Лента контента

Уж солнце клонится к покою,
уж тени делаются длинней,
и небо темною грядою
плывет над нивою моей.

И где-то там, в немой пустыне
надзвездных, недоступных сфер,
уже готовится отныне
грозы вечернейшей размер.

Еще тиха земная нива,
еще дрожит в траве пчела, —
но вот, прорвавши молчаливо,
перуна первая стрела!

И все проснулось, все взыграло:
и дол, и горный окоем,
и лес шумит, как Божье жало,
и мчится туча напролом.

О, как мне дорог час сей странный,
когда природа, как дитя,
сама себе еще нежданна,
дрожит и плачет, не шутя!

Как будто кто-то ей промолвил
немое, страшное «пора», —
и вот она, простая кровля,
дрожит от ливня до утра.

И человек, ничтожный, малый,
стоит у темного окна,
и мнит — то времени начало,
то бездна та, что в нем дана.

И слушает, как небо дышит,
как гром перекликает гром,
и в каждом отзвуке он слышит
себя — и тоже о своем.

О, мирозданье! Ты не внове
мне говоришь свои слова, —
и я, дрожа на смутном слове,
живу — пока земля жива.

Шарманка во дворе. Опять.
Тот самый вальс — больной, протертый.
И не дослушать, не сбежать,
и не понять — живой ли, мертвый.

Кружится воздух голубой,
кружится пыль над мостовою,
и слышен в музыке — отбой,
и слышен в музыке — конвои.

Как будто кто-то под рукой
вертит — не ручку, а судьбину,
и я качаюсь над строкой,
как над водою — мандолина.

Кто этот старый человек?
Кто этот ангел подаянья?
Его лицо — растаял снег,
его глаза — обетованье.

Я дам ему свой медный грош,
я дам ему свое участье, —
а он мне музыкою — нож,
а он мне музыкою — счастье.

И долго после, до зари,
когда умолкнут все шарманки,
я буду слышать — повтори,
я буду слышать — спозаранку.

И та же боль, и та же грусть,
и тот же вальс — на ноту тише.
Я этой музыкой больна.
Я этой музыкой дышу.

О, кто бы знал, как тяжело
уйти от собственного эха,
когда уже совсем светло,
а в горле — каменное «не до».

Не зови меня — я не отзовусь,
не ищи — не найдешь под луной.
Я — последняя, поздняя грусть,
я — последний дымок надо мной.

Между нами — рассветы и сны,
между нами — морей полоса.
Я тебе — ни сестра, ни жены, —
чей-то чей-то далекий «вчера».

Ты — мой берег. А я — твой отлив.
Ты — мой полдень. А я — твой закат.
Я тебе — как заброшенный миф,
как забытый в столе циферблат.

Не зови. Не ищи. Не пиши.
Я ушла за пределы письма —
в те края, где не платят за ширь,
где не просят прощенья — сама.

Где ни даты, ни дня, ни числа,
где не вяжут ни рук, ни имен,
где никто не окликнет — ушла,
ушла — и стихает мой звон.

Был — и нет. Был — и канул, как стон.
Был — да выкипел весь до глотка.
Я тебе — мой последний поклон,
мой последний — навылет — звонок.

Не зови — это слово как нож,
не зови — это слово как соль.
Ты и сам, может быть, и поймешь:
не беда расставанье, а боль —

та, что после, та, что вдогон,
та, что в горле — годами — комком.
Я — твой стук в запертое окно.
Я — твой шаг под чужим козырьком.

Эй!
Площадь —
брусчатая,
каменная,
гудит подо мной
миллионом подошв.
Тротуары — растянутые
жилы рваные,
а у фонарей
железный
грозный
рост.

Я —
один из тысяч,
винтик,
заклепка,
шестерня в часах
городского нутра.
Но во мне —
взрывается
каждая клетка,
как граната,
которой —
давно уж пора!

Город!
Ты —
мой кузнечный молот,
ты —
моя наковальня,
моя руда.
Я тобою
выкован,
обуглен,
расколот,
и в груди гудит
телеграфом
провода.

Слышишь?
Это —
не сердце.
Это — турбина.
Это — пар под крышкой,
готовый взреветь.
Я кричу
в твою
бетонную спину:
дай мне —
либо площадь,
либо смерть!

Дай мне трибуну,
железную,
ржавую,
дай мне —
голос,
чтоб тысячи
оглохли в крик!
Я не стану
шептать
полупраздную,
полусобственную правду
в воротник.

Эй, прохожий!
Ты —
что,
оглох?
ты — слепой?
Видишь:
надо мной
восходит
горящее знамя!
Это — я.
Это — мы.
Это — наш
проливной,
не дождем —
а гневом
пролившийся
пламень.

Площадь —
тесна!
Раздвиньте
кварталы!
Я —
распирающий
грудью
ваш чугунный покой.
Я —
последний поэт
из последней заставы,
встающий
с брусчатки
в небо
ногой.

Фонарь горит у переезда,
и рельсы стынут в полусне.
И кто-то — может быть, невеста —
стоит и машет в стороне.

Туман над насыпью клубится,
и семафор глядит в упор.
Лицо ее — двойник, провидица,
и невозможен разговор.

Я шел сюда. Я знал дорогу.
Я — может быть — ее жених.
Но поезд тронулся. По срокам —
по тем, неведомым, глухим, —

я должен был остаться дома,
не выходить, не приезжать.
А вышло — поле, мгла, солома,
и эта женщина опять.

Кто ты? — спросил я еле слышно,
и ветер выхватил слова.
Она качнулась, словно вишня,
кивнула — будто бы жива.

И в этот миг — гудок протяжный,
и пар клубится по росе.
И я — растерянный, бумажный —
стою на брошенной версте.

Горит фонарь. Темнеют шпалы.
Далекий лес — лиловый, злой.
И — не она. И не бывало.
И только мокрый ветер — мой.

И только в памяти, как клавиш
дрожащий звук, — ее рука.
Ты не уйдешь. Ты не оставишь.
Ты — мой фонарь. Моя тоска.

И снова — рельсы, и томленье,
и семафор глядит в туман.
Какое странное смятенье,
какой непрожитый обман...

А может, все еще начнется,
и я вернусь — и буду ждать,
пока последний поезд тронется
и перестанет уезжать.

И вот уже не плач — а оттепель,
не крик грачей — а тихий гул,
и кто-то форточку наотмашь
открыл — и мартом потянул.

С карнизов — каплет. Звон по жести.
По желобам — взахлеб, взахлеб.
И дворник, сгорбившись от чести,
соленый лед скребет у троп.

Достать бы зонт. Да черт с ним, с зонтом —
пускай прошьет меня насквозь
этот насыщенный озоном,
сырой, разболтанный авось.

И снова — пролетка, гривенник медный,
и кучер, харкнувший в кашне,
и переулок — узкий, бледный,
как подоконник по весне.

Там, за углом, в подъезде гулком,
где штукатурка — словно мел,
я слышал: кто-то с переулка
про Блока шепотом гремел.

А может, мне приснилось это.
А может — мартовский разлив
донес обрывок чьих-то лет,
чужую строчку обронив.

Не разберешь. Да и не надо.
Пусть остается как пришло —
как тень от вербного парада,
как на ладони — тяжело

и невесомо одновременно
первоапрельская листва
(хоть до апреля — три недели,
но ей-то — что? Она — жива).

Жива, как мокрая собака,
как папироса на снегу,
как та невидимая драка
двух воробьев на берегу

растаявшей до дна канавы,
где плавает носок газет —
и нет в нем ни хулы, ни славы,
и правды нет. И лжи — тоже нет.

Есть только этот гул, и звоны,
и плеск, и шорох, и капель,
и небо — серое, как лоно
еще не вылупленных недель.

И если плакать — так о марте.
Писать — о марте, о, о, о —
на промокашке, на конверте,
на чем угодно. Все равно.

Все впишется. Все перельется
из февраля — в его сестру,
и все, что в марте остается, —
дописывать не по перу,

а по руке, по глупой жилке,
по темной венке у виска,
по той непрошенной ухмылке,
с которой смотрит свысока

на нас — поэтов недопетых,
на наши лужи и грачей,
на нашу слякоть, наше лето,
на нашу горечь и качель —

сам март. Бесстыжий, разноглазый,
с капелью в каждом рукаве.
Он нас не выслушал ни разу.
Но мы пишем. И он — живет.

Я раковина без жемчужин,
я дом, где не бывал жилец,
и мне рассвет уже не нужен —
я сам себе и шум, и жнец.

Кто положил меня на отмель,
кто гул вселенной в горло влил?
Я — выпуклая, темная подробность
того, что кто-то говорил

и не договорил. Над крышами
плывет латунная заря,
и воздух — будто кем-то слышанный,
но не дослушанный — горя

невидимым, прозрачным жаром,
стоит, как столп, как тишина
над крымским каменистым шаром,
где вечность каждому дана

по горсти — соли, света, гула.
И я беру свою. Беру.
И ничего не обмануло —
ни море с вечера к утру,

ни птица, павшая на палубу,
ни корабельная труба,
ни ласточка, что в горле плакала,
когда ломалась мне судьба.

О, как тяжел мой легкий короб!
Как узок мой широкий вход!
Я — гул, я — выдох, я — за коробом
еще не сказанных длиннот.

Приблизь меня к губам, прохожий,
дыши в меня — и ты поймешь:
я — речь, на раковину похожая,
и звук во мне — не мой. Чужой.

И оттого — родней и горше,
и оттого — звончей и злей.
Я — пустота. Но ты не больше,
чем шум прилива в горле ей.

И если кто-нибудь однажды
меня поднимет, и к виску
прижмет — он не услышит жажды,
он не услышит и тоску,

а только — медленное, длинное,
как выдох мраморных колонн,
как море, ставшее единственным,
как небо — в которое влюблен

тот, кто его уже не видит.
И это — больше, чем ответ.
И это — то, что не обидит
ни мертвых, ни живых. Ни свет

не обличит, ни мрак не спрячет.
Я — раковина. Я — простой
изгиб, в котором кто-то плачет,
и этот кто-то — голос мой.

Из оригинала Анны Ахматовой «Песня последней встречи»:

«Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.
<...>
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.»

* * *

И теперь, если ветер осенний
вдруг качнет обнаженный плетень,
я считаю все те же ступени —
их по-прежнему три. Только тень

стала гуще, и дом опустелый
смотрит черными окнами в сад.
Я на левую руку, несмело,
надеваю перчатку — назад,

как тогда, все перепутав со страху...
Только некому больше шептать
«Умри со мною». И тянет к оврагу,
и нельзя ни вернуть, ни догнать.

Это — после последней той встречи.
Это — память, и ей не перечь.
Догорели бесслезные свечи.
А казалось — им вечно гореть.