Лента контента

Покой пришёл не сразу. Сначала — звук. Или, вернее, его отсутствие.

Мастер стоял на пороге дома — того самого, обещанного, — и слушал тишину. Она была густой, как варенье из чёрной вишни, и столь же приторной. Маргарита где-то позади перебирала струны клавесина, который появился здесь неизвестно откуда. Впрочем, здесь всё появлялось неизвестно откуда.

Дом был именно таким, каким он его себе представлял, — и это-то настораживало. Венецианские окна, вьющийся виноград, свечи, которые не гасли и не оплывали. Вишнёвый сад за оградой. Тропинка, вымощенная камнем. Всё на месте, всё безупречно, и от этой безупречности хотелось выть.

— Тебе не кажется... — начал он, обращаясь к Маргарите, но не закончил.

Она обернулась. Лицо её было спокойным, и именно это спокойствие — не умиротворение, нет, а какая-то стеклянная неподвижность — заставило его замолчать.

— Что?

— Нет. Ничего.

Он вышел в сад. Вишни цвели — или всё ещё цвели, или уже снова цвели, потому что времени здесь не было. Не в том возвышенном смысле, в каком поэты говорят о вечности, а в самом буквальном: часов не существовало, солнце не двигалось, тени не менялись. Он засыпал и просыпался, но не мог сказать — прошёл час или столетие.

Поначалу это казалось благодатью.

Мастер сел за стол. Перед ним лежали чистые листы — прекрасная бумага, плотная, чуть желтоватая, какую он любил. Перо — именно такое, каким он писал свой роман о Понтии Пилате. Всё готово, всё ждёт.

Он просидел — сколько? Он не знал. Перо оставалось сухим.

Дело не в том, что мысли не приходили. Они приходили — стройные, ясные, отточенные до блеска. Но в них не было той занозы, того раздражающего несовершенства, которое заставляет писателя марать бумагу. Всё, что он мог написать здесь, было уже совершенным в замысле — и потому мёртвым. Безупречность убивает текст вернее любой цензуры.

Он вспомнил подвал на Арбате. Запах сырости, скрип половиц, неровный свет лампады, падающий на рукопись косо, нехорошо. Вспомнил, как строчки шли криво, как он зачёркивал и начинал заново, как ненавидел написанное утром и влюблялся в него к вечеру. Там была борьба. Там была жизнь. Здесь — ни того, ни другого.

— Ты опять не пишешь, — сказала Маргарита. Она стояла в дверях, и свет обрисовывал её фигуру так красиво, что казалось постановкой.

— Зачем? Для кого? — он обвёл рукой пустую комнату. — Здесь нет читателей. Нет критиков. Нет даже Латунского, чтоб ему провалиться.

Маргарита подошла и села рядом. Тихо. В этом мире не нужно было отвечать — каждый и без слов знал, что чувствует другой. Это тоже поначалу казалось благодатью. Теперь — проклятием.

Мастер поднялся и пошёл по тропинке. Сад был бесконечен — или, точнее, конечен, но его границы ускользали, как горизонт ускользает от путника в пустыне. Вишни цвели. Ветер дул ровно. Всё было прекрасно, и ничего — ровным счётом ничего — не менялось.

У ограды он остановился. За ней — он знал это — начиналось ничто. Не тьма, не пустота, не хаос — именно ничто, абсолютное и непоколебимое. Он уже пробовал перелезть через ограду. Один раз. Или десять. Или сто — кто считает, когда времени нет? Каждый раз он обнаруживал себя снова у порога дома. Маргарита встречала его, улыбалась, говорила о клавесине.

Покой. Ему обещали покой. Он сам просил.

Иногда — если уместно это слово — ему мерещились голоса. Далёкие, путаные, как помехи в радиоприёмнике. Голоса тех, кто остался там, в Москве: безумной, грязной, невозможной, живой. Где Берлиозу отрезало голову трамваем, где Никанор Иванович метался в бреду, где коты ездили в трамваях, а домоуправы превращались в борова. Он скучал по этому миру. Невыносимо.

— Мастер, — позвала Маргарита однажды (хотя «однажды» здесь не имело никакого смысла). В её голосе дрожало нечто, чего он не слышал давно. — Я нашла дверь.

Он обернулся. Впервые за всё это не-время в глазах её блеснуло живое — не покой, не стеклянная ясность. Страх. Настоящий, человеческий, горячий страх.

— Какую дверь? Где?

— Под домом. Там подвал — ты знал? Я случайно... ковёр отодвинулся, и под ним — люк.

Он не знал. Или знал и забыл. Или подвал появился только сейчас, потому что этот мир умел перестраиваться, подлаживаясь — под что? Под желания? Под отчаяние?

Они спустились вместе. Ступени скрипели — первый живой звук за вечность. Подвал пах сыростью и землёй, и от этого запаха у Мастера защемило в груди, потому что так пахло в его арбатском подвале. Дверь стояла у дальней стены — старая, деревянная, с кованой ручкой, покрытой патиной. За ней — он чувствовал — было не ничто. За ней было что-то. Пульсирующее, неровное, опасное.

Маргарита взяла его за руку. Пальцы её были холодными — первый холод в мире вечного тепла.

— Если мы откроем, — сказал Мастер, — покой закончится.

— Да.

— Может стать хуже. Гораздо хуже, чем было.

— Может.

— Это может быть ловушка. Последняя шутка мессира.

Маргарита посмотрела на него — тем самым взглядом, каким смотрела тогда, весной, на Тверской, с жёлтыми цветами в руках, — и сказала тихо:

— А может быть, это выход.

Мастер положил ладонь на ручку. Металл обжёг холодом — и в этом ожоге было больше жизни, чем во всей вечности покоя.

Он повернул ручку. Дверь поддалась с протяжным скрипом, и из щели хлынул свет — рваный, нечистый, дрожащий, как пламя свечи на сквозняке.

Свет живого мира.