сатанистка. В школе — была странная (признаю). Но это потому что я училась на реставратора. Камень, резьба, шрифты XIX века — вся эта красота. А Восточное кладбище? Лучшие образцы модерна в городе, честное слово. Ангелы с отбитыми пальцами (кто их так портил?), медальоны с потускневшими фотографиями, кресты, которые наклонились, но держатся — стоят, как пьяные, но живые. Я приходила в сумерках, когда свет мягкий и косой, складной стул раскладывала, садилась и рисовала.

Годами рисовала.

А потом однажды — не успела. До закрытия не успела уйти.

Сентябрь. Светлеть-то светлеет с утра, а темнеть? Темнеет подло, исподтишка. Ты сидишь, штрихуешь завиток на какой-нибудь колонне, и вдруг: чернота. Как будто кто-то шторку задвинул. Фонари на кладбище — не горят (бюджет, ха, еще что).

Телефон: два процента.

Выход где-то там, за тремя поворотами, за овражком, за черт знает чем.

И тут.

Шаги.

Не крадущиеся, нет. Уверенные. Размеренные. Гравий хрустит под ботинками — тяжелыми, большими, как у человека, который ходит много и привык к любой земле, к любой темноте. Луч фонаря — прямо в лицо.

— Что вы здесь делаете?

Голос — как наждачная бумага по дереву. Не грубый, просто... с текстурой.

Я блокнот поднесла. Показала.

Луч сместился. Он смотрел на рисунок. Долго. Слишком долго. Потом:

— Этот крест стоит не так. Вы его наклонили влево, а он вправо.

Я... обалдела. Просто стояла и обалдевала.

— Вы разбираетесь?

— Я его вижу каждую ночь.

Вот и всё. Представился одним словом — Тихон — никакого рукопожатия, ничего лишнего. Вывел меня к выходу, посветил фонарём на калитку, сказал осторожно, ступенька — и ушёл обратно. В темноту. Как в свою среду.

Я три дня думала про голос.

Про его голос и про то, как он смотрел на мой рисунок. Как будто я нарушила какое-то правило.

***

Вернулась. С новым блокнотом (не потому что старый кончился, просто хотелось), портативной лампой и термосом.

Оправдание: холодно.

Реальная причина: не знаю.

Он появился в 21:40 — я засекла. На часах. Потому что, ну, надо же было как-то ухватиться за это, за конкретное время, за цифры, за что-то реальное.

— Опять рисуете.

Не вопрос. Факт.

— У вас тут мавзолей Строгановых. 1897 год. Карниз — вот он, видите? Я хочу его зарисовать.

Он пошёл вперёд (молча, конечно) и я за ним. Как в прошлый раз. И уже в этом «как в прошлый раз» было что-то... ритуальное. Нехорошее в смысле — слишком хорошее. Подозрительно.

Мавзолей оказался великолепным. Серый гранит. Резные гирлянды, кружева из камня, два каменных факела по бокам входа — погасшие, погасшие навсегда. Я села рисовать. Тихон рядом, светит, молчит. Как статуя. Как часть кладбища.

Потом сказал:

— У вас линия дрожит.

— Холодно.

Он снял куртку. Положил мне на плечи. Просто положил — без церемоний, без «позволите» и всей этой ерунды. Отошёл.

Куртка была огромной. Тёплой. Пахла чем-то — не одеколоном (ненавижу одеколон), чем-то древесным, плотным; как запах сосновых стружек в столярной мастерской, которую ты помнишь из детства. Я закуталась и рисовала, и линия перестала дрожать, а Тихон стоял в одной рубашке, на сентябрьском ветру, как столб, как дерево, как те каменные факелы — и не мёрз. Или очень хорошо делал вид.

Мы не разговаривали.

Два часа.

Больше ничего не было — ни музыки, ни огней, ни людей, ни этого шума, которым забиты города. Только мы. Только камень. Только ночь, которая медленно толстела вокруг.

И это было.

Лучшее свидание в моей жизни.

(Свидание? Я в самом деле подумала «свидание»? Среди могил? На кладбище? С мужиком, имени которого я не знаю, кроме как — Тихон, и больше ничего?)

Да. В самом деле подумала. Признаю.

***

К октябрю я знала: ему тридцать семь. Не женат — был, когда-то, давно; не получилось (и всё, деталей не будет, он закрывал тему как-то... грустно). Он читает — жадно, много; в основном историю. Знает каждое захоронение на Восточном — поимённо, с датами, с историями, которые он рассказывал не с печалью, а с чем-то другим.

Уважением.

К мёртвым. К их молчанию.

— Вот эта женщина, — показал фонарём на скромный камень, — Елена Карловна Вебер. Акушерка. Приняла четыре тысячи родов. Умерла в 1939-м, ей было шестьдесят. Сюда никто не приходит лет двадцать. Может быть, тридцать.

Я слушала. Слушала его голос, который казался каким-то вневременным на этом месте.

— Почему ты здесь работаешь? — спросила я. Мы уже были на «ты» — перешли не замечая, как переходят границу во сне.

— Потому что здесь — честно.

— В каком смысле?

Он повернулся. Фонарь опустил (зачем-то, может, нечаянно), лицо в лунном свете — и я впервые увидела его по-настоящему. Морщины у глаз — не от возраста, от привычки щуриться в темноте, годы в темноте, каждую ночь. Нос — сломанный, когда-то, давно (не спрашивала когда). Губы, которые почти не улыбались, но когда улыбались — там, в уголке, микроскопическая трещина — как трещина в камне, сквозь которую что-то зелёное прорастает, что-то живое.

— Здесь никто не притворяется, — сказал он. — Живые притворяются. Нужно. Или нельзя? Не знаю. Мёртвые — нет. Не могут. И я среди них... я тоже перестал.

Пауза.

Ветер. Он дул откуда-то издалека, со стороны оврага, холодный и сухой.

Где-то на дальнем участке скрипнула железная ограда — просто ветер, просто металл, просто физика, но мурашки пробежали от шеи вниз, до копчика, до кончиков пальцев.

— А я? — сказала я. — Я же живая. И я здесь.

Он посмотрел. На меня. Долго. Столько, что я успела подумать — не знаю, двадцать вещей? Больше? От «сейчас поцелует» до «сейчас скажет уходи» и обратно, и все эти варианты были одинаково вероятны, одинаково возможны, и от этого неопределённости, от этого напряжения...

— Ты — исключение, — сказал он.

От этого слова — от «исключение» — меня прошибло. Не жаром, не холодом. Чем-то третьим; как будто кто-то провёл пальцем по позвоночнику изнутри, вверх, медленно, и каждый позвонок ответил, затрепетал.

***

Мы не целовались до ноября.

Полтора месяца. Полтора месяца вечеров на кладбище — рисунки, молчание (много молчания), чай из термоса, его куртка, её запах (я уже этот запах выучила, как стихотворение), его голос (редкий, точный; каждое слово как камень в кладке, на своём месте). Полтора месяца и ни одного прикосновения. Ну, кроме случайных. Рука к руке, когда передавал кружку. Плечо к плечу, когда шли по узкой тропе между могилами.

И каждый раз эти случайные прикосновения были как... электричество. Или нет, не электричество. Как узнавание. Как вспоминание чего-то, чего никогда не было, но что-то в теле помнит.

А потом — первый снег.

Мокрый. Неуверенный, он ложился на кресты и таял, как слёзы (драматично? может быть, но это то, что я думала). Я стояла у мавзолея Строгановых — того самого, первого, того, где всё началось — и смотрела, как белое ложится на серое. Красиво. Тихо.

Пеrepадает.

И исчезает.

Тихон подошёл сзади. Встал рядом. Я повернулась.

На его брови снежинка. Одна.

И я — не думая вообще, мозг отключился как тот фонарь на два процента — подняла руку и смахнула её.

Он перехватил руку. Мою руку. Прижал к щеке. Закрыл глаза.

Я не дышала. Точно не дышала. Воздух застрял где-то в груди и не двигался.

Мы стояли так. Среди крестов. Среди снега. Среди тех, кто не притворяется. И его щека была горячей. Обжигающе. Как будто всё его молчание, вся тихость, вся эта выдержка, вся эта сдержанность лет — это была крышка. И под крышкой что-то кипело, бурлило, горело.

Потом он повернул голову. Поцеловал мою ладонь. В центр. Один раз.

Долгий поцелуй. Или нет, кажется, короткий. Я не знаю. Время перестало.

— Мне нельзя, — прошептал. — Не могу.

— Почему?

Не ответил. Или ответил одним дыханием, одной паузой, в которой было всё.

— Потому что ты уйдёшь. Все уходят.

Я стояла.

Снег падал. На его волосы, на его плечо, на мой блокнот, который я забыла в руке.

И его губы горели на моей ладони. Горели и холодели одновременно.

Я думала: нет. Нет, Тихон. Не все. Не я.

Но вслух? Ничего не сказала. Потому что на кладбище, среди тех, кто не притворяется, слова стоят очень дорого. Это я уже поняла.

Вместо слов я шагнула ближе. Положила голову ему на грудь. Услышала не сердце (хотя оно билось, сильно, быстро, почти как испуг) — услышала вздох. Такой вздох, который копится годами. Который человек держит внутри, как держит воздух под водой, пока лёгкие не начинают гореть, пока не надо выпустить всё это наружу или утонуть.

Он обнял меня. Обеими руками. Крепко. Молча.

И мы стояли там — я не знаю, сколько, минуту или три минуты, или вечность — среди камня, среди имён, среди тех, кто давно уже молчит.

Снег падал.

Кресты стояли.

И где-то между ними — между камнем и камнем, между именем и именем, между одним тире и другим — начиналось что-то. Что-то, чему я не знала названия. Может быть, конец чего-то; может быть, начало. Может быть, оба одновременно.

Но я уже не могла — не хотела — отпустить.

Артём Павлович потянулся к выключателю — вот это дневной свет уходит, жёсткий такой, при нём всё становится как в операционной. Хотя это операционная и есть. Только здесь не спешат.

Настольная, латунь, зелёный абажур. Купил её когда-то, в девятом году, на барахолке. Свет от неё совсем другой — мягкий, тёплый. При такой лампе секционный зал превращается. Мастерская, да. Вот именно. Кабинет — это красивое слово, но врать себе он не любил. Руками работает, штучная работа — значит, мастерская. Просто.

Щёлчок. Чайник.

Зелёный с жасмином. Пакетированный, «Greenfield», бренд какой-то. Никогда кофе — от кофе пальцы вибрируют, полмиллиметра, мелочь, но он считал это недопустимым. Не потому, что мёртвых это волнует — мёртвые не волнуются ничем. Просто работа должна быть чистой. Точной. Уважение, вот как он это называл; хотя Лена — его бывшая — слово выбирала другое. Помешательство. Лена вообще часто переводила его слова на свой язык.

Кружка белая, надпись «Лучший папа» — подарок от Насти, какой-то день, давно забытый год. Настя сейчас в Праге. Звонит по воскресеньям, когда вспомнит. Или не вспомнит.

Колонка включилась. Синатра. «Strangers in the Night». Не фанат, просто один раз включил — и оказалось правильным. Мягкий голос, ритм неторопливый. Для работы руками — подходит.

*Strangers in the night, exchanging glances...*

Перчатки. Dermagrip, нитриловые, размер L. Только Dermagrip — Benovy скрипят противно по стали, и этот звук, мать его... Двадцать семь лет в деле, а привыкнуть не смог. Как пенопласт по стеклу. Ноготь по доске, школьной. Нет.

На столе мужчина.

Сорок, может сорок пять — без документов, из лесополосы у объездной. Три ранения. Артём посмотрел, как шахматист глазом скользит по чужой доске в кафе, и отметил механически: нож с односторонней заточкой, клинок около двенадцати сантиметров, удары сверху, правой рукой, без раздумий. Знал, куда. Или просто повезло трижды подряд — такое бывает, только редко.

Чай горчит. Нормально.

Y-образный разрез. От ключиц вниз — движение одно, плавное, непрерывное, скальпель не отрывается от кожи. Двадцать семь лет — и рука помнит. Как пианист аккорд берёт, не глядя, не думая. Мышечная память. Это слово он не любил, но оно подходило.

Печень — предполагал правильно — мягкая, жёлтые включения. Стеатоз. Здесь в районе всегда алкоголь. Диктовал в диктофон, старый, на «Олимпус», ровный голос, как в школе учили: «Рана номер один, колото-резаная, в проекции четвёртого межреберья, края ровные, длина двадцать два миллиметра, края...»

Остановился.

Ровные.

Придвинул лампу. Наклонился почти лбом к абажуру, зелёному.

Оченьровные. Без зазубрин, без «хвостика» — того срыва, когда клинок вытаскивают под углом. Кто бьёт в живого, оставляет хвостик. Рука дёргается от отдачи, от того, что человек дёргается. Всегда. Или почти всегда.

Кроме когда бьющий точно знает, что делает.

Отпил остывший чай. Жасмин почти не чувствовался — призрак запаха.

Морфология раневого канала — слово из учебника, потому что из учебника это. Но двадцать семь лет и несколько тысяч тел превращают учебник в каталог. Личный. Ящики с карточками — открываешь нужный, достаёшь. Этот ровный край лежал в ящике: «Медицинское образование. Хирург. Мясник. Или...»

Дамер.

Хмыкнул про себя — вслух разговаривать было уже за гранью; хотя, ладно, иногда разговаривал, но это другое. Джеффри Дамер, Милуокский, семнадцать жертв. Его раны тоже были аккуратными. Дамер медицины не изучал, но процесс любил. С тщанием. Почти — слово это Артём не любил, но оно точное — почти с профессионализмом.

В Саратове, лет десять назад, доклад делал — раневая баллистика. Упомянул Дамера. Потом в курилке коллега из Воронежа, толстый, красный, пахущий дешёвыми сигаретами, спросил: «Ты восхищаешься им?» Нет. Анализировал. Но объяснять было бесполезно — люди слышат «маньяк» и дальше уже ничего не слышат.

*...wondering in the night, what were the chances...*

Вторая рана.

Таже картина. Вход ровный, канал чистый, и — Артём нахмурился — интервал. Между первой и второй: восемь сантиметров. Между второй и третьей — восемь. Измерил трижды. Линейкой, потом штангенциркулем. Восемь и восемь. Не приблизительно. Точно.

Это было неправильно.

Не странно — странно это когда свет гаснет. Странно это проводка, мерцание. Неправильно — это другое. Человек с ножом не выдерживает расстояние. Даже специалист, даже мясник со стажем. Никто не бьёт по линейке. Только тот, кто точность не выбирает, а живёт в ней. Рефлекс. Привычка.

Мышечная память.

Отпрямился. Потёр переносицу — под очками там кожа красная. Кружку поставил на стол, промахнулся; чай брызнул на протокол, жасминовое пятно расползлось по строчке про причину смерти. Не заметил.

Потому что вспомнил.

Методичку. Свою. Писал её три года — три, боже мой, три года — и так и не опубликовал. Москвич-рецензент завернул: слишком подробно, даёте инструкцию, а не анализ. В четвёртой главе — «Оптимальная геометрия секционного доступа» — описывал идеальный разрез. Ровный край. Перпендикулярный вход. И — помнил отчётливо, как помнят запах первой сигареты — оптимальное расстояние между контрольными точками.

Восемь сантиметров.

Черновик лежал на его компьютере. В папке «Методичка», на столе, без пароля. Кому нужны файлы районного судмедэксперта? Мишка — Михаил Андреевич, двадцать восемь, ассистент — сидел за компьютером каждый день. Читал. Спрашивал. Интересовался.

Мишка ушёл в двадцать третьем. Весной.

Куда ушёл — говорил, точно говорил. Краснодар? Казань? Что-то на «К». Может, и не на «К». Чёрт, не помнит.

Открыл журнал — толстый, прошнурованный. Полистал назад. Пальцы мокрые в перчатке, которую забыл с левой снять, оставляли пятна. Номер 318, двадцать третий: мужчина, пятидесяти, лесополоса, края ровные, нападавший предположительно подготовлен медицински. Номер 412, двадцать четвёртый: женщина, тридцать четыре, лесопарк. Ровные края снова. Номер 87, двадцать пятый: мужчина, шестьдесят два, пустырь за гаражами.

Четыре. За три года четыре с одинаковым почерком. С его восьмью сантиметрами, с его перпендикулярным входом. Он вскрывал каждое. И аккуратно записывал в протокол: ровные края, анатомически грамотно.

Ни один раз — ни разу, проклятье — не сложил их вместе.

Синатра допел. Секунда молчания, и начало снова. На повторе. Артём всегда повтор ставил.

*Strangers in the night, exchanging glances...*

Стоит над пятым телом и не думает о том — нет, пытается не думать — о том, что его руки, его методичка, его восемь сантиметров...

Бред. Мишка. Это Мишка прочитал, Мишка уехал неизвестно куда, Мишка...

А если не Мишка?

Посмотрел на руки. Левая в перчатке, в чужой крови. Правая голая, бледная, мозоль на указательном от скальпеля. Руки, которые помнят. Двадцать семь лет одно движение — плавное, непрерывное, без отрыва.

Попытался вспомнить вчера. Понедельник. Дома был или тут? Что ел? Чай пил?

Не помнит.

Нормально. В пятьдесят три забыть, что ел вчера — это нормально. Все забывают.

В коридоре скрипнуло.

Замер. Скальпель занесён, как на паузе.

Тишина.

Морг ночью — особая. Не отсутствие звука, а его отрицание. Здание молчит намеренно.

Шаг. Ещё. Подошва резиновая по плитке. К секционному. В час ночи.

Ложеный скальпель. Подошёл к двери. Закрыта, не заперта — замков нет во внутренних дверях морга. От кого запирать?

Шаги остановились.

Тень в щели — узкая, неподвижная, чуть влево. Кто-то стоит. Молчит.

*...two lonely people, we were two lonely people...*

Ручка. Дёрнулась вниз.

Не пошевелился. Смотрит, как ручка — старая, алюминиевая, царапина глубокая — медленно опускается.

И вот что было по-настоящему неправильно — неправильнее ровных краёв, неправильнее восьми сантиметров, неправильнее четырёх тел и пропавшего Мишки, которого никто не ищет:

Страха не было.

Никакого.

Стоит перед дверью, которая откроется, час ночи, пустой морг, рядом пятое тело, убитое по его методичке, — и только любопытство. Ровное, спокойное, профессиональное. Как перед очередным разрезом.

Дверь открылась.

Марат курил на балконе — дурная привычка, бесполезная в минус двадцать три, но казанская зима требовала ритуалов, иначе сойдешь с ума к февралю. Двор-колодец на Баумана выглядел сверху как операционная рана: желтый свет подъездов, черный провал арки, красная вывеска круглосуточной аптеки «Будь здоров» (ирония в три утра ощущалась особенно).

Она появилась из ниоткуда.

Просто сидела на перилах его балкона, на седьмом этаже, свесив ноги над пропастью — в тонком платье, без обуви, и снег таял на ее плечах, не успевая долететь. Марат уронил сигарету. Она упала между прутьями решетки вниз, во двор, и он машинально проследил за огоньком — оранжевая точка, кувырок, темнота — а когда поднял глаза, женщина смотрела на него.

— Ты не кричишь, — сказала она. Голос был низкий; с хрипотцой, как у тех, кто долго молчал или долго плакал.

— А ты не падаешь, — ответил Марат, и это прозвучало глупее, чем он рассчитывал.

Она улыбнулась. Зубы белые, ровные, чуть слишком острые клыки — или ему мерещилось. В Казани зимой мерещится всякое. Его дед рассказывал, что на Кабане в метель видел женщину без лица, но дед пил «Агидель» стаканами и верить ему было нельзя. Или можно. Кто знает.

Марат открыл балконную дверь шире.

— Зайдешь?

Она зашла.

***

Ее звали Аиша. По крайней мере так она представилась, и Марат не стал уточнять, как не стал уточнять, каким образом она оказалась на его балконе на седьмом этаже дома без пожарной лестницы. Были вопросы, ответы на которые он не хотел знать.

Она сидела в его кресле — том самом, продавленном, с протертой обивкой, которое он таскал за собой три переезда — и пила чай из его кружки с логотипом казанского IT-форума. Мокрые следы от ее босых ног на ламинате уже подсыхали. Марат заметил, что следы были теплыми. Он наступил на один случайно — пол грел, как будто под ним проходила труба. Но трубы там не было; он сам делал ремонт, знал каждый провод.

Аиша. Черты — не славянские и не совсем татарские; что-то между, или поверх, или вообще из другого каталога. Скулы высокие, глаза темные с оттенком, который Марат не смог определить: карий? Янтарный? В какой-то момент — когда она повернулась к окну — ему показалось, что зрачки отражают свет, как у кошки. Просто угол. Просто свет. Он программист, он верит в объяснения.

— Ты архитектор? — спросила Аиша, глядя на его стену.

Стена была увешана фотографиями казанских зданий. Не туристическими, нет — Марат снимал изнанку: чердаки, подвалы, дворы-колодцы, расколотые фасады на Профсоюзной, заброшенный завод на Портовой. Хобби, граничащее с одержимостью.

— Программист. Здания — это так. Хожу, снимаю.

— Ты их любишь, — сказала она. Не вопрос.

— Дома не предают, — ляпнул Марат и тут же пожалел, потому что фраза была из тех, которые произносят подвыпившие мужчины за тридцать после неудачного развода, а он был трезвым мужчиной тридцати двух лет после неудачного развода, и это было еще хуже.

Аиша не засмеялась. Она посмотрела на него так, как люди не смотрят на знакомых трех минут. В ее взгляде было что-то голое — не в пошлом смысле, а в анатомическом: как будто она видела его без кожи, без мышц, до самого скелета, до той штуки внутри, которая ноет по ночам, когда не помогает ни работа, ни сигареты, ни фотографии чужих руин.

— Я знаю, — сказала она.

***

Она уснула в его постели. Не потому что — нет. Просто Марат уступил, а сам лег на диван. Джентльмен. Идиот. Одно другому не мешает.

Он лежал и слушал. За стеной — ничего. Аиша не храпела, не ворочалась, не дышала... или дышала так тихо, что он не мог уловить. В какой-то момент Марат встал и подошел к двери спальни. Приоткрыл. Полоска света из коридора легла на кровать, на ее спину.

Шрамы.

Два. Вдоль лопаток. Параллельные, грубые, вспухшие, как после ожога третьей степени. Платье сползло в сторону, и Марат увидел: от шрамов расходились тонкие линии — капилляры? татуировки? — образуя рисунок, который при должном воображении можно было принять за... ну, за контур сложенных крыльев. При должном воображении.

Марат закрыл дверь. Сел на пол в коридоре. Посидел.

Потом достал телефон и загуглил: «шрамы лопатки крылья мифология».

Гугл выдал форум реконструкторов, статью о крылатых гениях в шумерской иконографии и рекламу клиники лазерного удаления рубцов.

Бесполезно.

***

Утро. Казань за окном — белая и безжалостная, минус двадцать пять, солнце как операционная лампа. Аиша стояла у окна и смотрела на Кремль — белокаменные стены, бирюзовые купола Кул-Шарифа, наклонная Сююмбике — и ее лицо было таким, какое бывает у людей перед эмиграцией. Тоска, перемешанная с чем-то вроде голода.

— Красивый город, — сказала она.
— Ты раньше здесь не была?
— Была. Давно. Когда стен еще не было.

Марат решил, что она имеет в виду какие-то другие стены. Реконструкцию. Реставрацию. Что-нибудь разумное.

Они вышли. Он не планировал — просто обувал ботинки и вдруг обнаружил, что ищет для нее теплые вещи: свитер, шарф, ботинки бывшей жены (Ленка забрала кота, но оставила полшкафа — логика расставания). Аиша приняла все молча. Свитер был ей велик, и из-под манжет торчали только кончики пальцев, и Марат подумал — идиотская мысль — что она похожа на ребенка. Потом она подняла глаза, и нет. Не ребенка. В этих глазах были столетия.

Они шли по Баумана — пешеходная, полупустая в будний морозный день, с обледенелыми фонарями и запахом беляшей из «Дом чая». Аиша трогала стены домов — именно трогала, ладонью, будто считывала что-то — и каждый раз чуть задерживалась. У здания бывшего «Восточного клуба» она остановилась надолго.

— Тут была музыка, — сказала она.
— Тут сейчас кофейня.
— Нет. Другая музыка. Старая.

Ее пальцы на кирпичной кладке. Мороз. Пар от дыхания. Марат стоял рядом — слишком близко; он это понимал, но не отодвигался. От нее пахло чем-то, чему он не мог дать название: не духи, не мыло, не мороз — что-то сухое, горячее, как нагретый песок. Запах, от которого першит в горле и хочется ближе.

— Аиша.
— Да.
— Ты упала?

Она убрала руку от стены. Посмотрела вверх — на серое казанское небо, плоское, как потолок.

— Меня столкнули.

— За что?

Она повернулась к нему, и расстояние между ними схлопнулось до сантиметров; Марат не понял, кто шагнул — он или она, — и ее губы были близко, обветренные, с трещинкой на нижней, и от ее кожи шел жар, невозможный для минус двадцати пяти.

— За то, что я посмотрела вниз, — прошептала Аиша. — На вас. На этот ваш мир. На фонари, и снег, и дым из труб, и людей, которые курят на балконах в три часа ночи и фотографируют дома, потому что дома не предают.

Ее ладонь легла на его грудь. Через свитер, через куртку, через все — Марат почувствовал жар. Такой, от которого не отдергиваешься. Такой, к которому прижимаешься.

— Мне нельзя оставаться, — сказала она.

— Я знаю, — соврал Марат.

— Нет. Не знаешь. Когда я уйду — а я уйду, потому что шрамы заживают, и это значит, что они отрастают — ты не будешь помнить моего лица. Только тепло. Только запах. Только ощущение, что на твоем балконе кто-то был.

***

Она исчезла на третью ночь. Марат проснулся от холода: балконная дверь была распахнута, и на полу, ровно посередине между комнатой и балконом, лежало перо. Темное, почти черное, с красноватым отливом — как будто его подержали над огнем, но не дали сгореть.

Марат поднял его.

Теплое.

Он вышел на балкон. Двор-колодец, желтый свет, красная вывеска аптеки. Все как всегда. Кот с первого этажа — серый, драный, с вечно прищуренным левым глазом — сидел на подоконнике напротив и смотрел вверх, на казанское небо.

Марат тоже посмотрел.

Среди облаков — на секунду, не дольше — он увидел провал. Не дыру, не просвет, а именно провал — как будто кто-то отодвинул небо, как штору, и за ним было что-то, от чего глаза слезились и в груди делалось горячо.

Потом провал затянулся.

Марат стоял на балконе, в одних трусах, в минус двадцать пять, и сжимал в руке перо. Он не помнил ее лица — Аиша не соврала. Но помнил жар. Помнил запах нагретого песка. Помнил, как она сказала: «Дома не предают», — и что это были его слова, а не ее, но в ее голосе они звучали иначе.

Он закурил.

Перо лежало на кухонном столе и не остывало до весны.

Антон купил квартиру на вторичке — дёшево, срочная продажа. Район так себе. Зато метро рядом, потолки три двадцать, балкон выходит во двор, а не на проспект. Риелтор почему-то торопился. Документы оформили за неделю.

Прежние хозяева оставили мебель. И посуду. И одежду в шкафах — мужскую, женскую, аккуратно развешенную, как будто люди вышли на минуту и вот, забыли, что они тут жили. Антон позвонил риелтору, спросил: может, забрать их вещи? Риелтор ответил — выбрасывайте, им не нужно, не приезжали за это время, значит и не нужно. Голос у него был торопливый, какой-то скользкий; Антон подумал про мыло в чужой ванной, почему-то это сравнение первым пришло в голову.

Выбросил почти всё. Мебель — на помойку, она была древняя. Одежда — в контейнер благотворительности. Посуду оставил. Лень было покупать новую, и вообще, посуда посуде рознь, может быть, эта неплохая.

И фотографию.

Она висела в коридоре, над тумбочкой для обуви. Чёрно-белый снимок; рамка деревянная, потемневшая, как долго она тут висела. Групповой портрет: человек двадцать стоят перед зданием — то ли школа, то ли больница, окна большие, полукруглые такие. Люди одеты странно. Не то чтобы старомодно; Антон мод не разбирал. Но как-то не так, вот. Одинаково. Все в тёмном. Женщины в платках. Мужчины — улыбаются? Нет. Без улыбок.

Он захотел снять фотографию.

Рамка не снималась.

Ничего не вышло. Антон потянул — держится, прилипла что ли. Поддел отвёрткой — штукатурка посыпалась, кусок обоев отошёл, а рамка остаётся на месте, наглая такая. Поддел сильнее, отковырял прилично, и вот — под штукатуркой ещё одна рамка. Вернее, продолжение. Как будто фотография не повешена, а вмурована. Вросла в стену.

Антон инженер, рационалист. В бога не верит, в чёрта тоже; максимум верит в бюрократию. Решил: предыдущие хозяева зачем-то вмуровали, может там тайник, может просто дурацкий дизайнерский приём, который казался им хорошей идеей в два часа ночи. Оставил фотографию и замазал штукатурку белилами.

Три дня жил нормально.

На четвёртый — заметил.

Людей стало девятнадцать.

Е раньше не считал, зачем? Но теперь подошёл, остановился. Посчитал. Девятнадцать. В крайнем ряду справа пробел — пустое место между женщиной в платке и мужчиной в пиджаке. Кто-то стоял, потом ушёл. Фотография цельная, следов ретуши нет; Антон светил фонариком — ни склеек, ни замазки, ничего.

Подумал: ну, может, их и было девятнадцать, а я ошибся. Считать до двадцати он умел, но спорить с собственной памятью — занятие бессмысленное. Зачем ей верить?

Через неделю стало восемнадцать.

Вот тут Антон напрягся.

Больше чем напрягся. Стоит перед фотографией с кружкой чая (чай давно холодный; впрочем, горячим был — мягко сказать — дрянной; Антон не умел заваривать), пялится. Восемнадцать. Два пробела теперь. Справа один, слева один. Две дыры в групповом портрете, как выбитые зубы, да.

Сфотографировал на телефон. Пересчитал по фото. Восемнадцать.

Следующим утром открыл в телефоне — восемнадцать. Подошёл к стене — семнадцать.

«Ладно, — сказал вслух, — ладно.»

Не знал, кому говорит и что именно обозначает это «ладно», но по груди разлилось облегчение. Ненадолго.

Начал считать каждый день. Записывал в блокнот, как полный идиот; как герой фильма, который ещё не смекнул, что он герой.

Семнадцать. Шестнадцать. Пятнадцать.

Минус один каждый день.

Исчезали без логики: то с краю, то из середины, в животе как-то вздрагивало. Фотография перестраивалась — оставшиеся смещались, заполняли пробелы, как будто никого и не стояло. Но лица не меняются, одни и те же лица, только теснее друг к другу, ближе.

Попробовал закрасить. Купил краску белую, кисть. Нанёс слой толстый. Высохла. Утром проступила сквозь краску, как будто её и не было, чистая такая, чёткая, как новая.

Двенадцать.

Позвонил риелтору. Номер не обслуживается. Нашёл агентство — закрыто, на двери объявление «Переехали», нового адреса нет. Пробил хозяев через Росреестр — выписка пришла, имена есть, а телефонов нет, адреса — не указаны.

Девять.

Перестал ночевать в квартире. Спал у друга, потом у родителей, потом в хостеле. Приходил только утром — проверить. Считал. Записывал в тот же блокнот.

Семь. Пять. Четыре.

Три на фотографии. Стоят перед зданием — школа там или больница, неважно. Женщина в платке, мужчина в пиджаке, и между ними кто-то совсем маленький; ребёнок, кажется. Или не ребёнок; масштаб странный, может человек дальше стоит от камеры.

Два.

Один.

Вчера остался один. Мужчина. Стоит в центре перед зданием, один такой. Лицо — размытое, как будто пошевелился при съёмке. Или не совсем лицо.

Антон долго смотрел. Долго.

Потом понял.

Мужчина на фотографии одет точно как он. Те же джинсы. Та же серая толстовка с капюшоном. Те же кроссовки — белые, с чёрной полосой. Антон купил их в прошлом месяце.

Посмотрел на собственные ноги.

Посмотрел на фотографию.

Мужчина на снимке повёрнут иначе, чем была секунду назад его голова. На три градуса, что ли. В сторону Антона. Как будто он тоже смотрит.

Сегодня не пошёл проверять.

Сидит в хостеле, третий ярус, жуёт пиццу холодную и думает: если завтра на фотографии никого не останется — что? Последний ушёл?

Или последний пришёл?