Лента контента

Онегин долго стоял у окна, глядя на пустую улицу. Карета Татьяны давно скрылась за поворотом, но он всё ещё слышал шелест её платья, всё ещё чувствовал запах её духов — тот самый, деревенский, что помнил с юности, только теперь облагороженный столичной жизнью.

Он опустился в кресло и закрыл лицо руками. Впервые за много лет Евгений плакал — не от боли, не от обиды, а от того страшного, беспросветного одиночества, которое сам же и выбрал когда-то, насмехаясь над чувствами провинциальной барышни.

XLI.

Прошла неделя. Наш герой
Закрылся в комнатах угрюмых,
Не принимал друзей толпой,
Предавшись безотрадным думам.
Слуга, робея, приносил
Ему обед — Онегин стыл,
Не прикасаясь к яствам пышным.
Он сделался как будто лишним
В сём мире, полном суеты,
Где прежде царствовал беспечно,
Где дамы ждали бесконечно
Его надменной красоты.
Теперь же, жалкий и больной,
Он был раздавлен сам собой.

XLII.

Однажды утром, в час шестой,
Когда Петрополь пробуждался,
И бледный свет над Невой
Сквозь тучи робко пробивался,
Онегин, сбросив тяжкий сон,
Приподнялся и вышел он
На улицу, давно знакомую.
Брёл, не ища пути прямого,
Минуя мост, канал, собор...
Куда несли его, куда? —
Он сам не знал, но как всегда
Судьба вела незримый спор
С его измученной душой,
Ведя дорогой непростой.

Он очутился у ворот знакомого особняка. Сердце дрогнуло: это был дом Татьяны и её мужа, старого генерала. Евгений замер, не смея ни войти, ни уйти. В окне второго этажа мелькнула тень — или ему показалось?

— Барин, — раздался голос за спиной, — вам нездоровится?

Онегин обернулся. Перед ним стоял старый дворник с метлой, глядя с тем простодушным участием, которое свойственно лишь людям из народа.

— Нет, братец, — ответил Евгений, — просто задумался.

— А вы бы шли домой, барин. Нынче сыро, простудиться недолго.

Онегин кивнул и побрёл прочь, но ноги его будто налились свинцом. Каждый шаг давался с трудом, словно сама земля не хотела отпускать его от этого дома, от этих окон, за которыми жила та, которую он потерял навсегда.

XLIII.

Читатель, я не утаю:
Онегин был тогда не в духе.
Он потерял свою семью
(Точней — мечту о ней), и слухи
Уже ползли по всем домам,
Что он преследует мадам,
Что он влюблён, отвергнут ею...
Пред светской этою затеей
Он отступить бы должен был,
Но чувство, поздно пробуждённо,
Так жгло, палило исступлённо,
Что разум начисто забыл.
И наш страдалец, наш герой
Был сломлен страстью роковой.

Между тем в доме генерала N. происходили свои перемены. Татьяна после того памятного объяснения с Онегиным слегла с горячкой. Муж её, человек добрый, но ограниченный, не понимал причины болезни супруги и приписывал её весенним миазмам.

— Душа моя, — говорил он, сидя у её постели, — доктор уверяет, что тебе нужен свежий воздух. Может быть, нам уехать в деревню?

Татьяна смотрела на него воспалёнными глазами и молчала. Деревня! То самое место, где она впервые увидела Онегина, где писала ему то безумное письмо, где была отвергнута с холодной учтивостью...

— Как хочешь, мой друг, — прошептала она наконец. — Как ты решишь, так и будет.

XLIV.

Они уехали в конце апреля,
Когда дороги просыхали,
И журавли, весну предверя,
Над полем тихим пролетали.
Имение было небольшое,
Но славное, почти родное —
Всего верстах в пятнадцати
От мест, где Тане довелось расти.
Она узнала эти нивы,
Леса, ручьи и небеса...
И дрогнули её глаза,
И слёзы, тихие как ивы,
Скатились на бледную щеку:
Здесь всё напоминало ей тоску.

Генерал, однако же, был доволен переездом. Он обходил свои владения с видом истинного помещика, интересовался урожаем, беседовал с крестьянами и даже затеял строить новую мельницу. Татьяна оставалась в доме одна, предаваясь чтению и размышлениям.

Однажды вечером, когда закат окрасил небо в багровые тона, а из сада доносился запах сирени, она вышла на террасу и замерла. Вдалеке, по дороге, ведущей к усадьбе, двигалась одинокая фигура верхом на коне.

Сердце Татьяны болезненно сжалось. Она узнала бы эту посадку, этот силуэт из тысячи. Это был он — Онегин.

XLV.

Что делать ей? Бежать? Укрыться?
Иль гордо встретить визит сей?
Душа металась, словно птица,
Попавшая в ловушку к ней...
Но Таня — мы её узнали —
Была не из пугливых далей.
Она осталась на крыльце,
Со спокойствием на бледном лице,
Хоть сердце билось — о, как билось! —
И руки чуть дрожали всё ж.
Но внешне — холодна, как нож,
Она стояла. Сколько силы
Таилось в этой тишине!
Онегин ближе... Страшно мне.

Он приблизился и спешился. Некоторое время они молча смотрели друг на друга — два человека, разделённые годами непонимания, гордости и страха.

— Евгений Васильевич, — наконец произнесла Татьяна ровным голосом, — какими судьбами?

— Я... — Онегин замялся. Всё красноречие, которым он славился в петербургских салонах, покинуло его. — Я узнал, что вы нездоровы. Простите мою дерзость, но я не мог не приехать.

— Как видите, я вполне здорова.

— Да... вижу... — он не мог оторвать от неё глаз. В простом домашнем платье, с волосами, небрежно собранными на затылке, она казалась ему прекраснее, чем когда-либо.

— Мой муж будет рад вашему визиту, — продолжала Татьяна тем же ровным тоном. — Он скоро вернётся с объезда полей. Не угодно ли войти?

XLVI.

Они вошли. Гостиная была
Обставлена просто, без претензий:
Диван, комод, и у стола
Портрет — какой-то древний гений
Семейства мужнина — глядел
Со стен, и Пушкин бы воспел
Сей быт помещичий, уютный,
Где дни текут неторопливо, смутно,
Где утром — чай, а вечером — вино,
Где разговоры о посеве,
О ценах, видах, урожае, хлебе...
Для Тани это всё равно
Казалось тюрьмой, хоть и златой.
Она смирилась с сей судьбой.

— Присядьте, — сказала она, указывая на кресло. — Я прикажу подать чаю.

— Татьяна... — голос Онегина дрогнул. — Татьяна Дмитриевна, позвольте мне сказать...

— Вы всё сказали тогда, в Петербурге. И я всё сказала. Нам более не о чем говорить.

— Но я должен! — он вскочил с места. — Вы не можете запретить мне... Эти недели, что прошли с нашей последней встречи, были для меня адом. Я не спал, не ел, я бродил по улицам как безумный...

— Это ваши чувства, Евгений Васильевич, не мои. Я не несу за них ответственности.

Он остановился, поражённый холодностью её тона.

— Неужели вы совсем не жалеете о том, что было? О том, что могло бы быть?

Татьяна медленно подняла на него глаза. В них было что-то такое, от чего Онегин похолодел.

— Жалею? — переспросила она. — Вы спрашиваете, жалею ли я? Каждый день, каждый час, каждую минуту моей жизни я думаю о том, что было бы, если бы вы тогда... Но нет. Нет. — Она поднялась. — Это бесполезно. Прошлого не вернуть.

XLVII.

Онегин пал к её ногам —
О, жест отчаянный и страстный!
— Бегите же со мной! Я вам
Отдам всё — сердце, жизнь! Несчастный,
Я знаю, я не стою вас,
Но умоляю в этот час:
Оставьте мужа, дом, всё это!
Я увезу вас — будь то в лето,
Иль в зиму — на край света, прочь
От этих правил, этой клетки!
Мы будем счастливы, поверьте,
Я вам клянусь! В любую ночь
Я буду рядом, ваш навек!
Простите глупый мой побег!

Татьяна смотрела на него сверху вниз. Сколько раз она представляла себе эту сцену! Сколько раз, девочкой, мечтала, что он придёт к ней вот так, упадёт на колени, будет молить о прощении... И вот это случилось. А она ничего не чувствовала. Ничего, кроме усталости и горькой иронии судьбы.

— Встаньте, Евгений Васильевич, — сказала она тихо. — Это недостойно вас.

— Мне всё равно, что достойно, а что нет! Я люблю вас!

— Вы любите призрак. Ту девочку, которая писала вам письма и сохла от неразделённой страсти. Её больше нет. Она умерла в тот день, когда вы прочли ей свою отповедь в саду.

— Нет! — он схватил её руку. — Я знаю, она жива! Я видел её глаза там, в Петербурге, когда вы говорили мне...

— Вы видели то, что хотели видеть.

XLVIII.

В сей миг раздался стук копыт —
Генерал вернулся с поля.
Онегин встал. Он был разбит,
Уничтожен злою долей.
Татьяна отняла ладонь
И прошептала: «Ну же, тронь
Себя рукой — ты жив покуда.
Я не судья тебе, не буду.
Но нам расстаться суждено
Вот здесь, сейчас и навсегда.
Забудь меня.» — «О, никогда!» —
«Забудь. Так будет всё равно.
А теперь ступай. Мой муж идёт.
Пускай тебя Господь спасёт.»

Онегин вышел через заднюю дверь, как вор, как трус. Он сел на коня и поскакал прочь, не разбирая дороги. Ветер бил ему в лицо, и он не знал, слёзы это или дождь струится по его щекам.

Татьяна осталась стоять посреди гостиной. Когда вошёл муж, бодрый и румяный от свежего воздуха, она улыбнулась ему — той улыбкой, которую научилась носить как маску.

— Ты бледна, душа моя, — заметил генерал. — Не переутомилась ли?

— Нет, мой друг. Просто задумалась о пустяках.

XLIX.

Читатель мой, на этом месте
Я оставляю их двоих:
Её — в тюрьме супружьей чести,
Его — в скитаниях пустых.
Что дальше было? Я не знаю.
Быть может, он, судьбу ругая,
Уехал в дальние края;
Быть может, пуля бытия
Пресекла дни его безрадостно...
А может, время излечило
Его больное сердце, смыло
Страдания — и он, как прежде, сладостно
Зевал в театрах, пил вино
И забывал её давно.

L.

А Таня? Таня продолжала
Свой путь по жизни, день за днём.
Она любила? Нет. Страдала?
Быть может. Но молчала о том.
И если иногда ночами
Она вставала, и слезами
Подушка тихо намокала, —
То кто об этом бы узнал?
Муж спал, ей снились сны былые,
И тень Онегина порой
Являлась ей — живой, живой! —
И губы жаркие, сухие
Шептали: «Таня, я люблю...»
Проснувшись, плакала в ночную мглу.

Так заканчиваю я мой труд,
Читатель милый, друг бесценный.
Пусть эти строки не умрут
В душе твоей, как дар смиренный.
Любовь — загадка, как ни крути,
И нет к ней правильного пути.
Онегин поздно полюбил,
А Таня рано позабыть решила...
Или не забыла? Кто ж их знает!
Душа людская — лабиринт,
Где даже сам Господь, как инок,
Порою путь свой потеряет.
Прощай, читатель! Будь здоров!
И помни: в жизни — меньше слов.

Григорий стоял на пороге родного куреня, держа на руках сына. Мишатка прижимался к отцовской шинели, не понимая ещё, что этот измождённый, седой человек с мёртвыми глазами — его отец. Дон нёс свои воды мимо, равнодушный к человеческому горю, как нёс их веками.

Первым, кто увидел Григория, был старый Пантелей Прокофьевич... Нет, не Пантелей — того уже три года как схоронили. Первой увидела Дуняшка, выбежавшая на крыльцо с подойником. Она остановилась как вкопанная, и молоко плеснуло через край, белыми каплями упав на чёрную весеннюю землю.

— Гриша... — прошептала она, и подойник выпал из её рук, загремев по ступеням.

Мишкин Кошевой появился в дверях, и лицо его окаменело. Рука непроизвольно потянулась к поясу, где когда-то висел наган, но пояс был пуст — мирное время.

— Здорово, Мишка, — сказал Григорий хрипло. — Не стреляй. Настрелялся уже.

Они стояли друг против друга — два человека, которых война развела по разные стороны, а судьба свела под одной крышей. Между ними была кровь брата Петра, была ненависть, были годы, когда каждый из них мог убить другого и считал бы это правильным.

— Сдаваться пришёл? — спросил Кошевой, и в голосе его не было торжества, только усталость.

— Домой пришёл. К сыну.

Дуняшка бросилась к брату, обняла его, заплакала. Григорий стоял, не выпуская Мишатку, и смотрел поверх сестриной головы на Дон. Река сверкала под весенним солнцем, и где-то далеко, за излучиной, кричали чибисы.

— В район надо сообщить, — сказал Кошевой. — Сам понимаешь.

— Понимаю.

— Мишка! — Дуняшка обернулась к мужу, и в глазах её была мольба. — Мишка, он же брат мне! Он же... Гляди на него, какой он! Куда ему бегать? Отбегался.

Кошевой молчал. Он смотрел на Григория — на его седую голову, на шрам через всё лицо, на руки, которые когда-то рубили таких, как он, Кошевой, а теперь бережно держали ребёнка.

— Посля обеда поедем, — сказал он наконец. — Дай человеку поесть.

Григорий опустил сына на землю, и Мишатка тут же спрятался за отцовскую ногу, с опаской глядя на незнакомых людей.

— Это тётка твоя, — сказал Григорий. — Дуняшка. А это... — он помедлил, — это дядька Михаил.

— Который на лошади? — спросил Мишатка.

— Какой лошади?

— Мамка говорила, что дядька Михаил на лошади приедет и тебя заберёт.

Григорий ничего не ответил. Он только провёл рукой по голове сына — жест, который повторял сотни раз в последние дни, будто не верил, что мальчик рядом, что он настоящий.

Они вошли в курень. Григорий остановился на пороге, оглядывая родные стены. Всё изменилось и ничего не изменилось. Те же полати, та же печь, тот же запах — дым, кизяк, что-то неуловимо родное, от чего защемило в груди.

— Садись, — сказала Дуняшка, — я борща налью. Остался ещё вчерашний.

Григорий сел за стол, посадил Мишатку рядом. Мальчик прижался к отцу, не сводя глаз с Кошевого, который стоял у окна, сложив руки на груди.

— Где Аксинью схоронил? — спросил Кошевой.

Григорий вздрогнул. Он не ожидал этого вопроса — не сейчас, не от него.

— В степи. Где настигли.

— Крест поставил?

— Поставил.

Кошевой кивнул и отвернулся к окну. За окном жила своей жизнью станица — кричали петухи, где-то стучал молот, женский голос звал Ваньку обедать.

— Как ты её любил... — сказал Кошевой тихо, почти про себя. — Всю жизнь её любил. Из-за неё, может, всё и случилось.

— Может, — согласился Григорий.

Дуняшка поставила перед ним миску с борщом, положила хлеб. Григорий взял ложку, но есть не мог — руки дрожали.

— Ешь, — сказала сестра. — Ешь, Гриша. Потом поговорим.

Мишатка потянулся к хлебу, и Григорий отломил ему кусок. Мальчик стал есть жадно, обеими руками запихивая хлеб в рот. Видно было, что последние дни он голодал.

— Мать ему скажи, — вдруг произнёс Кошевой. — Ильинична ещё жива была, когда... когда Наталья померла. Всё тебя ждала. До последнего ждала.

— Знаю.

— Откуда знаешь?

— Снилась она мне. Каждую ночь снилась. Стоит у ворот и смотрит. Ничего не говорит, просто смотрит.

Дуняшка отвернулась, пряча слёзы. Она вспомнила, как мать умирала — тихо, без жалоб, только всё спрашивала: «Гриша не приходил?» И даже в бреду, в последний час, шептала его имя.

— После обеда поедем, — повторил Кошевой. — В район. Там решат, что с тобой делать.

— А что со мной делать? — Григорий поднял на него глаза, и Кошевой впервые увидел в них не злобу, не ненависть — пустоту. — Расстреляют — туда и дорога. Посадят — значит, посадят. Я своё отжил, Мишка. Мне только мальца надо пристроить. Дуняшка возьмёт?

— Возьму, — сказала Дуняшка. — Конечно, возьму. Он же Мелехов. Он же наш.

Мишатка перестал жевать и посмотрел на отца.

— Ты куда, батя?

— Ехать мне надо, сынок. Далеко ехать.

— А я?

— А ты тут останешься. С тёткой Дуняшкой. Она добрая, она тебя не обидит.

— Не хочу! — Мишатка вцепился в отцовский рукав. — Не хочу без тебя! Ты обещал! Ты говорил, что домой едем!

— Это и есть дом, сынок. Твой дом.

Григорий обнял мальчика, прижал к себе. Плечи его затряслись, и Дуняшка с ужасом поняла, что брат плачет — впервые за все эти годы, впервые на её памяти. Даже когда хоронили Наталью, он стоял с каменным лицом. Даже когда убили Петра — ни слезинки. А теперь...

Кошевой отвернулся. Ему было неловко видеть эти слёзы — слёзы врага, которого он ненавидел столько лет, и который сейчас был просто сломленным человеком, потерявшим всё.

— Может... — начал он и замолчал.

— Что? — спросила Дуняшка.

— Может, завтра поедем. Пусть отдохнёт.

Григорий поднял голову. Он смотрел на Кошевого, и в глазах его было что-то новое — не благодарность, не надежда, просто понимание.

— Спасибо, Мишка.

— Не за что благодарить. Завтра так завтра.

Кошевой вышел во двор. Дуняшка осталась с братом, гладила его по седой голове, шептала что-то бессвязное, утешительное. Мишатка сидел у отца на коленях, обняв его за шею, и не плакал — он уже разучился плакать за эти месяцы скитаний.

Дон нёс свои воды. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Где-то далеко, за хутором, ржала лошадь. Жизнь продолжалась — равнодушная, неостановимая, вечная, как сам Дон.

Григорий Мелехов вернулся домой. Он знал, что завтра его увезут, что, может быть, он никогда больше не увидит этих стен, этой реки, этого неба. Но сейчас — сейчас он был дома. И сын был рядом. И этого было достаточно.

На следующее утро за ним приехали. Григорий поцеловал Мишатку, молча кивнул сестре и пошёл к телеге, не оборачиваясь. Мальчик стоял на крыльце и смотрел вслед, пока телега не скрылась за поворотом дороги.

Дон нёс свои воды на юг, к морю, как нёс их веками, как будет нести ещё много веков — после всех войн, после всех смертей, после всех возвращений и разлук.