Лента контента

Прошло три месяца после того осеннего вечера, когда в маленькой квартире на Лютеранской улице замолчала музыка и вместе с ней оборвалась чья-то тихая, непоправимая жизнь. Княгиня Вера Николаевна старалась жить по-прежнему: приемы, визиты, комитеты, разговоры о погоде. Но в самых будничных минутах ей слышался далекий мотив сонаты.

Она спрятала гранатовый браслет в шкатулку с фамильными драгоценностями, однако каждую неделю доставала его и долго держала на ладони. Камни уже не казались вызывающе красными; в вечернем свете они темнели, как капли старой крови, и приносили не страх, а глубокую жалость.

Князь Василий Львович, человек мягкий и наблюдательный, видел эту перемену и однажды после обеда сказал без тени ревности: - Ты стала тише, Вера. Мне кажется, тебе тяжело. Если я могу чем-то помочь, скажи. Она посмотрела на мужа с благодарностью и ответила: - Помоги мне сделать одно дело, которое давно нужно было сделать, только я не знала.

На следующий день они поехали в городскую телеграфную контору. Старый начальник, узнав фамилию Шеиных, смутился и заговорил торопливо, будто оправдывался за покойного чиновника: - Он был безупречен на службе, княгиня. Пунктуален, трезв, тих... Мы до сих пор его вспоминаем. Вера слушала и думала, что в этих сухих словах есть больше правды, чем в светских эпитафиях.

У выхода к ним подошла невысокая женщина в потертом пальто. - Простите, вы о Георгии Степановиче? Я его сестра, - сказала она, покраснев. - У нас остались ноты и несколько книг. Не знаете ли, кому это теперь нужно? Вера попросила адрес и вечером, нарушая все условности, сама пришла к ней в маленькую квартиру на окраине.

В комнате с низким потолком пахло утюженым бельем и дешевым табаком. На подоконнике лежала раскрытая тетрадь: аккуратным почерком были переписаны куски из Бетховена и рядом короткие заметки о том, как «надо слушать сердцем, а не ушами». Вера провела пальцами по бумаге и тихо спросила: - Он действительно верил, что музыка может спасти человека? - Верил, - ответила сестра. - И еще верил, что даже безответная любовь не унижает, если в ней нет требования.

Эти слова долго не отпускали Веру Николаевну. Через неделю она предложила мужу открыть стипендию для детей телеграфистов и конторских служащих, у которых есть слух и нет средств учиться музыке. Князь рассмеялся сначала от неожиданности, потом серьезно спросил: - Это в память о нем? - В память о том, что мы слишком поздно понимаем, как надо жить, - сказала она.

Дело пошло трудно. В комитете спорили о смете, знакомые дамы называли затею странной, а один генерал даже заметил, что «музыка развращает низшие сословия мечтами». Вера слушала эти речи спокойно. Внутри у нее было новое, тихое упрямство. Она вдруг научилась отличать важное от шумного.

Весной в их доме впервые собрались двенадцать детей, неловких, плохо одетых, но с жадными глазами. Для них поставили старый рояль, и седой профессор консерватории согласился давать бесплатные уроки раз в неделю. Когда одна маленькая девочка, дочь телеграфиста, сыграла первые такты той самой сонаты, Вера отвернулась к окну. Сад уже зеленел, и в открытой форточке дрожал теплый ветер.

Вечером, когда гости разъехались, князь подошел к жене. - Теперь я понимаю, - сказал он. - То, что случилось тогда, было не позором и не капризом. Это было как удар колокола, после которого долго слышишь один и тот же звук. Вера взяла его руку и впервые за много месяцев улыбнулась свободно: - Да. Только этот звук просит не страдать, а делать.

Перед сном она снова открыла шкатулку, достала гранатовый браслет и положила его рядом с иконой в кабинете, где обычно никто не молился. Камни тихо горели в свете лампады. Она перекрестилась не привычным жестом светской женщины, а медленно, как человек, который только учится вере, и прошептала: - Да святится имя Твое.

Весною следующего года служба вновь занесла меня в ту глушь Полесья, и хотя разумная часть моего существа противилась этому возвращению, сердце — неразумное, упрямое сердце — влекло меня с непреодолимой силой к тем местам, где я был счастлив.

Я приехал в марте, когда снег ещё лежал в лесу, но уже подтаивал, делаясь серым, ноздреватым, и ручьи бежали по колеям дороги с весёлым, захлёбывающимся журчанием. Деревня Переброд встретила меня так же, как и в первый раз: равнодушно, сонливо, с ленивым лаем собак из-за покосившихся плетней.

Ярмола явился ко мне на другой же день, как будто и не было этого года разлуки. Всё тот же длинный, нескладный, с тем же простодушно-хитрым выражением лица, от которого невозможно было понять, думает ли он о чём-нибудь или не думает вовсе.

— А что, Ярмола, — спросил я, стараясь придать голосу равнодушие, — ведьма-то старая... Мануйлиха... жива ещё?

Ярмола посмотрел на меня с тем особым, внимательным прищуром, который означал у него крайнюю степень душевного напряжения.

— Помёрла, — сказал он коротко. — Осенью помёрла. Аккурат как листья пожелтели.

Сердце моё сжалось.

— А... внучка её? — спросил я, и голос мой дрогнул, как я ни старался.

Ярмола молчал долго, точно решая, стоит ли говорить.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Люди говорят — ушла. Далеко ушла. Может, на Волынь, а может, ещё куда. Никто не видел.

Он помолчал и прибавил тихо, глядя в сторону:

— А хата ихняя стоит. Пустая стоит. Туда никто не ходит.

Я знал, что пойду туда. Я знал это в ту самую минуту, как Ярмола произнёс эти слова. Можно обманывать себя сколько угодно — говорить, что это простое любопытство, что это желание убедиться, поставить точку, — но правда проста: я надеялся. На что? Бог знает. На чудо, быть может. На то, что она вернулась. На нитку красных бус, оставленную для меня на пороге.

Я отправился на следующее утро. Дорога через лес была та же — я узнавал каждый поворот, каждое поваленное дерево, хотя кое-где лес изменился: ветер повалил старую сосну, и она лежала поперёк тропинки, уже обросшая мхом. Я перелез через неё и пошёл дальше.

Воздух в лесу был удивительный — сырой, свежий, пахнущий прелой листвой и первой, едва уловимой ноткой весны. Где-то далеко стучал дятел, и этот стук разносился в тишине с какой-то торжественной отчётливостью. Я шёл и думал об Олесе — о её смуглом лице, о тёмных глазах, в которых всегда жила какая-то лесная, дикая, прекрасная тайна. Я думал о том, как она бежала ко мне навстречу через поляну, и юбка её цеплялась за кусты, и она смеялась — тем чистым, звонким смехом, которого я не слышал ни у одной женщины ни до, ни после.

Хата Мануйлихи стояла на прежнем месте — но как она изменилась! Крыша провалилась с одного бока, дверь висела на одной петле, и из щелей в стенах пробивались бледные ростки какой-то травы. Окна были пусты — без стёкол, без рам, точно слепые глазницы. Перед хатой, где когда-то Мануйлиха сушила свои травы, выросла крапива — высокая, злая, уже успевшая позеленеть.

Я вошёл внутрь. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — чем-то неуловимо знакомым, тёплым, что заставило моё сердце забиться чаще. Может быть, это был запах трав, которые когда-то пучками висели на стенах. А может быть, мне просто показалось.

На полу валялись черепки разбитого горшка, солома, какие-то тряпки. Печь стояла холодная, с обвалившимся боком. Я осмотрел всё — каждый угол, каждую щель, — с тем болезненным тщанием, с каким ищут что-то заведомо ненаходимое.

Ничего. Никакого следа.

Я вышел на крыльцо и сел на ступеньку, которая подо мною просела, но выдержала. Солнце уже поднялось высоко и пробивалось сквозь голые ещё ветки, ложась на землю косыми тёплыми полосами. Лес шумел — мерно, спокойно, равнодушно, как шумел и сто лет назад, и будет шуметь ещё сто лет после меня.

И тут я увидел бусы.

Они висели на ветке куста шиповника, росшего у самого крыльца, — нитка дешёвых красных бус, точно таких, какие я видел в последний раз на столе пустой хаты, год назад. Может быть, это были те самые? Или другие — случайные, чужие, не имеющие ко мне никакого отношения?

Я снял их с ветки. Бусины были тусклые, выцветшие от дождя и солнца. Нитка потрескалась и едва держалась. Я смотрел на них и чувствовал, как что-то поднимается в моей груди — не горе, не радость, а то странное, щемящее чувство, которому нет названия и которое приходит только тогда, когда мы стоим на том месте, где были счастливы.

Потом я услышал шаги.

Я обернулся так быстро, что чуть не упал с крыльца. По тропинке, ведущей из леса, шла женщина. Она была в тёмном платке и несла что-то в руках — корзину, кажется. Я не видел её лица — она была ещё далеко, — но что-то в её походке, в том, как она несла голову, чуть склонив набок, заставило меня подняться.

Она подошла ближе. Это была крестьянка из Переброда — немолодая, полная, с красным обветренным лицом. Она несла корзину с бельём — должно быть, ходила полоскать на ручей.

— Чего тебе тут? — спросила она хмуро, с тем недоверием, с которым перебродские относились ко всему, что касалось этой хаты.

— Ничего, — сказал я. — Так... гуляю.

Она посмотрела на бусы в моей руке и отвела глаза.

— Не ходил бы ты сюда, барин, — сказала она тихо. — Нехорошее это место. Все знают.

И пошла дальше, не оглядываясь, торопливо, точно боялась, что я стану расспрашивать.

Я остался один. Лес шумел. Солнце грело. Где-то куковала кукушка — рано, необычно рано для марта, — и я машинально считал: раз, два, три, четыре... Бросил считать.

Я положил бусы в карман и пошёл назад, в Переброд. Дорога была длинной, и я шёл медленно, останавливаясь и оглядываясь, — не потому что надеялся увидеть Олесю, а потому что хотел запомнить этот лес, эту тропинку, этот воздух.

Вечером, сидя в своей комнате, я достал бусы и положил их на стол, рядом с лампой. Красные бусины тускло мерцали в свете керосинки, и мне казалось, что они ещё хранят тепло — не солнечное, а другое, живое, человеческое.

Ярмола пришёл убирать со стола и увидел их.

— Это оттуда? — спросил он, кивнув куда-то в сторону леса.

— Оттуда.

Он постоял, подумал.

— Бабы говорят, — сказал он нерешительно, — что той осенью, как Мануйлиха помёрла, видели кого-то в лесу. Ночью. Высокую такую, в белом. Шла к болоту и пела.

— Кто видел?

— Бабы, — повторил Ярмола и пожал плечами, давая понять, что бабам верить нельзя, но и не верить тоже как-то неловко.

Он ушёл. Я сидел и смотрел на бусы.

Я уехал из Переброда через две недели, и больше никогда туда не возвращался. Бусы я храню до сих пор — они лежат в ящике моего письменного стола, завёрнутые в папиросную бумагу. Иногда, когда мне бывает особенно одиноко — а одиноко мне бывает всё чаще, — я достаю их, перебираю пальцами тусклые красные бусины и вспоминаю лес, и весну, и тёмные глаза, в которых жила тайна, которую я так и не разгадал.

И не разгадаю — я знаю это наверное. Но странная вещь: от этого знания мне не делается хуже. Может быть, в том и состоит единственное утешение нашей жизни, что не всё в ней поддаётся разгадке.