Твоя книга за вечер

Краска умирает медленнее человека, но все равно умирает. Я Глеб, реставратор, двенадцать лет живу во Флоренции, оживляю лица святых, которым пятьсот лет. Езжу и по виллам в холмах, где кипарисы стоят черными свечами. В ту ночь, возвращаясь через оливковую рощу к машине, я увидел припаркованный автомобиль — молодая пара любовалась городом. А в тридцати шагах, вжавшись в тень кипариса, стоял человек и смотрел на них. И в руке у него что-то тускло блеснуло...

Печь у нас держит тысячу сто градусов. Человек уходит за полтора часа — остается горсть. Я оператор крематория в Алматы, про смерть говорю, как пекарь про тесто. И есть один человек: ходит на чужие похороны, всегда в стороне, всегда в хорошем костюме. А зубы у него — стальные, белые, будто из ложек. «Приходи ко мне на ужин, — сказал он. — Я хорошо готовлю. Мясо особенно». Я не называл ему своего имени. А сегодня на пороге моей каморки появился теплый сверток...

· Малая

В детском саду двадцать четыре ребенка. Значит, двадцать четыре кроватки. А их двадцать пять — одна лишняя, в углу под окном, всегда застеленная, всегда пустая. «На случай, если приведут новенького», — так мне сказали. Зовут меня Валентина. Ночной сторож в саду «Родничок», это Углич. Работа тихая: обход с фонариком, батарею потрогать, окна проверить. Спальня младшей группы — самое спокойное место на свете. Было. Пока я не заметила, что запасная кроватка к утру каждый раз смята. Будто кто-то на ней спал.

Ветер в степи не дует — он пасется. Кто этого не знает, того он и уносит. Меня зовут Таир, и я гоню ветра, как другие гонят скот: свищу, кличу, вяжу их именами. За каждый пойманный вихрь плачу словом — отдаю его ветру навсегда и больше не могу произнести. За тридцать лет я раздал полтабуна слов. Забыл, как сказать «мама». Забыл «дом». А теперь с солончаков идет Бурый — буря, что глотает караваны, — и он потребует самое дорогое, что у меня еще осталось на языке.

Постапокалиптика · Малая