Лента контента

В Бресте я работаю мужским мастером в парикмахерской у памятника Гоголю. Это в самом центре, на Советской — нашей пешеходной, любимой брестовской, с фонарщиком, который каждый вечер в шесть с лесенкой выходит зажигать настоящие керосиновые фонари. Туристы это любят. Местные посмеиваются, но смотреть все равно идут.

Меня зовут Леонид Иосифович. Шестьдесят шестого. Работаю с тысяча девятьсот восемьдесят второго. Сорок один год. Девяносто процентов рабочей жизни — в одном и том же кресле.

Стригу мужчин. Только мужчин. Женщин я как-то не понимаю — слишком много нужно слушать, прежде чем стричь. С мужчиной все проще: «как обычно», «короче по бокам», «сделайте, чтоб было поприличнее». Я с этим управляюсь.

Инструмент у меня свой. Бритвы — три штуки, опасные, золингенские, мне их подарил тесть в восемьдесят втором, в день свадьбы. Точу их ремнем — кожаным, дедовским, сорок лет назад тесть тот же ремень мне передал. Ремень потерял половину упругости, но я его люблю.

Живу на Машерова, в кирпичной хрущевке. До работы — двадцать минут пешком, через мост над крепостным каналом. Зимой холодно, но я хожу пешком всегда. Привычка.

Клиенты у меня свои. Постоянные. Многие — со студенчества. Некоторые приходят с сыновьями. Я их детей помню маленькими, на коленях у отцов, в страхе перед бритвой.

В тот ноябрь, в субботу, зашел клиент.

Я его не знал. Это уже было странно. Я в субботу принимаю только по записи, и все записи — мои постоянные.

Он вошел без стука. Высокий, худой, лет шестидесяти. Серое пальто. Шляпа. Лицо чистое — не нужна была ни стрижка, ни бритье. Волосы коротко стрижены, на щеках — гладко.

«Здравствуйте. У вас можно подстричься?»

Я посмотрел в записную книжку — у меня там бумажная, советская, в коленкоровой обложке. Через пятнадцать минут — Колосов, мой клиент с восемьдесят пятого.

«Извините. Не успею, у меня запись».

Он постоял. Потом сказал: «Пожалуйста. Совсем коротко. Десять минут».

Голос у него был ровный. Странно — спокойный, без просьбы. Не уговаривал. Утверждал.

Я кивнул сам себе. Посадил его в кресло.

Накрыл пелериной. Взял ножницы.

Пока работал — он молчал. Я тоже. Это редкость — обычно клиенты болтают. Этот сидел прямо, смотрел в зеркало, не моргая.

Я резал волосы.

И в какой-то момент заметил: ножницы у меня в руках двигались не туда, куда я хотел. Они шли своим путем. Я не управлял.

Я остановил руку.

Клиент в зеркале посмотрел на меня. Прямо. Спокойно.

«Продолжайте», — сказал он.

Я продолжил. Не своей волей. Руки шли сами.

Я резал. Ровно. Точно. Уверенно.

Я постригся.

Когда поднял глаза — в зеркале сидел я. Сорок лет назад. Молодой. Только начавший. С черными еще волосами и тонкой шеей.

Я моргнул.

Кресло было пустое.

Передо мной — кресло, пелерина, на полу — волосы. Седые. Мои.

Клиента не было.

Я положил ножницы. Сел. Закурил, хотя не курил в зале никогда.

Из радио тихо играло:

«Романс, ну спой, не молчи,
Пусть будет светлей ночь...»

Сплин. Васильев.

Вошел Колосов. Точно вовремя.

Улыбнулся.

«Здравствуйте, Леня Иосифович. Что-то ты сам себя постриг? Помолодел лет на пятнадцать».

Я посмотрел в зеркало.

В зеркале сидел я. Семидесятилетний. С седыми волосами. С седой щетиной. С усталым лицом.

Колосов на меня смотрел и улыбался.

«Леня. Ты че затих. Иди подровняй мне, давай».

Я встал. Накрыл его пелериной. Взял ножницы.

С тех пор каждое утро, придя в зал, я первым делом смотрю в зеркало.

Иногда в нем — я молодой. На две-три секунды. Потом снова я нынешний.

Я не думаю об этом долго.

Я просто стригу. Сорок один год — одна и та же работа.

Когда-нибудь, я надеюсь, придет клиент, которого я снова не буду знать, и я его постригу. И в зеркале сяду я. Сорок лет назад.

И кресло, может, станет пустым уже окончательно.

В Минске я работаю патологоанатомом тридцать четыре года. Морг на Невзорова — старый, низкий, кафельный, еще со времен Брежнева. Лампы дневного света гудят. Пол выщербленный. Запах формалина, спирта и моющего. К этому привыкаешь за месяц, потом перестаешь чувствовать.

Живу на Алибегова, в типовой девятиэтажке. До работы — пятнадцать минут на маршрутке через мост над Свислочью. Зимой утром Минск синий, фонари желтые, троллейбусы скрипят на повороте у Дворца спорта. Я люблю минский январь — тихий, белый, медленный.

У меня привычки. Я пью пиво раз в неделю, по пятницам, в «Раковском броваре», за двадцать минут до закрытия — народу мало. Беру кружку лагера и шкварки. Никогда — два пива. И никогда — не на работе.

Моя работа — обычная, как у бухгалтера. Просто за столом у меня — не балансы, а человеческие тела. Я не философствую. Тело — это контейнер, в котором что-то происходило при жизни. После смерти контейнер интересен по-своему. Я его читаю.

Жена давно умерла. Дочь живет в Бресте, замужем за инженером. Звонит по воскресеньям. Я отвечаю по громкой связи, потому что одной рукой обычно мешаю кашу.

В декабре, в среду, нам поступило тело без бирки.

Это бывает редко. Обычно есть документы. А тут — мужчина, лет пятидесяти, в сером пиджаке, в брюках, в коричневых ботинках. Найден на скамейке в парке Челюскинцев. Сначала подумали — пьяный, не реагировал. Скорая констатировала. Привезли к нам.

Я начал осмотр.

Лицо обычное. Не красивое, не уродливое — обычное. Светлые волосы, седые виски. Уши прижатые. Зубы свои, аккуратные. Руки не трудовые, но и не белые: кто-то, кто много писал, держал ручку.

Следов насилия — нет. Уколов — нет. Гематом — нет. Сердце увеличено, но не критично. Печень в порядке. Желудок пустой.

Выглядело как естественная смерть. Возможно, ишемический инфаркт. Но что-то в нем меня царапало. Я долго смотрел на лицо. Потом проверил карманы.

В правом кармане пиджака — сложенный вчетверо лист бумаги. Школьный, в линейку. На нем — список фамилий. Около двадцати штук. Старательно, прописными буквами:

«Иванчук Г.
Лисовская М.
Якимов А.
...
Маркевич Л.
Демидчик С.»

Я замер.

Демидчик С. — это я. Светлана. Светлана Демидчик.

Я перечитала список.

Тринадцать фамилий — зачеркнуты. Семь — нет.

Моя — не зачеркнута.

Я положила лист на стол. Сняла перчатки. Села.

Из радиоприемника санитара Витьки, который он всегда оставляет включенным, тихо играло:

«Скованные одной цепью,
Связанные одной целью...»

Наутилус. Витька любит старое.

Я закрыла глаза.

Позвонила старшему. Объяснила. Старший сказал: «Это нерабочая ситуация. Передайте труп следователям, тело без бирки — их забота. И идите домой».

Я передала. Уехала.

Дома сварила пельмени. Не ела. Села к окну. Минск горел желтым. На балконе соседнего дома мерцал телевизор.

Я открыла телефон. Нашла в записной книжке знакомую следачку — Алену, мы вместе учились в БГМУ. Перезвонила.

«Алена, у вас в работе нет старого дела — серия по Минской области, восьмидесятые?»

Алена помолчала. Потом сказала: «Зачем тебе?»

«Тело сегодня привезли. С списком в кармане».

«Светик, — сказала она. — Не суйся. Поняла? Не суйся».

Я положила трубку.

Ночью мне снилось.

Я стою в коридоре морга. Длинный, кафельный, гудящий. Из-за каждой двери — кто-то дышит.

В конце коридора — мужчина в сером пиджаке. Спиной. Стоит и пишет на стене карандашом.

Я подхожу.

Он дописывает мою фамилию.

И зачеркивает ее.

Я проснулась.

За окном шел снег. Минск спал. Из кухни доносилось тихое тиканье часов — старых, бабкиных, которые я тащу за собой с восемьдесят восьмого, потому что без них тишина — неживая.

Я встала. Поставила чайник. Села.

Через неделю мне позвонили из УВД. Сказали: тело идентифицировано, мужчина 1955 года рождения, бывший воспитатель детдома в Витебской области, давно числился в розыске по делу, которое закрыли в восемьдесят пятом. Списка в материалах нет — потеряли.

Я положила трубку.

Утром поехала на работу.

Когда вошла в свой кабинет, на столе лежал тот же сложенный вчетверо листок. Школьный, в линейку.

Моя фамилия теперь была зачеркнута.

Я посмотрела на список.

Тринадцать стали четырнадцатью.