Лента контента

Старый монах закрыл глаза юноши и прочёл последнюю молитву. Братия разошлась, и в келье воцарилась тишина. Но история Мцыри не окончилась в тот миг — она лишь перешла в иное измерение, где память становится легендой, а легенда — живой силой, способной изменить судьбы тех, кто остался.

***

Прошло три года. Монастырь стоял всё так же, прилепившись к скале над бурлящей Арагвой, но что-то неуловимо изменилось в его стенах. Монахи шептались о странных видениях — будто бы тень юноши в чёрной рясе мелькала ночами на той самой горе, где он когда-то бился с барсом. Старый настоятель, выслушивая эти рассказы, крестился и отсылал братьев к молитве, но и сам порой замирал у окна, вглядываясь в темнеющие склоны Кавказа.

В один из осенних вечеров, когда небо над горами наливалось тяжёлой синевой, а в ущелье уже клубился холодный туман, к воротам монастыря подъехал всадник. Конь его был измучен дальней дорогой, а сам путник — молод, черноволос, с тем особенным огнём в глазах, какой бывает лишь у горцев.

— Мне нужен настоятель, — произнёс он по-русски с заметным акцентом, спешиваясь. — Дело моё не терпит отлагательств.

Брат-привратник, седой и согбенный летами, проводил гостя через двор, где шумел древний платан, помнивший ещё те времена, когда здесь впервые появился больной мальчик-черкес.

Настоятель принял гостя в своей келье — тесной комнате с одним оконцем, выходившим на восток. На стене висело потемневшее распятие, а на столе лежала раскрытая книга — та самая, в которую он три года назад записал исповедь умирающего юноши.

— Я — Джамал, — сказал гость, опускаясь на предложенную скамью. — Сын Батраза, старейшины аула Хуршмат. Мой народ почти уничтожен. Из всего рода осталось лишь несколько семей, разбросанных по горам. Но прежде чем рассеяться, отец рассказал мне историю, которую хранил много лет.

Настоятель молчал, но руки его, сложенные на коленях, едва заметно дрогнули.

— Двадцать лет назад, — продолжал Джамал, — когда русские войска прошли через наши земли, они увели с собой мальчика. Моего брата. Ему было шесть лет, он был слаб и болен, и генерал, командовавший отрядом, оставил его здесь, в этих стенах. Отец искал его много лет. Он посылал людей — но монастырь был неприступен, а война не прекращалась. Теперь отец мёртв. Перед смертью он взял с меня клятву — найти брата или хотя бы его могилу.

Старый монах медленно поднял голову. В его глазах, выцветших от времени и молитв, блеснуло что-то похожее на слёзы.

— Твой брат умер три года назад, — тихо произнёс он. — Здесь, в этих стенах. Мы звали его Мцыри — послушник. Настоящего имени его никто не знал.

— Значит, он прожил здесь... четырнадцать лет?

— Семнадцать. Он был ещё ребёнком, когда его привезли. Вырос среди нас. Мы думали... мы надеялись, что он примет постриг, станет одним из братии. Но его душа рвалась на волю. Он бежал — за три дня до пострижения. Бежал в горы, к своему народу, которого не знал и не помнил.

Джамал стиснул руки так, что побелели костяшки пальцев.

— И что же?

— Три дня он блуждал в горах. Сражался с барсом и победил его — голыми руками. Но раны оказались смертельными. Его нашли у подножия монастырской скалы, почти мёртвого. Он вернулся — сам не зная того — к тем стенам, от которых бежал.

— Он говорил что-нибудь? — голос Джамала стал хриплым.

— Он исповедался мне. Рассказал обо всём — о побеге, о грузинке, которую видел у потока, о схватке с барсом, о том, как плутал в лесу. И о своей тоске — по родине, которую помнил лишь смутно, по отцу и сёстрам, по вольной жизни, которой был лишён.

Настоятель поднялся и достал из потайного ящика стола потрёпанную тетрадь.

— Я записал его слова. Все до единого. Возьми — это принадлежит тебе по праву крови.

Джамал принял тетрадь дрожащими руками. Открыл первую страницу, и хотя читал по-русски с трудом, первые строки обожгли его сердце:

*«Немного лет тому назад,*
*Там, где, сливаясь, шумят,*
*Обнявшись, будто две сестры,*
*Струи Арагвы и Куры,*
*Был монастырь...»*

— Он говорил стихами? — изумлённо спросил Джамал.

— В бреду — да. Его речь была как песня, как горный поток. Я лишь записал то, что слышал. Возможно, неточно. Возможно, добавил что-то от себя — язык его не всегда был мне понятен. Но суть — суть я сохранил.

Джамал сидел неподвижно, прижимая тетрадь к груди. За окном сгущались сумерки, и в келье становилось темно. Монах зажёг свечу, и её колеблющееся пламя отбросило на стены причудливые тени.

— Могу я увидеть его могилу?

— Конечно. Но сначала... сначала я должен рассказать тебе то, чего нет в этих записях.

Джамал поднял голову.

— В последнюю ночь, — медленно произнёс настоятель, — когда жизнь уже покидала его, он вдруг открыл глаза. Они были ясны, как горное озеро. И он сказал: «Они придут. Мои братья. Скажи им, что я не забыл. Скажи, что я любил их — всегда. И что моя душа вернулась домой раньше тела».

Слёзы покатились по щекам Джамала — молча, беззвучно, как катятся они у горцев, не привыкших показывать своё горе.

— Я думал тогда, — продолжал монах, — что это бред умирающего. Но теперь вижу — он знал. Каким-то образом знал, что ты придёшь.

***

Они вышли во двор, когда над горами уже взошла луна. Полная, яркая, она заливала серебристым светом древние стены и чёрные кипарисы кладбища. Настоятель вёл гостя меж покосившихся крестов — здесь покоились монахи, жившие в этих стенах веками.

В самом дальнем углу, у каменной ограды, над которой нависала скала, стоял простой деревянный крест. На нём не было ни имени, ни дат — лишь вырезанный рукой монаха силуэт летящей птицы.

— Он просил, — пояснил настоятель. — Сказал: «Не пишите имени, которого я не знал. Не пишите дат, которые ничего не значат. Пусть будет птица. Моя душа всегда была птицей в клетке. Теперь она свободна».

Джамал опустился на колени перед могилой. Земля была холодной, влажной от вечернего тумана. Он положил ладонь на могильный холмик и закрыл глаза.

И тогда — то ли послышалось ему, то ли ветер принёс из ущелья — раздался звук. Песня. Старинная горская песня, которую пели в его ауле, когда провожали воинов в последний путь. Мелодия была печальной и гордой одновременно — такой же, каким был, по словам монаха, его неведомый брат.

Джамал запел — тихо, почти шёпотом — слова, которые знал с детства:

*«Лети, орёл, к снегам вершин,*
*Где тает солнце в синеве.*
*Ты был один — и стал один,*
*Но слава вечно о тебе.*
*Лети, орёл...»*

Голос его окреп, поднялся над кладбищем, над стенами монастыря, над чёрными кипарисами — и растворился в ночи, унёсся к тем самым вершинам, которых так жаждала душа Мцыри.

Старый настоятель стоял поодаль, сложив руки в молитве. Он видел многое за свою долгую жизнь — войны и мир, рождения и смерти, великую веру и великое отчаяние. Но в этот миг, слушая горскую песню над могилой юноши-послушника, он понял то, чего не понимал прежде: истинная свобода не знает стен и границ. Она — в сердце человека. И Мцыри, проживший семнадцать лет в заточении, был свободнее их всех — потому что никогда, ни на миг, не покорился своей неволе.

***

Джамал провёл в монастыре три дня. Он читал записи настоятеля — медленно, с трудом разбирая церковнославянскую вязь, перемежавшуюся с русским. Но каждое слово впечатывалось в его память, становилось частью его самого.

Он узнал о побеге — о том, как брат бежал в грозовую ночь, когда испуганная братия молилась в часовне. О трёх днях скитаний в горах, которые он знал и не знал одновременно — узнавал по детским воспоминаниям, по снам, по тоске, жившей в его сердце. О грузинке у потока — девушке, голос которой напомнил ему о чём-то невыразимо прекрасном и навеки утраченном. О барсе — и о схватке, достойной древних героев.

*«Я ждал. И вот в тени ночной*
*Врага почуял он, и вой*
*Протяжный, жалобный как стон*
*Раздался вдруг... и начал он*
*Сердито лапой рыть песок,*
*Встал на дыбы, потом прилёг...»*

Джамал закрыл тетрадь. Глаза его горели — тем самым огнём, который, по словам монаха, горел в глазах его брата.

— Я заберу его, — сказал он настоятелю утром четвёртого дня. — Заберу домой. На нашу землю.

Старик молчал долго. Потом медленно кивнул.

— Это правильно. Он никогда не принадлежал этим стенам. Он принадлежал горам.

Вечером того же дня, когда солнце опустилось за хребет, окрасив небо в багровые тона, Джамал вместе с двумя монахами вскрыл могилу. Тело было завёрнуто в простую холстину — но под ней, на груди юноши, лежал засохший цветок. Горный эдельвейс — тот самый, что рос на недоступных скалах, куда не добирались даже серны.

— Откуда это? — изумлённо спросил Джамал.

— Он сжимал его в руке, когда мы нашли его, — ответил настоятель. — Мы не знали, откуда он взял его. Он был слишком слаб, чтобы взобраться на такую высоту. Но цветок был — живой, свежий, будто только что сорванный.

Джамал бережно поднял останки брата. Они почти ничего не весили — словно душа, покинув тело, забрала с собой всю его тяжесть.

— Прощай, отче, — сказал он монаху, садясь на коня. — Я не держу на вас зла. Вы сохранили его — как могли. Но он никогда не был вашим.

— Я знаю, — тихо ответил настоятель. — Мы пытались спасти его тело. Но его душу спасти было невозможно — она и без нас была спасена. Той любовью, которую он хранил в сердце.

***

Джамал ехал на запад — туда, где в разрушенных аулах ещё теплились последние очаги его народа. Останки брата покоились в перемётной сумке, завёрнутые в белый саван.

Он ехал три дня — через перевалы, ущелья, мимо бурных рек и застывших ледников. На четвёртый день он достиг того места, где когда-то стоял аул Хуршмат — родина Мцыри.

От аула не осталось почти ничего. Сакли разрушены, сады одичали, и только родник — тот самый родник, о котором, по словам монаха, так тосковал умирающий юноша — всё так же бил из-под скалы, и вода его была всё так же чиста и холодна.

Здесь, у родника, Джамал и похоронил брата. Выложил могилу дикими камнями, как делали их предки, и воткнул в землю шест с белым лоскутом — знак, понятный каждому горцу: здесь покоится воин, павший с честью.

И когда солнце коснулось горизонта, а небо окрасилось в те самые цвета, что так любил его брат, — Джамал услышал. Услышал то, что Мцыри слышал в своих снах все семнадцать лет заточения.

Песню родника.

Шёпот ветра в скалах.

Голоса предков, зовущих сына домой.

И впервые за много дней Джамал улыбнулся.

— Ты дома, брат, — сказал он, глядя на свежую могилу. — Наконец-то ты дома.

***

Прошли годы. Народ Джамала рассеялся по горам, смешался с другими племенами, утратил свой язык и обычаи. Но история о юноше, который прожил семнадцать лет в чужих стенах и умер, так и не достигнув родины, — история эта осталась.

Её передавали из уст в уста — сначала в аулах, потом в городах, потом — по всему Кавказу. Она обрастала новыми подробностями, меняла форму, но суть её оставалась неизменной: это была история о свободе. О любви к родной земле. О том, что человека можно заточить в камень, но душу его заточить невозможно.

А у родника в разрушенном ауле — там, где покоился безымянный юноша, — каждую весну расцветали эдельвейсы. Много, невозможно много — целое море белых цветов, спускавшееся со скалы к самой воде.

И старики, помнившие ещё рассказы дедов, говорили: это он. Мцыри. Его душа наконец обрела покой — и благодарит родную землю за то, что она приняла его.

А тетрадь с записями настоятеля — та самая, что Джамал увёз из монастыря, — долго хранилась в его семье. Потом она попала к русскому офицеру, служившему на Кавказе. Офицер был молод, горяч и любил стихи. Звали его Михаил Лермонтов.

И он, прочитав эти записи, понял: такая история не может остаться безвестной. Она должна быть рассказана — всему миру. Рассказана так, как умирающий юноша рассказал её старому монаху: страстно, яростно, с той силой, которая рождается только на границе жизни и смерти.

Так появилась поэма.

Так появилась легенда.

Так Мцыри — безымянный пленник, не знавший ни своего настоящего имени, ни своего народа, — обрёл бессмертие.

Я вновь проезжал через ту самую станцию. Двадцать лет минуло с тех пор, как узнал я горестную историю Самсона Вырина и дочери его Дуни. Сердце моё невольно сжалось, когда знакомый поворот дороги открыл мне вид на почтовый двор.

Станция переменилась. Новый дом, крытый железом, заменил прежнюю избу. Свежая краска блестела на ставнях, и цветы украшали окна — всё говорило о достатке и заботливой руке.

Я вошёл в горницу. За столом сидел новый смотритель — человек средних лет, с окладистой бородой и спокойным взглядом серых глаз. Он встал при моём появлении и поклонился.

— Лошадей, сударь?

— Да, любезный. Да скажи мне, давно ли ты здесь служишь?

— Осьмнадцатый год пошёл, — отвечал он. — С тех пор как прежний смотритель, Самсон Вырин, помер, я и заступил.

— А что могила его? Цела ли?

Смотритель посмотрел на меня с любопытством.

— Цела, сударь. Да не просто цела — ухожена. Каждый год барыня приезжает, цветы сажает, молебен заказывает. Всю округу кормит в тот день.

— Барыня? — переспросил я. — Какая барыня?

— А дочка его, Авдотья Самсоновна. Только она теперь не Авдотья, а Евдокия, и не Вырина, а... Да вы, верно, слыхали? Графиня она теперь. Муж её, ротмистр Минский, в графское достоинство возведён был за заслуги. Вот уж пятнадцать лет как.

Я слушал с изумлением. Та самая Дуня, которую гусар увёз обманом! Та самая, из-за которой бедный Самсон Вырин спился с горя!

— А скажи, любезный, — спросил я, — счастлива ли она, барыня эта?

Смотритель задумался.

— Кто ж знает, сударь, что у барынь на сердце? Только скажу вам: добрее её нет человека во всей губернии. Больницу построила для бедных, школу для крестьянских детей открыла. А уж сколько она вдовам да сиротам помогает — и сосчитать нельзя.

Он помолчал и добавил:

— Говорят, это она от угрызений совести так делает. Будто казнит себя за смерть отца. Только вот что я вам скажу, сударь: коли бы все от угрызений совести столько добра делали, то и рай бы на земле настал.

Я попросил показать мне дорогу на кладбище. Смотритель сам вызвался проводить меня, благо лошади мои ещё не были готовы.

Мы шли по знакомой тропинке, и я узнавал места, виденные мною столько лет назад. Вот роща, где я когда-то гулял в ожидании лошадей. Вот речка, обмелевшая от времени. А вот и кладбище — то самое, где нашёл свой последний приют станционный смотритель.

Могила Вырина выделялась среди других. Чугунная ограда, мраморный крест, свежие цветы. На камне высечена была надпись: «Здесь покоится раб Божий Самсон Вырин. Прости меня, батюшка. Твоя Дуня».

Я стоял у могилы и думал о странных путях судьбы. Бедный смотритель умер от горя, убеждённый, что дочь его погибла в разврате и нищете. А она — она стала графиней, матерью семейства, благодетельницей целой губернии. Только вот счастье ли это, когда на сердце такой камень?

— Сударь, — раздался за моей спиной незнакомый женский голос. — Вы знали моего отца?

Я обернулся. Передо мной стояла женщина лет сорока, одетая просто, но с тем особым достоинством, которое не купишь ни за какие деньги. Лицо её, ещё красивое, несло следы пережитых страданий. Это была Дуня.

— Сударыня, — отвечал я, снимая шляпу, — я имел честь знать Самсона Вырина. Я проезжал здесь дважды, много лет назад. В первый раз видел вас ещё девочкой, во второй — застал вашего батюшку в великом горе.

Она побледнела.

— Так это вы... тот самый путешественник, который рассказывал... Я читала... в журнале...

Я молчал, не зная, что сказать. Она опустилась на скамью у могилы и закрыла лицо руками.

— Простите меня, сударь, — произнесла она наконец. — Я не должна была... Это минутная слабость. Двадцать лет прошло, а я всё не могу забыть.

— Сударыня, — сказал я мягко, — вам не в чем себя винить. Вы были молоды, вы любили. Разве можно судить сердце?

— Можно, — отвечала она горько. — Можно и должно. Я любила — да. Но я забыла того, кто любил меня больше всех на свете. Забыла отца, который жил только мною. Когда он приезжал в Петербург искать меня... когда он стоял на коленях, умоляя вернуться... я велела его прогнать. Я, его Дуня, его единственная радость!

Она помолчала.

— Муж мой добрый человек. Он меня любит, дети наши здоровы и счастливы. У меня есть всё, чего может желать женщина. Но нет покоя, сударь. Нет и не будет. Каждую ночь я вижу лицо отца — его глаза, полные слёз, его протянутые руки... И слышу его голос: «Дуня, Дуня моя!»

Слёзы потекли по её щекам.

— Я приезжаю сюда каждый год, — продолжала она. — Сижу у его могилы и разговариваю с ним. Рассказываю о внуках, которых он никогда не увидит. Прошу прощения, которое он не может мне дать. И знаете, сударь, что самое страшное?

— Что же?

— То, что он простил бы меня. Он простил бы всё, потому что любил меня безгранично. А я... я этого не стою. Не стоила тогда и не стою теперь.

Мы долго молчали. Ветер шелестел листьями берёз, птицы пели свои вечерние песни. Мир вокруг был прекрасен и равнодушен к человеческому горю.

— Сударыня, — сказал я наконец, — позвольте мне сказать вам одну вещь. Я знаю историю вашу и знаю, сколько добра вы делаете людям. Больницы, школы, помощь бедным — всё это не может вернуть вашего отца, но это может утешить его душу там, где она теперь пребывает. Вы творите добро его именем, и это — лучший памятник, который вы могли ему поставить.

Она подняла на меня глаза, полные слёз и надежды.

— Вы так думаете?

— Я уверен. Ваш отец был простой человек, но сердце его было чисто. Он хотел для вас счастья. Так будьте же счастливы, сударыня. Не мучьте себя прошлым, которое не изменить. Живите настоящим, делайте добро, любите тех, кто рядом. В этом — и только в этом — истинное покаяние.

Она встала и протянула мне руку.

— Благодарю вас, сударь. Не знаю вашего имени, но я буду молиться за вас. Вы дали мне то, чего я искала двадцать лет, — надежду на прощение.

Я поцеловал её руку и откланялся. На обратном пути к станции я думал о том, как переплетаются в жизни радость и горе, любовь и вина, счастье и страдание. И понял я простую истину: нет на свете человека, который не нуждался бы в прощении. Но и нет такого греха, который нельзя было бы искупить любовью и добрыми делами.

Лошади мои были готовы. Я сел в кибитку и тронулся в путь. Станция осталась позади, и с нею — история Самсона Вырина, его дочери Дуни и моя собственная история, маленькая капля в безбрежном море человеческих судеб.

А на кладбище, у мраморного креста, всё ещё сидела женщина в тёмном платье и тихо разговаривала с тем, кто уже не мог её услышать. Или мог? Кто знает тайны человеческих сердец и те незримые нити, что связывают живых и мёртвых?

Солнце садилось за лесом, и длинные тени ложились на землю. День кончался, но история продолжалась — как продолжается всегда, пока живы люди, пока бьются их сердца, пока текут их слёзы.

Прошло три года с того памятного дня, когда госпожу Простакову лишили власти над имением, а Митрофанушку отправили на службу. Деревня Простаковых переменилась: крестьяне более не слыхали брани и побоев, а в господском доме поселилась тишина, прежде ему незнакомая.

Старый учитель Цыфиркин, проезжая по знакомым местам, не узнал поместья. Где прежде слышался визгливый голос Простаковой, теперь пели птицы; где прежде бегали затравленные слуги, теперь степенно ходили свободные люди. Отставной сержант остановил свою телегу у знакомых ворот и задумался.

— Эх, — произнёс он вслух, обращаясь к своей старой кобыле, — а ведь здесь-то я арихметике учил! Много ли толку вышло?

Кобыла не ответила, лишь махнула хвостом на назойливых мух.

Цыфиркин слез с телеги и направился к дому. Двери были отворены, и в передней никого не оказалось. Он прошёл дальше и в большой зале увидел картину, которая заставила его остановиться в изумлении.

За столом, заваленным книгами и бумагами, сидел человек лет двадцати, с бледным, осунувшимся лицом. Он что-то быстро писал гусиным пером, и столь усердно, что не заметил вошедшего. Цыфиркин кашлянул.

— Кто там? — человек поднял голову, и учитель едва не вскрикнул от неожиданности.

Перед ним сидел Митрофан — тот самый Митрофанушка, который три года назад не мог сложить два и два, не желал учиться и мечтал лишь о голубятне да о женитьбе.

— Господин Цыфиркин! — воскликнул Митрофан, вставая. — Вот уж кого не чаял видеть! Прошу покорнейше, садитесь!

Учитель сел, всё ещё не веря своим глазам.

— Митрофан Терентьевич, — начал он осторожно, — неужто это вы? Я-то думал, вы на службе...

— Был на службе, — кивнул молодой человек, и тень пробежала по его лицу. — Три года был. Много чего повидал, Пафнутьич. Такого повидал, что и говорить не хочется.

Он замолчал, глядя в окно. Цыфиркин терпеливо ждал.

— Знаете, — продолжал Митрофан тихо, — когда меня забрали, я ведь матушку проклинал. Думал: вот она, змея, до чего довела! А потом... потом понял: не она виновата. Она сама ничего не знала, ничему не училась. Как же она могла меня научить?

— Так ведь мы же учили вас, — осторожно заметил Цыфиркин. — И я, и Кутейкин, и немец этот...

— Учили! — Митрофан горько усмехнулся. — А я-то учился ли? Сидел, как чурбан, да ждал, когда обед принесут. Вы помните, Пафнутьич, как я говаривал: не хочу учиться, хочу жениться?

— Помню, сударь. Как не помнить.

— Вот-вот. А на службе-то... На службе учиться заставили. Да так заставили, что я враз всё понял. Там, Пафнутьич, не посмотрят, что ты барский сын. Там спросят строго: знаешь — хорошо, не знаешь — худо тебе будет.

Митрофан встал и прошёлся по комнате.

— Первый год я ничего не понимал. Надо мной смеялись, издевались. Называли недорослем, болваном, дубиной. И я терпел, потому что знал: правы они. Всё правда. А на второй год... на второй год я взялся за книги.

Он подошёл к полке и снял толстый том.

— Вот, Пафнутьич, — сказал он с гордостью, — «Математические начала натуральной философии» господина Ньютона. В переводе с латинского. Я сам перевёл. Три года назад я и буквы-то еле знал, а теперь — вот!

Цыфиркин взял книгу, полистал, ничего не понял, но уважительно покачал головой.

— Мудрёно писано, — сказал он. — Это вы сами, стало быть?

— Сам. И это не всё. Я теперь историю учу, географию, языки. Немецкий уже знаю порядочно, французский учу, латынь почти одолел. А всё почему?

— Почему же?

Митрофан сел напротив учителя и посмотрел ему в глаза.

— Потому что стыдно стало, Пафнутьич. Стыдно быть скотиной, когда вокруг люди. Стыдно не знать того, что все знают. Стыдно, когда на тебя смотрят как на дурака, и ты понимаешь, что они правы.

Он помолчал.

— А ещё я понял одну вещь. Учение — это не наказание. Учение — это свобода. Пока я был неучем, я был рабом. Рабом своих желаний, рабом своей лени, рабом своего невежества. А теперь я свободен. Теперь я могу читать любую книгу, понимать любую мысль, говорить с любым человеком. Понимаете вы это?

Цыфиркин молчал, потрясённый.

— А матушка где? — спросил он наконец.

Тень снова набежала на лицо Митрофана.

— Матушка... Матушка скончалась в прошлом году. Не пережила позора. Да и здоровье её, вы помните, никогда крепким не было. Всё нервы, нервы...

Он отвернулся к окну.

— Я её простил, — сказал он тихо. — Перед смертью приезжал к ней, простился. Она плакала, просила прощения. Говорила, что хотела как лучше, что любила меня... Я знаю, что любила. По-своему, по-дурацки, но любила. Только любовь без разума — страшная вещь, Пафнутьич. Она губит тех, кого любит.

В комнату вошла молодая женщина, скромно одетая, с умным, добрым лицом.

— Митрофан Терентьевич, — сказала она мягко, — обед готов. Прикажете подавать?

— Подавай, Маша, — ответил Митрофан. — И для гостя поставь прибор.

Когда женщина вышла, он пояснил:

— Это Маша, дочь нашего бывшего священника. Мы обвенчались полгода назад. Она тоже учёная: и читает, и пишет, и по-французски говорит. С ней можно разговаривать о книгах, о науках... Вот вам и женитьба, Пафнутьич! Только совсем не такая, какую я себе прежде представлял.

За обедом разговор продолжился. Митрофан рассказывал о своих планах: он хотел открыть в деревне школу для крестьянских детей.

— Неужто крестьян учить будете? — изумился Цыфиркин.

— А почему бы и нет? — возразил Митрофан. — Они такие же люди, как мы. У них такие же головы. Только никто никогда не давал им возможности учиться. А я дам. Я знаю, каково это — быть неучем. Не желаю никому такой участи.

Маша улыбнулась мужу с нежностью и гордостью.

— Митрофан Терентьевич у нас теперь первый просветитель в уезде, — сказала она. — Его уже и в губернию приглашали, да он не едет. Говорит: здесь моё место, здесь моя работа.

— Да, — подтвердил Митрофан. — Здесь я родился неучем, здесь и буду учить других. Чтобы больше никто не вырастал таким, каким был я.

Цыфиркин слушал и не верил своим ушам. Тот ли это Митрофанушка, который три года назад говорил: «Не хочу учиться, хочу жениться»? Тот ли это болван, который не мог понять простейших правил арифметики? Тот ли это недоросль, над которым потешалась вся округа?

Нет, это был другой человек. Совершенно другой.

Когда обед закончился и Цыфиркин собрался уезжать, Митрофан вышел проводить его.

— Пафнутьич, — сказал он, — я должен вас поблагодарить.

— За что же, сударь?

— За то, что вы пытались меня учить. Тогда я этого не понимал, но семена, которые вы сеяли, всё же взошли. Пусть поздно, пусть через страдания, но взошли. Без вас, может быть, я бы так и остался скотиной до конца дней своих.

Цыфиркин растрогался.

— Полно, сударь, — пробормотал он. — Я ведь и учитель-то был плохой. Арихметику преподавал, а сам еле-еле считать умел...

— Неважно, — перебил Митрофан. — Важно, что вы хотели научить. Хотели сделать из меня человека. Вы и Софья Павловна, и Стародум Тарасович — вы все хотели мне добра. А я, дурак, не понимал.

Он помолчал.

— Знаете, Пафнутьич, — сказал он задумчиво, — я часто вспоминаю слова Стародума. Он говорил: «Имей сердце, имей душу — и будешь человек во всякое время». Тогда я не понял этих слов. А теперь понимаю. Человеком не рождаются — человеком становятся. И это самый трудный урок, который мне пришлось выучить.

Цыфиркин сел в телегу и тронулся в путь. Всю дорогу он думал о том, что увидел и услышал. И странное чувство наполняло его сердце — что-то вроде надежды.

«Может быть, — думал он, — может быть, не всё потеряно. Может быть, и другие недоросли когда-нибудь станут людьми. Может быть, Россия ещё дождётся своего просвещения...»

А в доме Простаковых в это время Митрофан склонился над столом и продолжил писать. Он составлял учебник арифметики для крестьянских детей — простой, понятный, с примерами из деревенской жизни. Маша сидела рядом и помогала ему.

— Вот так, — бормотал Митрофан, — если у Ивана было три мешка ржи, и он продал один мешок за пять рублей...

Он улыбнулся, вспомнив, как сам когда-то мучился над подобными задачами. Теперь он знал, что нет ничего невозможного для того, кто действительно хочет учиться. И он хотел передать это знание другим.

Потому что в этом — и только в этом — видел он теперь смысл своей жизни.

Иван Тимофеевич не забывал Олесю. Двадцать лет прошло с того весеннего дня, когда он нашёл на крыльце нитку дешёвых красных коралловых бус, — и ни одного дня из этих двадцати лет он не прожил, не вспомнив о ней.

Он стал известным писателем, как и мечтал когда-то. Его книги читали, его имя было на слуху. Он женился на хорошей, доброй женщине, которая родила ему двоих детей. Жизнь его сложилась удачно — по меркам света, по меркам общества.

Но иногда, в тихие вечера, когда за окном шумел дождь или падал снег, он доставал из потайного ящика письменного стола нитку красных бус — потускневших от времени, но по-прежнему хранящих тепло её рук — и долго сидел, глядя на них.

Жена его, Елизавета Андреевна, женщина умная и чуткая, никогда не спрашивала его об этих бусах. Она понимала, что есть вещи, которые мужчина должен хранить в тайне даже от самых близких людей.

***

В апреле 1918 года, когда мир рушился и старая Россия умирала в крови и огне, Иван Тимофеевич получил странное письмо. Оно было написано неровным, детским почерком на клочке обёрточной бумаги.

«Добрый барин, — говорилось в письме. — Мать моя умирает и просит Вас приехать. Если помните ещё Олесю из Полесья — приезжайте. Деревня Заболотье, спросить Алёну, дочь лесной ведьмы. Ваш покорный сын...»

Последнее слово было зачёркнуто. Письмо было без подписи.

Иван Тимофеевич долго сидел, держа этот жалкий клочок бумаги в руках. Сердце его билось так, как не билось уже много лет.

Сын. У Олеси был сын. Его сын?

Он вспомнил их последние дни вместе — весну, грозу, её губы на его губах... Вспомнил, как она говорила, что им нельзя быть вместе, что она погубит его своей любовью. Вспомнил, как нашёл пустую хату и красные бусы на крыльце.

И ни разу за все эти годы она не дала о себе знать. Ни разу не попросила о помощи. Вырастила сына — если это действительно был его сын — одна, в лесной глуши, среди людей, которые считали её ведьмой.

Он должен был ехать.

***

Добраться до Полесья в те смутные времена было непросто. Железные дороги работали с перебоями, на станциях хозяйничали то красные, то белые, то просто банды дезертиров. Но Иван Тимофеевич упорно двигался вперёд, меняя поезда на телеги, телеги на пешие переходы.

Через две недели он добрался до знакомых мест. Здесь мало что изменилось — те же болота, те же дремучие леса, те же убогие деревеньки, разбросанные по берегам речек. Война, революция, новая власть — всё это прошло мимо этих мест, едва задев их краем.

Он нашёл Заболотье — маленькую деревню в десяток дворов, затерянную среди болот. Спросил Алёну, дочь лесной ведьмы. Ему указали на крайнюю хату, стоявшую на отшибе, у самого леса.

Он подошёл к хате и остановился. Сердце его сжалось.

Это была та самая хата. Та самая, где жила когда-то Мануйлиха со своей внучкой. Та самая, откуда он увёл Олесю в грозовую ночь, чтобы спасти от разъярённой толпы.

Он толкнул дверь и вошёл.

***

Внутри было темно и тихо. Пахло травами и болезнью. На широкой лавке у стены лежала женщина, укрытая лоскутным одеялом.

Иван Тимофеевич подошёл ближе и опустился на колени у её изголовья.

Это была Олеся. Он узнал бы её из тысячи, узнал бы даже сейчас, когда болезнь иссушила её тело, а время посеребрило волосы. Те же тёмные брови, тот же нежный овал лица, те же губы, которые он когда-то целовал.

Она открыла глаза — глубокие, тёмные, как лесные озёра — и посмотрела на него.

— Вы пришли, — сказала она тихо. — Я знала, что вы придёте. Я видела.

— Олеся... — он взял её руку, тонкую, почти прозрачную. — Олеся, почему ты молчала все эти годы? Почему не написала мне?

Она слабо улыбнулась.

— Зачем? Чтобы погубить вашу жизнь? Я же говорила вам тогда — я приношу несчастье тем, кого люблю. Это правда, Иван Тимофеевич. Всё, что я вам тогда нагадала — всё сбылось.

— У тебя есть сын, — сказал он. — Он написал мне. Это... это мой сын?

Олеся закрыла глаза.

— Да, — прошептала она. — Ваш. Я назвала его Иваном, в вашу честь. Он хороший мальчик. Добрый, умный. Не как я — он не унаследовал моего проклятия. Он чистый.

— Почему ты мне не сказала? Я бы...

— Что бы вы сделали? — она открыла глаза, и в них блеснула тень прежнего огня. — Бросили бы семью? Приехали бы сюда, в эту глушь? И что потом? Жили бы со мной, с ведьмой, которую все ненавидят и боятся?

Она закашлялась, и он увидел, как тяжело ей даётся каждое слово.

— Я любила вас, — продолжала она, когда приступ прошёл. — Любила так, как только можно любить человека. Но я знала — если мы будем вместе, вы погибнете. Не от болезни, не от несчастного случая — просто погибнете, как гибнет всё, чего я касаюсь. Поэтому я ушла. Поэтому молчала все эти годы.

— А сейчас? Почему позвала сейчас?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Потому что я умираю. И хотела увидеть вас перед смертью. Хотела попросить... позаботьтесь о Ване. Он один останется. Заберите его в город, дайте ему образование. Он способный, он далеко пойдёт, если ему помочь.

— Конечно, — сказал Иван Тимофеевич. — Конечно, я заберу его. Он будет жить в моём доме, как мой сын.

Олеся улыбнулась — светлой, счастливой улыбкой.

— Спасибо, — прошептала она. — Я знала, что вы не откажете. Вы хороший человек, Иван Тимофеевич. Самый лучший человек из всех, кого я знала.

Она замолчала, и он увидел, что она засыпает. Он просидел у её постели до вечера, держа её руку в своей.

***

Когда стемнело, дверь отворилась, и в хату вошёл молодой человек. Высокий, темноволосый, с тёмными глазами — глазами Олеси.

— Вы приехали, — сказал он, остановившись у порога. — Я не был уверен, что вы приедете.

— Ты Иван? — спросил Иван Тимофеевич, вставая.

— Да. А вы — мой отец.

Это был не вопрос. Молодой человек смотрел на него прямо, без смущения, без упрёка. Просто констатировал факт.

— Мать рассказывала мне о вас, — продолжал он. — Говорила, что вы хороший человек. Что вы единственный, кто относился к ней по-человечески. Что вы любили её.

— Я и сейчас её люблю, — сказал Иван Тимофеевич.

Молодой человек кивнул.

— Я знаю. Она тоже вас любит. Все эти годы — только вас.

Он прошёл к лавке, где лежала Олеся, и сел рядом с ней.

— Она проживёт ещё несколько дней, — сказал он тихо. — Может быть, неделю. Она ждала вас. Теперь может уйти спокойно.

Иван Тимофеевич провёл в Заболотье семь дней. Семь дней он сидел у постели Олеси, держал её за руку, слушал её прерывистое дыхание. Иногда она просыпалась и говорила с ним — вспоминала прошлое, ту весну, их любовь. Иногда просто лежала с закрытыми глазами, и тогда он не знал, спит она или уже ушла.

На седьмой день, ранним утром, когда за окном занималась заря, Олеся открыла глаза и посмотрела на него.

— Какой красивый свет, — сказала она. — Как тогда, весной, помните?

— Помню, — сказал он.

— Хорошо, — она улыбнулась. — Хорошо, что вы помните. Значит, я жила не зря.

Она закрыла глаза и больше не открыла их.

***

Олесю похоронили на краю леса, под старым дубом. Иван Тимофеевич сам нёс гроб — вместе с сыном и двумя стариками из деревни. Поп отказался отпевать «ведьму», но они обошлись без него.

После похорон Иван Тимофеевич забрал сына в город. Елизавета Андреевна, умная и добрая женщина, приняла его как родного. Она ни о чём не спрашивала — просто приняла.

Молодой Иван оказался действительно способным. Он учился, работал, делал карьеру. Через несколько лет он стал врачом — хорошим врачом, который лечил людей так же, как когда-то лечила их его мать, только научными методами.

А Иван Тимофеевич дожил до глубокой старости. В последние годы он часто доставал из потайного ящика нитку красных бус и долго сидел, глядя на них. И вспоминал — весну, грозу, губы Олеси на своих губах.

— Мы увидимся, — говорил он вслух, хотя в комнате никого не было. — Скоро увидимся.

И ему казалось, что где-то далеко, за лесами и болотами, Олеся слышит его и улыбается своей тихой, загадочной улыбкой.

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как этапная партия поглотила Катерину Львовну. Мценский уезд позабыл о страшных событиях в доме Измайловых, и лишь старые бабки на завалинках нет-нет да и вспоминали молодую купчиху, сгинувшую на каторге.

В опустевшем измайловском доме поселился новый хозяин — дальний родственник покойного Зиновия Борисыча. Фёдор Игнатьевич Измайлов был человек осторожный, богомольный, и первым делом велел отслужить молебен во всех комнатах, особливо в той спальне, где, по слухам, и приключилось главное злодейство.

Дом был хорош, крепок, амбары полны, и дело купеческое шло споро. Фёдор Игнатьевич женился на тихой, бледной девице из соседнего городка, и жизнь в измайловском доме потекла размеренно и сонно.

Однако же судьба готовила Фёдору Игнатьевичу испытание.

В осенний вечер, когда дождь хлестал по окнам, в ворота измайловского дома постучалась странница. Была она не стара и не молода, лицо имела жёлтое, испитое, но глаза — чёрные, жгучие, страшные — смотрели из-под низко надвинутого платка с такой силой, что работник, отворивший калитку, невольно отшатнулся.

— Пустите переночевать, Христа ради, — проговорила странница хриплым голосом. — Замёрзла, с дороги сбилась.

Фёдор Игнатьевич, человек набожный, велел накормить и обогреть путницу. Её усадили в людской, дали щей и хлеба. Странница ела жадно, по-звериному, не поднимая глаз.

— Откуда бредёшь, божий человек? — спросила её стряпуха Матрёна.

— Издалека, — отвечала странница. — Из такого далёка, куда по своей воле никто не ходит.

Матрёна перекрестилась, почуяв недоброе.

— Из острога, что ли?

Странница подняла голову, и Матрёна ахнула. Она узнала это лицо. Пусть прошло пятнадцать лет, пусть щёки ввалились и волосы посеребрились, — но эти глаза невозможно было забыть.

— Катерина... Львовна... — прошептала Матрёна побелевшими губами.

— Молчи, — сказала странница спокойно. — Молчи, коли жить хочешь.

Катерина Львовна не утонула тогда в ледяной воде. Когда она увлекла за собой Сонетку в тёмную глубину, её, полумёртвую, выловили конвойные. Отлежавшись в лазарете, она была снова отправлена в этап и дошла-таки до места назначения.

Пятнадцать лет каторги изменили её. От прежней пышной красоты не осталось и следа. Но в груди её по-прежнему горел тёмный огонь — огонь, который не могли погасить ни сибирские морозы, ни тяжкий труд, ни побои надзирателей.

Сергей давно умер — сгинул в первую же зиму от чахотки и тоски. Катерина Львовна узнала об этом равнодушно. Любовь, сжигавшая её когда-то, давно перегорела в пепел. Осталась только одна мысль — вернуться в Мценск, в свой дом, который она по-прежнему считала своим.

И вот она вернулась.

В ту ночь Фёдор Игнатьевич спал дурно. Ему снились кошмары — какие-то тёмные фигуры бродили по дому, скрипели половицы, слышался женский смех. Он проснулся в холодном поту и долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам.

Утром он узнал, что странница ушла ещё до рассвета. На столе в людской остался только медный образок — Богородица с тёмным ликом.

— Что это? — спросил Фёдор Игнатьевич.

Матрёна стояла перед ним, трясясь всем телом.

— Барин, — прошептала она, — барин, это она была... Катерина Львовна... Та самая...

Фёдор Игнатьевич побледнел, но взял себя в руки.

— Вздор, — сказал он строго. — Катерина Измайлова утонула в реке, это всем известно. Ты обозналась, дура.

Но в глубине души он знал, что Матрёна не ошиблась. И с того дня покой оставил измайловский дом.

Сначала начали пропадать вещи — мелочь: ленты, платки, нитка жемчуга. Потом кто-то стал по ночам ходить по саду. Работники клялись, что видели женскую фигуру у колодца, но когда подходили ближе — никого не оказывалось.

Жена Фёдора Игнатьевича, Анна Николаевна, слегла в горячке. Она бредила, кричала, что кто-то душит её по ночам, что чьи-то холодные руки сжимают ей горло. Доктор только качал головой и прописывал капли.

— Нервы, — говорил он. — У барыни слабые нервы.

Но Фёдор Игнатьевич понимал, что дело не в нервах. Дом был проклят, и проклятие это имело имя — Катерина Львовна Измайлова.

Однажды ночью Фёдор Игнатьевич проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Он открыл глаза и увидел её.

Катерина Львовна стояла у его постели, неподвижная, как статуя. Лунный свет падал на её лицо, придавая ему мертвенную бледность. Губы её шевелились, но не издавали ни звука.

— Уходи... — наконец выдавил он из себя. — Уходи, нечистая сила!

Катерина Львовна улыбнулась. Улыбка эта была страшнее любого крика.

— Я дома, — сказала она. — Это мой дом. Это моя кровать. Это моё место.

И исчезла, словно её и не было.

Наутро Фёдор Игнатьевич велел закладывать лошадей. Он решил бежать — бежать из этого проклятого дома, из этого проклятого города, от этой проклятой женщины, которая даже после смерти — а он был уверен теперь, что она мертва, что это был призрак, — не желала отпускать свою добычу.

Он уехал в тот же день, увезя с собой больную жену. Дом остался пустым, брошенным. Окна его заколотили, ворота заперли на тяжёлый замок.

Но по ночам, говорили местные жители, в окнах верхнего этажа иногда мелькал свет. И кто-то ходил по тёмным комнатам, скрипя половицами.

Катерина Львовна вернулась домой.

***

Прошло ещё десять лет. Измайловский дом совсем обветшал. Крыша провалилась, стены покосились, сад зарос бурьяном. Местные жители обходили его стороной, крестясь и шепча молитвы.

Однажды в Мценск приехал молодой чиновник из столицы — он собирал материалы для какого-то научного труда о провинциальном быте. Ему рассказали историю измайловского дома, и он, человек просвещённый, решил осмотреть его.

Он пришёл туда в ясный полдень. Перелез через обвалившийся забор, пробрался через заросли крапивы и бурьяна, толкнул покосившуюся дверь.

Внутри было темно и пыльно. Пахло сыростью и тлением. Молодой человек прошёл по комнатам, заглядывая в углы.

В одной из комнат — той самой спальне — он нашёл странную вещь: на полу, в слое пыли, лежал медный образок. Богородица с тёмным ликом.

Он поднял его, повертел в руках. И в этот момент услышал за спиной тихий смех.

Молодой человек обернулся. В дверях стояла женщина. Она была стара, очень стара, но глаза её — чёрные, жгучие, страшные — горели молодым огнём.

— Положи, — сказала она. — Это моё.

Молодой человек выронил образок и бросился прочь. Он бежал через сад, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни. За спиной его звучал смех — тихий, довольный смех.

Он выбрался на улицу и долго стоял, прислонившись к забору соседнего дома, пытаясь отдышаться. Сердце его колотилось так, словно хотело выскочить из груди.

— Что с вами, барин? — спросил проходивший мимо мужик.

— Там... там женщина... — пробормотал молодой человек.

Мужик посмотрел на измайловский дом и перекрестился.

— Это она, — сказал он спокойно. — Катерина Львовна. Она никуда не ушла. Она тут живёт.

— Но как... как это возможно? Ей должно быть...

— А ей всё равно, барин. Ей всё равно, сколько лет. Она — хозяйка. И будет тут жить, пока дом стоит.

Молодой человек уехал из Мценска в тот же день. В своих записках о провинциальном быте он не упомянул об измайловском доме ни словом.

А дом стоял. Покосившийся, полуразрушенный, но — стоял. И в окнах его по ночам иногда мелькал свет.

Катерина Львовна была дома.