Он останавливается в дождь

Голоса в наушниках — это не люди. Это тени людей.

Сорок лет я телефонистка на ночном коммутаторе, райцентр под Витебском, маленький, вросший в землю городок с одной асфальтовой улицей и костелом на горке. Ночью весь район течет через мои руки: щелк, штекер в гнездо, "соединяю", щелк. И я давно заметила — живого человека по голосу не узнаешь толком, а вот того, с кем скоро случится беда, узнаешь. Он звучит чуть тише остальных. Будто говорит уже вполдыхания, через плечо, в сторону.

Осенью восьмидесятого таких голосов пошло много.

Дожди стояли долгие, косые, белорусские — которые не кончаются, а просто переходят в туман. Шоссе за городом блестело черным даже ночью. И по этому шоссе, от деревни к деревне, от станции до райцентра, ходили женщины. Автобусы ходили плохо, так все и голосовали на обочине — доярки, учетчицы, продавщицы сельпо. Поднимешь руку, остановится машина, добрый человек подвезет. Как не подвезти. Дождь же.

Первую я и соединяла в ту ночь. Молодая, с фермы, просила вызвать Полоцк, сестру. "Я поздно, — говорит, — последним автобусом не успела, пойду так, может, кто подкинет". Голос тихий. В сторону. Я еще, помню, хотела сказать: не ходи. Но что телефонистка может сказать абоненту? Соединяю.

Ее нашли через три дня в поле у шоссе. Задушенной.

Потом вторую. Потом еще. Всех — так: подвезли и не довезли. Шарфом, говорили. Или шнуром. Чем-то тонким и крепким, что затягивается аккуратно, без крови, без драки. По району пополз страх, тяжелый, как тот туман. Женщины перестали ходить одна. Мужиков на обочине высматривали.

А город жил. И был у нас человек — водитель, при должности, уважаемый, активист. Из тех, кто первым на субботник и последним с собрания. Когда создали народную дружину ловить душегуба, он записался первым. С повязкой на рукаве стоял на том самом шоссе, проверял машины, помогал милиции, возмущался громче всех: "Что ж это за нелюдь такой, баб губит, поймать бы да своими руками". Руки у него были большие, спокойные. Он даже письмо написал — анонимное, в отдел, — будто бы от имени убийцы, чтоб направить следствие. Все говорили: толковый мужик, болеет за дело.

Я соединяла его не раз. Голос знала.

И вот однажды, под утро уже, идет по линии разговор — его голос, из автомата с трассы, звонит дежурному, докладывает: так и так, подвозил попутчицу до поворота, высадил живой-здоровой, запишите на всякий случай. Деловито. Спокойно. А через полчаса я соединяю ту деревню, куда попутчица шла, и там плачут: не дошла.

И я поняла, чей голос звучал тише. Не женский.

Его.

Он всегда звонил после. Отмечался. Подкладывал себя в свидетели, пока еще теплый след. Я сидела в своей будке с наушниками, одна, в три часа ночи, и слушала, как по проводам ходит этот ровный, доброжелательный голос, и под ребрами у меня натягивалось что-то тонкое и крепкое, как тот самый шнур.

Радио на подоконнике тихо тянуло "Песняров".

"Заповедный напев, заповедная даль... Беловежская пуща, Беловежская пуща..."

Заповедная даль. А в этой дали лежали по полям женщины, которых добрый человек подвез в дождь.

Меня сменяли в шесть. До дома — километр, по той самой улице, мимо костела. В то утро лил дождь, стеной. И у обочины, у поворота к гаражам, стояла машина с работающим мотором. Дверца приоткрылась. Изнутри — его голос, тот самый, ровный, ласковый, будто из наушников вылез в живую жизнь:

— Нина Федоровна? Что ж вы пешком в такую погоду. Садитесь, подвезу, мне по пути.

Дождь шумел. Фары светили мне в самое лицо. И я стояла и понимала: скажи я "да", сделай я один шаг к этой теплой, сухой, приветливой дверце — и больше меня никто не соединит ни с кем и никогда.

— Спасибо, — говорю, а сама пячусь, — я тут, рядышком, я добегу.

Он помолчал. Мотор урчал.

— Промокнете ведь, — сказал он мягко. Почти с заботой. Почти с сожалением.

— Ничего, — говорю. — Люблю дождь.

И пошла. Не побежала — знала, что бежать нельзя, побежишь — догонит. Пошла прямо, под струями, мимо костела, спиной чувствуя его фары, и каждый шаг ждала, что сзади хлопнет дверца и зашлепают по лужам большие спокойные ноги.

Не хлопнула. Он постоял и уехал. По пути ему было. Правда по пути.

Поймали его еще очень нескоро — он успел много. А когда поймали, район ахнул: как же, дружинник, активист, сам ловил, сам стоял с повязкой. Соседи говорили в камеру телевизора: тихий был, вежливый, мухи не обидит.

А я с тех пор на пенсии. Наушники сдала.

Но голоса, что звучат чуть тише и говорят в сторону, слышу до сих пор. И когда в дождь у обочины притормаживает чья-то добрая, теплая, приветливая машина — я всегда отвечаю, что люблю дождь.

И иду пешком.