Твоя книга за вечер

Кимжа спала так, как умеют спать только северные деревни — глубоко, без снов, укрывшись снегом до самых печных труб. Серафима Егоровна не спала. Она никогда толком не спала в полнолуние: свет лез в окна, теплый и наглый, шарил по половицам, будил кота. А в ту ночь в стекло кто-то постучал. Тихо. Три раза. И это был не ветер — ветер стучит иначе, торопливо, как чужой человек. Этот стук был вежливый. Уставший. Будто гость шел долго и уже не надеялся, что ему откроют.

К полуночи туман приходил в Кинерму, как приходят старые родственники — без стука, зато со своими правилами. Он ложился на озеро, подымался по банной тропке, заглядывал в окна изб. Собаки в такие часы не лаяли. Даже они понимали: пришло что-то, чему лаять неприлично. Груша не спала. Восьмой день у бабушки в деревне, а сон все не шел — упрямился, как теленок на веревке. Она лежала и слушала, как за печкой возится кто-то маленький. Мышь? Нет. Мыши так не вздыхают.

· Малая

Аптека на Серебрянке пахла ромашкой, спиртом и чужими болезнями. Инна Данилевич стояла за стеклом восьмой год и умела читать людей по покупкам вернее, чем цыганка по руке. Кто берет валерьянку — тот не спит. Кто берет бинты и йод третий раз за неделю — того дома бьют. А кто улыбается и берет все сразу — того бойся. Постоянный покупатель приходил по вторникам. Вежливый, в пальто из хорошей шерсти. Жена, говорил, прихворнула. И Инна собирала ему пакет — а потом однажды сложила покупки в уме и похолодела.

Струна не умеет врать. Металл честнее человека: где было холодно — скажет, где сыро — пожалуется, кто лапал его грязными пальцами — наябедничает. Викентий Павлович Гроздов слушал рояли сорок один год и людей давно разучился слушать. От людей шума много, а толку — с гулькин нос. Позвонили в среду. Голос гладкий, как леденец. Просили привести в порядок инструмент покойного — «Стейнвей», Заводская улица, дом с башенкой напротив бывшей чулочной фабрики. Саратов зимой пахнет углем и Волгой подо льдом. Викентий не знал еще, что рояль расскажет ему то, чего не сказал ни один свидетель.

Постапокалиптика · Малая