Лента контента

Во Пскове я реставрирую фрески. Сорок третий год. Псковский Кром — наш кремль, белые стены, Троицкий собор, узкая мощеная площадь, спуск к реке Великая. Здесь я знаю каждый камень — буквально, по выщербинам, по приметам.

Меня зовут Никодим Львович. Шестидесятого. Из Ленинграда — закончил Мухинку, реставрационное отделение. Во Псков приехал по распределению в восемьдесят втором и остался.

Живу на улице Леона Поземского, в кирпичной двухэтажке, в коммуналке. Жена — Лидия, тоже реставратор, керамика. Она в Псковской музейной мастерской, через площадь от меня. Дочь — взрослая, в Петербурге, искусствовед.

Люблю свой Псков. Серый, низкий, древний. Зимой он пахнет дымом из печных труб со старых частных секторов, что у Покровских ворот, и мокрым снегом, который ложится на купола Мирожского монастыря на той стороне Великой. Весной — оттаявшей землей и солью на брусчатке.

Ем в одной и той же столовой — «Псковитянка» на Октябрьском. Беру щи и кашу. Чай с лимоном. Сорок лет одно и то же.

Работа моя медленная. Фреска — это слой пигмента толщиной с волос, и под ним — известковый грунт, и под ним — кирпичная стена. Тысячу лет на этих стенах писали, переписывали, забеливали и снова открывали. Когда снимаешь поздний слой — я не знаю, что найду под ним. Иногда — пустоту. Иногда — образ, которого никто не видел шестьсот лет.

За сорок три года я открыл двести семьдесят шесть фресок.

В апреле, в среду, я работал в нише северной стены Троицкого собора. Ниша низкая, метр в высоту, ниже человека. Под верхним слоем побелки восемнадцатого века — крошащийся грунт. Я снимал миллиметр за миллиметром. Это была обычная работа.

На третий день, ближе к вечеру, в правом верхнем углу — проступила охра.

Я остановился.

Это было лицо.

Я начал работать осторожнее. Снимал тонким скальпелем, миллиметр в час.

К пятому дню лицо проступило целиком.

Это было мужское лицо. С короткой бородкой. С тонким носом. С большими, темными, очень внимательными глазами. Лицо смотрело прямо на меня.

Лицо было мое.

Не похоже. Мое.

Я положил скальпель. Сел на пол ниши.

Я знаю каждый сантиметр своего лица. Жена сорок лет говорит мне, что я худой и что мне нужно подмерять ему щеки. На фреске — точно мое лицо. Худое. С тонким носом. С морщинкой у левого глаза. С точно таким же выражением, какое бывает у меня, когда я смотрю в зеркало по утрам.

Я закрыл нишу пленкой. Вышел из собора.

На крыльце сидел кот. Серый, лохматый, кладбищенский. Он смотрел на меня. Я ему кивнул. Он отвернулся.

Пошел домой. По дороге зашел в «Псковитянку». Поел щи. Лидии ничего не сказал.

Ночью не спал.

Я знал, что фреска во Пскове — двенадцатый-тринадцатый век. Это — самый ранний слой северной стены. Тогда меня не было. Меня не могло там быть.

Я списал на сходство.

Лица бывают похожими через века. Это известно. Может быть, какой-то монах двенадцатого века был похож на меня. Может быть.

Через неделю я открыл правую руку фигуры.

В руке у фигуры был свиток. На свитке — буквы.

Я навел лупу.

Кириллица. Уставная. Двенадцатого века.

«НИКОДИМЪ. ЛЬВОВЪ С(ЫН). ОТКРОЕТ МЯ ЛѢТО 2024».

Я сел.

Позвал коллегу — Сережу Птахина, искусствоведа. Он работает в Псковском музее. Он знает древнерусские надписи лучше меня.

Сережа пришел вечером. Я снял пленку. Показал.

Сережа долго смотрел.

«Никодим Львович. Это — необычная надпись. Это пророческий жанр. Иногда фрескописцы XII века писали — кто откроет фреску в будущем. Это редко, но бывает. Имя — Никодим — было распространенное».

«Сережа. Сегодня — две тысячи двадцать четвертый. Я ее открыл. Мое имя — Никодим. Львов сын — мой отец Лев Маркович. Это совпадение?»

Сережа помолчал. Долго.

Потом сказал: «Никодим Львович. Хотите — закроем нишу. Не будем дальше открывать. И никому не расскажем».

Я долго смотрел на фреску.

Лицо смотрело на меня.

«Нет, — сказал я. — Будем дальше».

Я продолжил работу. Сережа уехал.

На десятый день — открыл нижнюю часть фигуры. На уровне колен, у ног.

Там были маленькие фигурки. Семь. Сложенные в ряд, как читающие — спинами друг к другу. С разводящимися руками.

Под ними — надпись.

«СИИ КО МНѢ ПРИВЕДЕНЫ. НИКОДИМЪ ЕЩЕ ВЕДЕТЪ».

Я положил скальпель.

Вышел на крыльцо.

Псков был тихий. Над Великой садилось солнце. С набережной слышно было, как пьяные смеются у пивной.

Из радио сторожки доносилось:

«В этом мире меня держит до сих пор
Только вера в людей и в чувство меры...»

Баста. «Сансара». Сережа-сторож любит современное.

Я закурил.

Я знаю, что во Псковской области в двухтысячных была серия исчезновений. Молодых мужчин. Лет восемнадцати-двадцати. Все — пропали без следа. Дело так и не раскрыли — официально проходит как «без вести пропавшие».

Их было семеро.

Я закрыл фреску пленкой. Запер собор. Дошел до дома.

Лидия спала.

Я сел в кухне. Налил чая с лимоном. Долго сидел.

На следующий день я подал документы об увольнении. Сказал — стало тяжело, спина, возраст. Никто не удивился. В мае сдал смену молодому реставратору, Вите Глазкову, тридцать четырех лет, толковому.

Витя через месяц позвонил мне.

«Никодим Львович. Я сегодня в нише северной стены. Под пленкой. Вы оставили работу — открыто почти все, осталось верх убрать. Но я не пойму. Лицо там есть, я его доконтуриваю. Но... оно похоже на меня. Очень похоже».

Я помолчал. Потом сказал:

«Витя. Закрой нишу. Заштукатурь. Скажи, что фреска утрачена».

Он долго не отвечал. Потом сказал: «Понял».

Не знаю, послушался ли он.

Я больше не хожу в Кром. Иду по другому маршруту. Через Запсковье, по набережной.

Но иногда, во сне, я вижу нишу.

И в ней теперь — два лица.

Мое.

И Витино.

И еще одно — детское. Не знаю чье.

Я просыпаюсь.

И долго лежу в темноте.

И думаю — кто этот ребенок.

На Диксоне я метеоролог. Двадцать пятый год. Полярная станция на берегу Карского моря, ближайший крупный населенный пункт — Дудинка, до нее больше пятисот километров. Если по карте — крайняя северная точка континентальной части России. На самом деле — край мира.

Меня зовут Игорь. Сорок восемь лет. Из Архангельска, оттуда же закончил гидромет. Потом — пятнадцать лет ходил с экспедициями, потом осел тут. Семья на материке: жена в Архангельске, дочь в Питере, учится на лингвиста. Я их вижу полтора месяца в году.

Зимняя смена у нас — двое. Я и Митя. Митя — мой напарник на этот сезон, двадцати двух лет, парень из Норильска, после техникума. Толковый, тихий, не пьет. С такими хорошо в зимовку.

Работаем по графику: каждые три часа — метеосводка. Температура, давление, скорость ветра, видимость, осадки. Закодированные группы цифр, передаем по радио в гидрометцентр. Это рутина. Сорок лет одна и та же. Меняется только погода.

Зимой Диксон — это полярная ночь, минус сорок, ветер пятнадцать метров. Снег летит горизонтально и скрипит на зубах, если открыть рот. Мы на улицу выходим только для замеров — на пятнадцать минут, потом обратно в станцию.

Внутри — тепло. Печь, чайник, старое радио, библиотека из ста двадцати книг (читал каждую по три раза), запасы тушенки и круп на восемь месяцев. Жизнь.

Я люблю эту тишину. Серьезно. Когда привыкнешь к ветру — это самое тихое место на свете.

В декабре, в среду, в три ноль три ночи, я закончил передавать очередную сводку. Эфир закрыл. Поставил чайник.

И тут — из приемника.

Эфир открыли снова. Не я.

Голос. Хриплый, мужской. Молодой.

«Диксон, КП. Передаю метеосводку. Время — три ноль три. Координаты — семьдесят три градуса тридцать минут северной, восемьдесят градусов тридцать четыре минуты восточной. Температура минус сорок один. Ветер северо-западный двенадцать. Облачность переменная. Видимость два километра. Конец передачи».

Я замер.

Это были наши координаты. Наш позывной — КП (Карское Полярная). Наши данные за минуту до того, как я их передал.

Только голос был не мой.

Я нажал кнопку.

«Диксон, КП. Кто на связи? Кто передал сводку?»

Тишина. Эфир закрыт.

Я позвал Митю.

Митя пришел из спальной. Сонный.

«Игорь Михалыч, чего?»

Я объяснил.

Митя пощелкал по приемнику.

«Может, кто-то ваши коды знает. Случается. Радиолюбители».

«Точно мои? И точно мои данные?»

Митя пожал плечами.

Я сел.

Я сорок лет в гидромете. Сводки чужие я отличаю сразу. Это были мои. Слово в слово. Только проговоренные до того, как я их в эфир дал.

Я списал на усталость. Часовая разница, недосып, что угодно.

Через три часа — следующая сводка. Я ее передал.

В три ноль три ночи следующих суток — снова.

Тот же голос. Те же данные. Минута в минуту до моей передачи.

Третьи сутки — то же.

Я записал на диктофон.

На четвертые сутки я связался с Дудинкой. Объяснил.

Диспетчер на той стороне помолчал. Потом сказал:

«Игорь Михалыч. Я в этом году слышу такую историю шестой раз. Все полярки. От Чукотки до Карского. Все жалуются на двойников в эфире. Передают сводки до них. Совпадают со словом».

«И что?»

«А ничего, — сказал диспетчер. — Не знаем, что. Не отвечайте им. И не записывайте — некоторые записывают, потом ездят с этим к начальству, начальство ругается. У нас тут официальной версии нет, но негласно — игнорируйте. Дальше живите».

Я положил трубку.

Вечером Митя предложил отметить — у нас оставался декабрьский Новый год. Достали тушенку, поставили чайник, разогрели гречку. Из радио — у нас старый «ВЭФ-202» — тихо ловилось:

«Я был у трона, я слышал стон,
Тутанхамон, Тутанхамон...»

Наутилус. Я их с восьмидесятых слушаю — у меня в кассетной куче дома, в Архангельске, полтора десятка их.

Мы выпили чаю. Митя ушел спать.

Я остался у приемника.

В три ноль три я открыл эфир. Решил эксперимент.

Не передавал сводку.

Ждал.

В три ноль четыре в эфир пришел голос.

«Диксон, КП. Передаю метеосводку. Время — три ноль четыре. Координаты — семьдесят три градуса тридцать минут северной, восемьдесят градусов тридцать четыре минуты восточной. Температура минус сорок два. Ветер северный десять. Видимость один километр. Конец передачи».

Я еще ничего не передавал.

Я вышел из станции. Натянул анорак. Спустился к будке термометров. Посмотрел приборы.

Минус сорок два. Ветер северный, десять.

Как он сказал.

Я вернулся в станцию.

Сел.

Принял решение. Никогда больше не передавать сводки в три ноль три. Только в три ноль два или в три ноль четыре. Сместить смену.

Я так и делаю.

Но иногда, в три ноль три, в эфире раздается голос. Он передает мою сводку, как будто я ее передал.

Я слушаю.

С каждой неделей голос звучит чуть устаее. Хрипит больше. Старше.

Я начинаю узнавать его.

Это мой голос.

Мой голос десять лет спустя.

Я не знаю, где он сидит. Может быть, на том же Диксоне, через десять лет. Может быть, нигде.

Но он передает сводки до меня. Зимует. Один, без Мити.

Митя в его эфире не упомянут.

Я об этом стараюсь не думать.

Но иногда смотрю на Митю — спит, дышит ровно, моложе меня вдвое — и думаю: а в его смене что слышно?

Митя ничего не говорит.

И это меня пугает больше всего.

В Москве у меня крошечная мастерская в Армянском переулке. Между булочной и тибетским ресторанчиком — узкая дверца, на которой написано «Часовщик. Без выходных». Внутри — два метра на три, стеллажи с инструментами, лупа-окуляр, верстак, лампа на гибкой шее, старое радио на подоконнике и стул для клиента.

Меня зовут Алексей Иванович. Я часовщик в четвертом поколении. Прадед держал лавку на Сретенке в начале века, дед работал на «Часовом заводе имени Кирова», отец — в мастерской на Кировской, я — здесь, в Армянском, с восемьдесят восьмого.

Люблю свой переулок. Он короткий, почти не виден с Маросейки, заворачивает к Покровке как кошачий хвост. Зимой, когда выпадает снег, в нем тихо. Шум Бульварного кольца глохнет. Только сосулька с крыши «Армянского посольства» иногда сорвется и звонко расколется о мостовую.

Ходить в кафе не люблю. Ем у себя — приношу из дома термос с борщом и ломоть черного хлеба. Пью чай с курагой — мне его внук привозит из Бухары, он там по работе бывает.

Часы — моя жизнь. У меня дома, в квартире на Чистых прудах, в каждом углу — часы. Тридцать четыре штуки. Все идут. Я их завожу каждое воскресенье, по очереди. Жена когда-то сказала: «Я не могу в этой тиктаканье». И ушла. В девяносто шестом. Часы остались.

Клиенты у меня странные. Сетевые мастерские чинят кварц. Ко мне идут с механикой. С тем, что для других неремонтопригодно. С наследственным — от деда, прадеда. С тем, что важно не как вещь, а как память.

В ноябре, в среду, в дверь зашел мужчина. Лет сорока. В сером пальто. Тщательно одет, лицо подтянутое, как у бывшего военного.

«Здравствуйте. У меня часы. Сможете посмотреть?»

Я кивнул на стул.

Он достал из внутреннего кармана коробочку. Положил на верстак.

Я открыл.

Карманные часы. Серебряные, корпус Буре, начала XX века. Цепочка серебряная, с брелком — миниатюрным гербом, тисненым. На верхней крышке — гравировка: «Володе. От отца. 1962».

«Шестьдесят второй год — гравировка», — отметил я. — «А корпус — рубеж веков. Подарили старые, видимо. Откуда?»

Мужчина пожал плечами.

«Отцовские. Лежали в шкафу с детства. Отец давно умер. Я хотел запустить — память».

Я кивнул.

Часы стояли. Я открыл верхнюю крышку — посмотреть стрелки. Стрелки замерли на трех ноль трех.

Я перевернул. Открыл заднюю крышку.

Внутри не было механизма.

Пусто.

Только маленький, аккуратно сложенный лист бумаги.

Я посмотрел на мужчину.

Он молчал. Смотрел в окно.

Я достал бумажку. Развернул.

Это была черно-белая фотография. Размером с почтовую марку. Чье-то лицо — мужчина, лет двадцати, с короткой стрижкой, в военной форме. Под фотографией, на оборотной стороне, надпись простым карандашом:

«Володя. 8 ноября 1962. До скорого».

Я положил фотографию на верстак.

«Это не часы, — сказал я. — Это контейнер. С тайником вместо механизма».

Мужчина кивнул. Будто ждал.

«Я знаю, — сказал он. — Что с фотографией?»

«Только надпись».

Я передал ему фотографию. Он рассмотрел. Долго.

Потом сказал тихо:

«Это мой отец. В тот год пропал. До восемьдесят пятого числился в розыске. Тело не нашли. Мать получила похоронку — формальную, без обстоятельств. Часы пришли почтой, без обратного адреса, в семьдесят втором. С тех пор они у нас в шкафу».

Я молчал.

«Почему вы пришли ко мне?» — спросил.

Он посмотрел на меня.

«Алексей Иванович. Ваш отец в шестьдесят втором работал в Москве. В мастерской на Кировской. Он чинил эти часы. Мне это известно от матери — у нее сохранилась квитанция».

Я замер.

Он достал из внутреннего кармана пожелтевший листок. Положил на верстак.

Квитанция. Бланк советской мастерской. Заполнено почерком моего отца. Указан клиент: «Гражданин В.К. Громов». Дата: 12 ноября 1962. Услуга: «Замена механизма на тайник». Подпись отца.

Я долго смотрел.

Из радио — у меня старая «Сирена», она шипит на низких — играло:

«Старик Козлодоев, мудак из Парижа,
То ли мой друг, то ли наоборот...»

Гребенщиков. Я ставлю его, когда в мастерской есть клиенты — он создает ощущение, что в комнате не так одиноко.

«Ваш отец, — сказал мужчина медленно, — не просто чинил часы. Он, видимо, делал их полыми. Для людей, которым нужно было что-то скрыть. И таких часов — тридцать четыре штуки, насколько мне известно».

Я молчал.

Я знал. Все эти часы — в моей квартире. Тридцать четыре штуки. Я их завожу каждое воскресенье. У меня их собирал отец. Я думал — он коллекционер.

«Что вы хотите?» — спросил я.

«Я хочу, чтобы вы открыли каждую. И посмотрели, что внутри. Если есть фотографии — отдайте мне. Если есть что-то другое — решайте сами. Я заплачу».

Я долго не отвечал. Потом сказал:

«Нет».

Он кивнул. Не настаивал. Встал.

«Я оставлю вам отцовские. Подумаете».

Ушел.

Я сидел до закрытия. Не работал. Просто сидел.

С тех пор я каждое воскресенье завожу свои тридцать четыре часов. Ни одни из них я не открывал. Не открою.

Но иногда, по ночам, в квартире на Чистых прудах, мне слышится: один из часов тикает не в ритм с остальными. Тиктак идет чуть медленнее, чем нужно. Будто внутри — не механизм. Будто внутри — кто-то дышит.

Я не ищу, какие именно.

Тик-так. Тик-так. Я ложусь спать.

В Гродно я аптекарь старой школы. Работаю в маленькой аптеке на улице Тельмана, в двух шагах от Старого замка. В моей аптеке нет цифровых витрин и нет акций «купи два — получи третий бесплатно». У меня стеклянные шкафы с медной фурнитурой, ручные весы, старинная рецептурная книга в кожаном переплете, и я еще делаю развес порошков по граммам.

Меня зовут Антон Феликсович. Шестидесятого. Аптекарем я в третьем поколении. Отец был, дед был. Аптеку основал прадед в тысяча восемьсот девяностом, при поляках. В тридцать девятом ее национализировали, в девяносто первом мы ее вернули.

Гродно — мой город. Каменный, теплый. Я люблю его за это: за брусчатку на Советской, за фару под аркой во дворе на Замковой, за вид с горы Коложа на Неман. Я люблю кафе «Раецкая» — туда хожу пить кофе и есть налесники с творогом. Я знаком с продавщицей Аленой двадцать лет. Она знает, что я пью кофе из маленькой чашки, без сахара, с одним маленьким зефирчиком сбоку. Зачем зефирчик — не знаю. Бабка моя так пила.

Клиенты у меня свои. Старики, в основном. Молодежь идет в сетевые аптеки. Старики идут ко мне — за каплями Зеленина, за валериановыми, за горчичниками, за тем, чего в супермаркетах нет.

В феврале, в пятницу, в аптеку вошел мужчина.

Лет пятидесяти. Высокий, в пальто, в шерстяной шапке. Лицо обычное.

«Здравствуйте. Я могу заказать лекарство по рецепту?»

«Конечно. Покажите».

Он протянул мне сложенный вдвое лист.

Я развернул.

Лист бумаги старый. Желтый. Бланк советский, образца шестидесятых, с печатью гродненской поликлиники №4 (которая давно расформирована).

На бланке — рецепт. Прописная латынь. Тщательным почерком — мелкие, аккуратные буквы.

Я знаю этот почерк.

Это почерк моего отца.

Отец, Феликс Антонович, был аптекарем здесь же, в этой аптеке, до шестьдесят девятого года. Умер в декабре шестьдесят девятого от инсульта. Мне было девять. Я помню, как его в больницу везли — снег, скорая, мама с заплаканным лицом.

Внизу рецепта — его подпись. Я ее узнаю из тысячи.

Я поднял глаза.

«Откуда у вас этот рецепт?»

Мужчина пожал плечами.

«От бабушки. Она в шестидесятых жила в Гродно. Сохраняла лекарства. Среди ее бумаг был этот рецепт, не отоваренный. Я подумал — может, еще работает».

Я опустил глаза.

Рецепт был выписан на сложный состав. Микстура. С опийной настойкой. Тогда — обычное обезболивающее. Сегодня — запрещено в розничной продаже.

«Боюсь, не смогу выписать. Опиаты по этому рецепту я приготовить не могу».

«Жаль, — сказал мужчина. — А по составу можете повторить — без опиатов?»

Я кивнул. Сел за рецептурный стол.

Пока я работал, он стоял у прилавка. Я чувствовал его взгляд.

Из радио — у меня старая «Эстония-006», ловит «Радио Беларусь Музыка», тихо пело:

«Выхода нет. Выхода нет.
Знаю давно, что выхода нет...»

Сплин.

Я работал.

Когда поставил флакон на прилавок, я спросил:

«Простите, а как звали вашу бабушку?»

Мужчина посмотрел на меня. Долго.

«Вы ее не знаете, Антон Феликсович. Она с другой улицы».

«Откуда вы знаете мое отчество?»

Он улыбнулся.

«На двери табличка. Я прочел, когда заходил».

Я кивнул. Помолчал.

Он заплатил. Забрал флакон. Ушел.

Я сел за рецептурный стол.

Долго смотрел на рецепт. Перечитывал.

Крутил в руках.

В правом нижнем углу — едва видно, простым карандашом, не отцовским почерком, очень мелко — было написано:

«Антон. 9 лет. Простуда».

Я замер.

Отец умер за неделю до моей девятилетней болезни. В декабре шестьдесят девятого я лежал с пневмонией, мама в панике звонила в поликлинику. У меня сохранилось это смутное воспоминание — мать вернулась из аптеки с маленьким флаконом, и я пил из него по чайной ложке, и кашель проходил.

Этот рецепт был написан отцом для меня.

За неделю до своей смерти.

Он не успел его отдать матери. Мать получила микстуру по обычной процедуре, без этого рецепта.

А рецепт — пропал. На полвека.

И сегодня его принес ко мне человек, которого я не знаю.

Я закрыл аптеку раньше. Пошел на Замковую улицу. Зашел к Алене в «Раецкую». Заказал кофе.

Она принесла. Чашка, зефирчик.

«Антон Феликсович, у тебя лицо как у привидения. Что случилось?»

«Ничего. Прошлое стучится».

Она кивнула. Не настаивала. Алена знает, когда не настаивать.

С тех пор я каждое утро открываю рецептурную книгу. Не зная, что увижу.

Иногда мне кажется, что в книге между страницами появляются записи, которые я не делал.

Почерком отца.

Я их не читаю.

Просто закрываю книгу и иду готовить порошки.

Как он меня учил.

Я ночной сторож Никитского ботанического сада. Сорок гектаров под луной, между Ялтой и Гурзуфом, спускающихся к черной воде Черного моря.

Меня зовут Стас. Семьдесят первого. Местный, ялтинский. До две тысячи четырнадцатого работал в порту, после — здесь. По профессии — никто. По жизни — человек, который любит тишину.

Дежурю по графику: трое суток через трое. Сутки начинаются в восемь вечера, заканчиваются в восемь утра. Большой обход — два раза за смену, остальное время сижу в сторожке у южных ворот, слушаю радио, варю кофе на старой плитке.

Крым ночью — это особый мир. Зимой особенно. Январь в Никитском — это темный, теплый, влажный воздух. Кипарисы стоят черными свечами. Магнолии шуршат глянцевыми листьями. Пальмы — финиковые, веерные, канарские — нависают над дорожками. Старые таблички латинскими буквами поскрипывают на ветру.

Я обхожу сад по одному и тому же маршруту. От южных ворот — вниз, к фонтану «Дельфин», оттуда — направо, к нижнему парку, мимо «Пещерки» — искусственного грота начала двадцатого века. Потом наверх, по средней аллее, мимо коллекции хвойных, до старой оранжереи. Там я разворачиваюсь и иду обратно.

Оранжерея — место особое. Построена еще до революции. Стеклянная, ржавая, с высокими арочными окнами. Внутри — тропические растения, температура двадцать два круглый год, отапливается отдельной котельной. На моем дежурстве в оранжерею не захожу — только проверяю замок снаружи.

В январе, во вторую ночь после Рождества, я шел мимо оранжереи.

Луны не было. Тучи. Туман от моря поднимался по склону.

Я светил фонариком на дорожку.

В оранжерее, за стеклом, среди силуэтов пальм, мне померещилось.

Фигура. Высокая. Темная. Стоит между двух кадок.

Я замер.

Направил фонарик.

Луч прошел сквозь стекло. Среди листвы — ничего. Только пальмы и тени.

Я выдохнул. Списал.

Третья ночь.

Тот же обход. Тот же угол.

Фигура — снова. На этот раз ближе к стеклу. Между ближней пальмой и кадкой с цикасом.

Я зашел за угол. Посмотрел через боковое окно.

Никого.

Запах.

Из оранжереи — слабый, через щель в двери — тянуло свежей землей. Не парниковой, не теплицей. Свежей. Перекопанной. С запахом железа.

Я обошел оранжерею кругом. Замок цел. Стекла целы.

Вернулся в сторожку.

Из радио — у меня настроена «Крым 24», но я ее на ночь переключаю на «Теплый радио», там старое, — играло:

«А мое сердце остановилось,
А мое сердце замерло...»

Кино. Цой.

Я выпил кофе.

Четвертая ночь.

Я шел к оранжерее с уже подготовленным фонариком. Я хотел увидеть все четко.

Дошел до угла.

Фигура.

Стояла прямо у стекла. Прижавшись лицом к нему изнутри. Лицо было размыто — как будто долго смотрел через мутное стекло. Четко видна была только рука. Прижатая к стеклу. Большая. Пальцы длинные.

Я замер.

Фигура подняла другую руку. Постучала по стеклу. Три раза. Медленно.

Я повернулся и пошел прочь — обычным шагом, не бегом. Бегом нельзя. Я знаю.

Дошел до сторожки. Позвонил начальнику. Сказал: на оранжерее проникновение. Замки сняты, кто-то внутри.

Приехал старший охраны, с собакой. Открыли оранжерею.

Внутри — никого. Кадки на месте. Земля у одной из пальм — свежеперекопанная.

Корни цикаса торчали. Землю кто-то рыл вверх — изнутри.

Старший охраны вызвал милицию. Перекопали. Землю проверили.

Ничего.

Я вернулся в сторожку под утро. Сел.

Кофе остыл. Я налил новый.

Думал.

Ты знаешь, у меня в семье была такая история. Бабка моя в семьдесят восьмом отдыхала в Никитском санатории — он соседний с садом, и они туда ходили на экскурсии. На одной из экскурсий бабка потеряла подругу, Тоню Гавриш. Тоня отстала от группы, и больше ее не видели. Списали на побег — она была разведенная, искала жениха, ездила по курортам. Семья потом ее разыскивала. Не нашли.

Я это вспомнил тогда, в сторожке. И долго сидел.

С тех пор каждую ночь, обходя сад, я к оранжерее не подхожу. Иду по нижней аллее в обход.

Но иногда, далеко, между кипарисами, мне видится фигура. Темная. Высокая. Стоит у фонтана «Дельфин».

И каждый раз — на шаг ближе ко мне.

Когда подойдет — я не знаю, что буду делать.

Наверное, кивну и пойду рядом.

До самых южных ворот.

И дальше — кто его знает.

В Кисловодске я кочегар в санатории «Сосны». Это старый санаторий — основан в пятидесятых для партработников, потом для МВД, потом просто стал санаторием для всех. Стоит на южном склоне, чуть выше Каскадной лестницы, в сосновом лесу. По ночам слышно, как ветер качает кроны и как со скалы Лермонтова срывается камень.

Я — Андрей. Андрей Викторович. Пятьдесят восьмого. Сорок шестой год в Кисловодске. Сюда пришел из шахтерского поселка под Шахтами, после того как закрыли наш ствол.

Кочегарка — в подвале корпуса №2. Старая, кирпичная, еще с пятидесятых, отапливаем углем — газовую линию у нас не довели. Я знаю каждый болт, каждую трубу. У меня там лежанка, чайник, радио, ящик с гречкой. Зимой провожу больше времени здесь, чем дома.

Люблю свой Кисловодск. Курортный, тихий, с нарзаном из-под земли. Я каждое утро иду по парку — мимо Лермонтовской площадки, мимо колоннады с белой балюстрадой, спускаюсь к Стеклянной струе и пью кружку нарзана из источника. С утра, холодного. Привычка.

Ем в одном и том же месте — пельменная на Дзержинского, через два дома от Хр. Нарзанной галереи. Беру пельмени со сметаной и стакан чая.

Жена давно ушла. С девяносто восьмого живу один. Дочь в Минводах, заходит раз в месяц.

В декабре, в среду, я разгребал в кочегарке старую угольную кучу. Уголь у нас в дальнем углу подвала, его не трогали лет двадцать — на новый сезон вывозят с другой стороны. А я хотел расчистить место под насос.

Лопата ударилась о что-то.

Я присел. Разгреб руками.

Железная коробка. Размером с обувную. Обмотана медной проволокой, поверх — старая засохшая клеенка. Тяжелая.

Я ее достал. Поставил у кочегарной топки.

Разрезал проволоку. Открыл.

Внутри — бобины. Тринадцать штук. Узкие, восьмимиллиметровые, любительские. На каждой — наклейка. От руки, выцветшим карандашом.

Год и инициалы.

«1974, Л.К.»
«1976, Т.С.»
«1979, В.М.»

И так далее. Последняя — «1985, Н.Г.».

Я сидел над коробкой.

Кисловодск — курорт. В санатории всегда отдыхали женщины. И в семидесятых, и в восьмидесятых — много молодых, приезжали по путевкам от заводов. Я тогда не работал еще здесь. Я пришел в восемьдесят восьмом, на следующий год после.

Я знал, что в восемьдесят пятом из санатория пропала отдыхающая. Тогда это списали на побег с любовником. Не нашли. Помню — это было перед самым моим приходом, дед в кочегарке, которого я сменил, мне рассказывал.

Я закрыл коробку.

Долго сидел.

Из радио — у меня старый «Океан», ловит только пару станций — играло:

«Группа крови — на рукаве,
Мой порядковый номер — на рукаве...»

Цой. Восемьдесят восьмого.

Я слушал.

Понял, что сейчас я положу коробку в топку. Это единственное правильное решение.

Но не положил.

Закрыл клеенкой. Завернул в брезент. Унес домой.

Дома есть старый проектор. От тестя. Восьмимиллиметровый, рабочий. Я его не доставал лет пятнадцать.

За вечер я смог посмотреть только одну пленку. Самую первую. «1974, Л.К.»

На экране был кадр.

Комната. Не санаторная. Жилая. С кружевной салфеткой на телевизоре. С обоями в цветочек.

Женщина. Молодая. Лет двадцати пяти. В летнем платье. Сидит на диване. Улыбается камере. Что-то говорит — без звука.

Камера приближается.

Женщина перестает улыбаться. Смотрит мимо камеры. На кого-то.

Тень.

За спиной у оператора.

Женщина встает. Делает шаг назад.

Пленка закончилась.

Я выключил проектор. Сидел. Голова была пустая.

К утру я понес коробку в милицию.

Капитан в дежурной части посмотрел на меня. На коробку. На пленки. Записал. Сказал: «Спасибо, Андрей Викторович. Мы передадим в архив, изучим».

Я ушел.

Через неделю в санаторий заехал черный «Соболь». Из него вышли двое. В обычных пальто. Без удостоверений. Они три часа были в моей кочегарке. Что-то фотографировали.

Потом уехали.

Еще через неделю мне позвонил капитан. Сказал, что пленки — старая шутка, любительский фильм семидесятых, ничего страшного. Дело закрыли.

Я положил трубку.

С тех пор каждый день, разгребая уголь, я смотрю — не зацепит ли лопата чего-то еще. Иногда мне снится, что зацепит. Что я найду еще одну коробку.

С наклейкой «2024, А.В.»

И что внутри будет моя пленка.

Где какая-то тень за спиной у оператора.

И что я этой тени не увижу.

Но она будет.

В Гори я живу с рождения. Это маленький грузинский городок у Куры, в часе от Тбилиси. Над городом висит крепость Горисцихе, построенная еще при Багратионах. Если подняться к ее стенам утром, видно Большой Кавказ — пик Казбек белеет на горизонте, а внизу медленные облака идут вдоль реки.

Меня зовут Гогита. Гогита Лекишвили. Шестидесятого. Скрипичный мастер.

Мастерская моя — на улице Цхвиташвили, в старом квартале с двухэтажными домами с резными деревянными балконами, увитыми виноградом. Запах тут особый: жженый кофе из соседской джезвы, кинза с базара, мокрая брусчатка после дождя. Я ничего не люблю в мире сильнее этого запаха.

Чиню скрипки. Изредка — альты и виолы. Иногда из Тбилиси привозят, иногда из Кутаиси. Однажды — из Москвы, через знакомого музыковеда, тот был у меня на свадьбе у двоюродного брата.

Клиенты у меня странные. Скрипка — инструмент капризный. Каждый мастер слышит ее по-своему. Я слышу — деревом. Когда я подношу старую ель к уху и стучу пальцем — я слышу, болит ли она. Это не мистика. Это сорок лет работы.

Люблю свою улицу. На углу с улицей Сталина — лавка Бесо, торгует пряностями. На другом углу — пекарня Гии, делает пури в тонэ. Я каждое утро беру у него горячий хачапури — на пять минут жизни, не больше — и иду в мастерскую.

В сентябре, в среду, в мастерскую вошел человек.

Пожилой. С седой бородой. В черной рубашке. Лицо тонкое, нервное. Глаза маленькие, очень внимательные.

«Шен скрипка варти ари?» — спросил я по-грузински.

Он ответил по-русски:

«Гогита. Меня зовут Гурам. Я не из города. Скрипка принесена для оценки. Возьметесь?»

Я кивнул.

Он снял с плеча чехол. Достал инструмент.

Скрипка была старая. Очень. Темное дерево, потертый лак. По форме — Брешия или Кремона, начала восемнадцатого. Но что-то в ней было нелогичное. Чрезмерно длинная мензура. Тонкие, нестандартные эфы. И завиток, вырезанный странной рукой — не сицилийской традиции.

Я ее взял. Легкая. Слишком.

Постучал пальцем по корпусу. Дерево отвечало звонко, но не там, где я ожидал.

«Откуда?» — спросил я.

«Долгая история. От деда. Дед привез из Германии в сорок шестом. Сказал — нашел в одном доме. Хозяин дома пропал. Скрипка осталась».

Я кивнул.

Настроил. Натянул смычок. Канифоль свежая.

Провел.

Звук пошел не такой, какой я ждал. Не скрипичный. Не виольный. Похожий — на человеческий голос. Высокий. Чистый. Женский.

Я опустил смычок.

Гурам смотрел на меня. Молчал.

Я снова провел смычком. Тот же голос. Поет.

Я закрыл глаза. Слушал.

В голосе была мелодия, которую я знаю с детства. Старинная грузинская колыбельная, «Иав-нана». Только пела ее скрипка не от себя — будто кто-то стоял рядом и подсказывал ей.

Я положил скрипку.

«Гурам. Эта скрипка не может быть починена. Я ее не возьмусь даже оценивать. Простите».

Он кивнул. Не удивился.

«Я знал. Но мне нужен был тот, кто услышит. Спасибо. Я могу ее оставить?»

«Нет», — сказал я.

Он посмотрел.

«Вы понимаете?»

«Понимаю».

«Тогда другой вопрос. Если я ее сожгу — голос вернется?»

Я долго молчал. Потом сказал:

«Не знаю, Гурам. У меня нет правильного ответа. Я только мастер».

Он вздохнул. Уложил скрипку в чехол. Встал.

«Спасибо. Извините за беспокойство».

Ушел.

Я закрыл мастерскую раньше времени. Пошел к Бесо. Заказал двести грамм чачи. Выпил молча.

По дороге домой шел мимо радиолы у Гии — старый магнитофон под навесом, всегда играет. На этот раз — Бутусов:

«Дыхание, дыхание...
Есть звезды, что не светят нам».

Наутилус. Девяностого года.

Дома лег. Не спалось.

К утру в мастерскую — пошел рано. Открыл.

На верстаке лежала записка. По-русски. От руки.

«Гогита. Спасибо. Голос вернулся. Скрипка свободна. Сжег ночью у Куры. Гурам».

Я снял со стены старую скрипку моего деда — он играл в районном оркестре до сорок первого. Поставил под подбородок. Провел смычком.

Звук был обычный. Скрипичный. Мой.

Я опустил смычок. Сел на стул.

За окном Гори просыпался. Из тонэ Гии пахло свежим хлебом. С балкона напротив спустилась бабка Этери — пошла к колодцу.

В воздухе пахло сентябрем и виноградом.

Я долго не вставал.

И долго еще думал, чей голос пел в той скрипке. И кому он принадлежал.

Думаю до сих пор.

В Архангельске я картограф. Северного управления гидрографии. Сорок один год — береговая линия Поморья. Я знаю каждый мыс от Кеми до Канина, каждую островную банку, каждое название, которое поморы дали бухтам еще при царе Алексее Михайловиче.

Живу на Урицкого, в старом деревянном доме, отремонтированном после пожара восемьдесят восьмого. От дома до Управления — двенадцать минут пешком, через набережную Северной Двины. В феврале Двина встает. Лед серый, с прожилками. Ветер с моря несет колкий снег, который не падает, а летит горизонтально, как пули.

Я люблю свой город. Деревянный, низкий, длинный — Архангельск тянется вдоль Двины на тридцать километров. Я люблю «Корову» — наш Соломбальский рыночный молочный павильон, где Татьяна Михайловна тридцать лет торгует творогом из Неноксы. Беру у нее всегда по полкило, в льняной тряпочке, не в пакете.

В субботу хожу к Чумбаровке — это улица-музей, бывшая Псковская, где собрали старые деревянные дома. Зимой там нет туристов. Только я и два пенсионера, которые играют в шахматы под беседкой. Я хожу мимо и киваю им. Они кивают мне.

Карты — моя жизнь. Я их рисую от руки, хотя двадцать лет уже все считается в ГИС. Но мне нужен карандаш и тушь. У меня старый чертежный стол от деда, инженера-гидротехника. И большая лампа на гибкой шее.

В феврале, в четверг, ко мне в кабинет зашел Дмитрий Аркадьевич. Архивист из Поморского университета. Сухой, в очках, с трясущимися руками — Паркинсон.

Принес сверток.

«Глеб Иванович. Вы один на свете, кому это можно показать. Из частной коллекции. Хозяин помер, нашли при разборе. Кустарная карта Двинской губы. Около тысяча девятьсот двадцатого года. Просили оценить».

Я развернул.

Карта была хорошая. На бумаге плотной, чуть пожелтевшей. Тушь черная, кое-где красная — для надписей. Береговая линия, прорисованная очень точно. Острова, банки. Соловки, Жижгин, Сосновец, Жижгинская кошка. Все на месте.

Я перевел взгляд к северу.

Между Поной и Соловками, ближе к Терскому берегу, на карте лежал остров. Овальной формы. Километра четыре в длину. С двумя бухтами.

Надпись: «Остров Лызгово».

Я замер.

Такого острова нет.

Я знаю Белое море лучше всех в Управлении. Я там бывал на каждом гидрографическом маршруте с восемьдесят четвертого. Острова Лызгово не существует.

«Дмитрий Аркадьевич. Кто рисовал?»

«Подписи нет. Бумага — петроградская, фабрика Печаткина. Тушь — старая, не современная. Карта подлинная — двадцатые».

Я всмотрелся в остров.

На нем были изображены строения. Маленькие крестики — дома. Семь штук. И один большой — может, церковь. И от берега в воду тянулась пристань.

Кто-то жил.

Я снял лупу. Подвинул лампу.

Над одним из домов, едва видно, кто-то подписал имя. Тушью, выцветшей. Аккуратно.

«Е. Тимофеев».

Я положил лупу.

Е. Тимофеев — это мой дед. Евгений Платонович Тимофеев. Инженер-гидротехник. Уроженец Архангельска. Погиб в навигацию двадцать второго года, не вернулся с Соловков. Тело не нашли. Бабка получила извещение через год.

Я долго смотрел на карту.

«Дмитрий Аркадьевич. Спасибо. Я ее возьму на сутки. Изучу».

Он кивнул. Ушел.

Вечером дома я разложил карту на полу. Свет от лампы. Архангельск замерз. За окном выла труба.

Из радио — я не выключаю «Поморье», у меня старый ВЭФ — тихо звучало:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой...»

Наутилус.

Я нашел координаты острова по разметке. Перевел в современные.

65°24'18'' с. ш., 36°02'45'' в. д.

Зашел на компьютер. Открыл современную карту. Прицелился.

В этой точке — открытая вода. Глубина около ста метров. Никакого острова.

Я сидел до полуночи.

Позвонил знакомому в Гидромет.

«Володя. В девяносто пятом проходила экспедиция к Терскому берегу. Что они зафиксировали в районе сорок третьего градуса?»

Володя пощелкал по своему архиву.

«Глеб. Это интересный вопрос. В девяносто пятом ничего, а вот в тридцатом — есть запись. Гидрографы засекли в этой точке локальную аномалию. Что-то типа отмели, которая то была, то не была. Списали на эхолотные ошибки. С тех пор не возникало».

Я положил трубку.

Лег.

Не спал.

В четыре утра я встал, оделся, вышел.

Архангельск был черно-синий. Фонари желтые. Двина — белая.

Я пошел по набережной до Управления. Открыл свой кабинет. Сел за стол. Достал карту.

Карта изменилась.

Остров Лызгово на ней теперь был с обозначением: «Заселен». И под ним, мелко, тушью — список фамилий. Двенадцать. На седьмой строчке стояло:

«Г. Тимофеев. 2024».

Я закрыл карту.

Дмитрию Аркадьевичу я сказал, что карта — подделка, ничего интересного. Он удивился, но взял.

С тех пор я не рисую карты Двинской губы. Передал младшим.

Но иногда, по ночам, когда выходишь на берег и смотришь на лед, в той самой стороне, ближе к Соловкам, я вижу далекий-далекий огонек.

Которого не может быть.

И который, я подозреваю, ждет меня.

В Бресте я работаю мужским мастером в парикмахерской у памятника Гоголю. Это в самом центре, на Советской — нашей пешеходной, любимой брестовской, с фонарщиком, который каждый вечер в шесть с лесенкой выходит зажигать настоящие керосиновые фонари. Туристы это любят. Местные посмеиваются, но смотреть все равно идут.

Меня зовут Леонид Иосифович. Шестьдесят шестого. Работаю с тысяча девятьсот восемьдесят второго. Сорок один год. Девяносто процентов рабочей жизни — в одном и том же кресле.

Стригу мужчин. Только мужчин. Женщин я как-то не понимаю — слишком много нужно слушать, прежде чем стричь. С мужчиной все проще: «как обычно», «короче по бокам», «сделайте, чтоб было поприличнее». Я с этим управляюсь.

Инструмент у меня свой. Бритвы — три штуки, опасные, золингенские, мне их подарил тесть в восемьдесят втором, в день свадьбы. Точу их ремнем — кожаным, дедовским, сорок лет назад тесть тот же ремень мне передал. Ремень потерял половину упругости, но я его люблю.

Живу на Машерова, в кирпичной хрущевке. До работы — двадцать минут пешком, через мост над крепостным каналом. Зимой холодно, но я хожу пешком всегда. Привычка.

Клиенты у меня свои. Постоянные. Многие — со студенчества. Некоторые приходят с сыновьями. Я их детей помню маленькими, на коленях у отцов, в страхе перед бритвой.

В тот ноябрь, в субботу, зашел клиент.

Я его не знал. Это уже было странно. Я в субботу принимаю только по записи, и все записи — мои постоянные.

Он вошел без стука. Высокий, худой, лет шестидесяти. Серое пальто. Шляпа. Лицо чистое — не нужна была ни стрижка, ни бритье. Волосы коротко стрижены, на щеках — гладко.

«Здравствуйте. У вас можно подстричься?»

Я посмотрел в записную книжку — у меня там бумажная, советская, в коленкоровой обложке. Через пятнадцать минут — Колосов, мой клиент с восемьдесят пятого.

«Извините. Не успею, у меня запись».

Он постоял. Потом сказал: «Пожалуйста. Совсем коротко. Десять минут».

Голос у него был ровный. Странно — спокойный, без просьбы. Не уговаривал. Утверждал.

Я кивнул сам себе. Посадил его в кресло.

Накрыл пелериной. Взял ножницы.

Пока работал — он молчал. Я тоже. Это редкость — обычно клиенты болтают. Этот сидел прямо, смотрел в зеркало, не моргая.

Я резал волосы.

И в какой-то момент заметил: ножницы у меня в руках двигались не туда, куда я хотел. Они шли своим путем. Я не управлял.

Я остановил руку.

Клиент в зеркале посмотрел на меня. Прямо. Спокойно.

«Продолжайте», — сказал он.

Я продолжил. Не своей волей. Руки шли сами.

Я резал. Ровно. Точно. Уверенно.

Я постригся.

Когда поднял глаза — в зеркале сидел я. Сорок лет назад. Молодой. Только начавший. С черными еще волосами и тонкой шеей.

Я моргнул.

Кресло было пустое.

Передо мной — кресло, пелерина, на полу — волосы. Седые. Мои.

Клиента не было.

Я положил ножницы. Сел. Закурил, хотя не курил в зале никогда.

Из радио тихо играло:

«Романс, ну спой, не молчи,
Пусть будет светлей ночь...»

Сплин. Васильев.

Вошел Колосов. Точно вовремя.

Улыбнулся.

«Здравствуйте, Леня Иосифович. Что-то ты сам себя постриг? Помолодел лет на пятнадцать».

Я посмотрел в зеркало.

В зеркале сидел я. Семидесятилетний. С седыми волосами. С седой щетиной. С усталым лицом.

Колосов на меня смотрел и улыбался.

«Леня. Ты че затих. Иди подровняй мне, давай».

Я встал. Накрыл его пелериной. Взял ножницы.

С тех пор каждое утро, придя в зал, я первым делом смотрю в зеркало.

Иногда в нем — я молодой. На две-три секунды. Потом снова я нынешний.

Я не думаю об этом долго.

Я просто стригу. Сорок один год — одна и та же работа.

Когда-нибудь, я надеюсь, придет клиент, которого я снова не буду знать, и я его постригу. И в зеркале сяду я. Сорок лет назад.

И кресло, может, станет пустым уже окончательно.

В Нижнем Новгороде на Большой Покровской у меня антикварная лавка. Не самая большая — между банком и часовщиком, в первом этаже доходного дома Бугрова. Снаружи — каменный лев и вывеска «Старина», изнутри — два зала, скрипучий пол, лампы Тиффани, запах пыли и старого лака. Тридцать один год я в этом помещении.

Меня зовут Глеб Андреевич. Шестидесятого года. Холостяк, без детей. Жил с матерью до ее ухода в двенадцатом. С тех пор один.

Лавку открыл в девяносто третьем. Тогда здесь, на Покровке, еще были трамваи. Теперь — пешеходная улица, музыканты, туристы из Москвы, велосипедисты, которые не понимают, что нельзя ехать в потоке. Я к новому привык, но в душе остаюсь в девяностых.

Люблю свой город. Знаю каждый двор-колодец на Малой Покровской, каждую парадную с лестницей чугунного литья. Люблю гулять до Чкаловской лестницы и стоять у обрыва — смотреть на стрелку Оки и Волги. Особенно в октябре, когда листва тополей в Александровском саду становится медной.

Ем в одном и том же месте — пельменная «У трех медведей» на Минина. Заказываю всегда одно — пельмени со сметаной, сто грамм водки, черный хлеб. Официантка Зоя знает, не спрашивает.

В октябре, в среду, ко мне зашел старик. Лет восьмидесяти, сухой, в коричневом плаще, в шляпе. Принес альбом.

Альбом был хороший. Черный, бархатный, с медными уголками. Около тысяча девятьсот двенадцатого года, петербургский. Внутри — открытки. Виды городов, поздравления с Рождеством, с Пасхой. Ничего особенного, но коллекционная вещь.

«Сколько?» — спросил я.

Старик пожал плечами.

«Дайте сколько дадите. От тетки осталось. Я не понимаю в этом».

Я предложил цену. Он кивнул. Деньги взял. Ушел, не оборачиваясь.

Вечером, закрыв лавку, я сел разбирать. Альбом перелистывал медленно. Открытки в порядке: каждое десятилетие, каждый штемпель — на своем месте. Хороший коллекционер собирал.

На последней странице я заметил: бумага подложки чуть выступает по краю. Отслоилась. Я аккуратно поддел ногтем.

Под бумагой лежала фотография.

Черно-белая. Маленькая. Не открытка — снимок. Без штемпеля, без даты.

На снимке — двор. Двухэтажный деревянный дом. Палисадник. У крыльца — мальчик. Лет четырех. В матроске. На голове — шапка с помпоном.

Я смотрел.

Я. Тот двор — на улице Ванеева, дом моих деда и бабки. Я там жил до пяти лет. Матроска — мамина работа, она шила. Шапка — бабушкина вязка.

Это я.

Но нет в моем альбоме у нас никогда не было этой фотографии. Я знаю мамин архив наизусть. Эта — не из него.

Я положил снимок на стол. Налил себе из бутылки, что держу в шкафу для зимних вечеров.

Из приемника, на полке между книгами, тихо звучало:

«Орбит без сахара,
Орбит без сахара...»

Сплин. Я ставлю их часто — у меня старый диск, еще с конца девяностых.

Я перевернул фотографию.

На обороте, карандашом, чьим-то детским почерком:

«Глеб, четыре года. Ноябрь 1964».

Я родился в шестидесятом. В шестьдесят четвертом мне было четыре. Это совпадало.

Но как фотография оказалась в альбоме старика, который пришел ко мне сегодня? Откуда у него снимок меня в четыре года?

Я позвонил на номер, который он оставил при оформлении сделки. Длинные гудки. Никто не взял.

Я закрыл лавку. Пошел домой пешком, по Покровке, до Свердловской. Октябрь был сырой. Фонари желтые, отражаются в мокрой брусчатке.

Дома я полез в коробку с маминым архивом. Перебрал. Альбома с этой фотографией нет.

Но в самом низу нашел старую тетрадку. Мамин дневник, какой-то его обрывок. На одной странице — ее рукой:

«Ноябрь 1964. Двор. Сегодня к нашему дому пришел мужчина. Спрашивал Глеба. Я выгнала. Сказала, чтобы больше не приходил. Соседи говорят — это уже не первый раз. Кто-то фотографирует детей со двора. Девочку Лелю из третьей квартиры — на той неделе. Папы нет дома. Не знаю, что делать».

Я закрыл тетрадь.

Сел. Долго сидел.

Утром поехал в лавку. На прилавке, у того места, где я оставил альбом, лежала еще одна фотография.

Этой ночью ее там не было.

На снимке — лавка. Изнутри. Стеллажи, лампы, прилавок. У прилавка — мужчина. Спиной. В коричневом плаще, в шляпе.

На обороте, тем же детским почерком:

«Глеб, шестьдесят четыре года. Октябрь 2024».

Я положил снимок в карман.

С тех пор я закрываю лавку рано. Иду домой засветло. И больше не покупаю чужие альбомы.

Но иногда, проходя по Покровской мимо собственной витрины, я ловлю себя на мысли: за стеклом, в полумраке, кто-то стоит у прилавка.

Со спины.

В шляпе.

В Тбилиси у меня крошечная мастерская на улице Леселидзе, теперь ее зовут Котэ Абхази, но никто так не зовет, для нас она всегда Леселидзе.

Я реставрирую старинные украшения.

Серьги бабушек, кольца прабабушек, броши, у которых уже нет хозяек — приносят внуки, правнуки, иногда чужие люди с барахолки на Сухом мосту. Я чищу, полирую, перетягиваю замочки, меняю выпавшие камни на похожие. Работа тихая. Пахнет полировочной пастой, лимоном и старым серебром.

Мастерская у меня — два на три метра. Окно во двор. Во дворе абрикос, в мае весь розовый, в августе под ногами хрустят косточки. Соседка тетя Ламара жарит баклажаны с орехами, и весь подъезд пахнет ужином с одиннадцати утра. Я живу этажом выше. Спускаюсь — пять ступенек. Поднимаюсь — пять ступенек. Удобно.

По вечерам я хожу на Мейдан. Там стоит грузинская баня — серная, купольная, ей лет триста. От нее пахнет тухлыми яйцами и счастьем. Сажусь у мостика, смотрю на Куру, пью лимонад из стеклянной бутылки. Иногда захожу к Пуре в маленький погреб на Шавтели — там разливают саперави, и хозяин помнит меня с детства.

Я счастливая. Была.

Он пришел во вторник.

Высокий — для Тбилиси высокий, у нас тут мужчины коренастые, а этот был как петербургская фотография: длинный, светлый, в льняном пиджаке поверх черной рубашки. Сел напротив меня — стул у меня один для клиента, древний, с продавленным сиденьем. Положил на бархатную тряпочку черную жемчужину.

Размером с виноградину.

Я таких живьем не видела. Только в книгах. Таитянский жемчуг — но не круглый, барочный, с лиловым отливом, как будто внутри сидит маленький закат.

— Оправьте, — сказал он по-русски, чисто, без акцента. — В кулон. Простая платиновая петля, ничего больше. Камень должен говорить сам.

— Я не работаю с такими камнями, — сказала я. — У меня нет страховки.

— У меня есть.

Он положил на стол визитку. Имя — Михаил. Фамилия — какая-то немецкая, я не запомнила. Под именем — слово «коллекционер».

— Просто коллекционер? — спросила я. — А чего?

— Всего редкого.

Я согласилась.

Потому что — ну как откажешься. Жемчужина была чудом. А я люблю чудеса больше, чем здравый смысл. Это, наверное, и есть моя главная беда.

Он приходил через день.

Приносил кофе из «Линвиля» — это такая кофейня на Бараташвили, у меня от нее далеко, я туда не хожу, но он откуда-то знал, что я люблю их кардамоновый. Садился на свой продавленный стул, смотрел, как я работаю. Молчал. Иногда говорил.

— У вас руки, — сказал однажды. — Как у моей бабушки. Она была пианистка. Умерла в блокаду.

— Я не пианистка.

— Я знаю. Я говорю про руки.

Я опустила глаза в работу. На щеках у меня — я знаю эту привычку, ненавижу ее — пошли пятна. Грузинская кровь, что поделаешь.

Кулон я делала десять дней. Можно было быстрее, но я тянула — мне нравилось, что он приходит. Это нечестно, и я знала, что нечестно, но все равно тянула.

На десятый день он пришел с маленьким бархатным футляром.

— Хочу показать вам коллекцию, — сказал он. — У меня здесь, в Тбилиси, дом. На Бетлеми. Поднимемся?

Бетлеми — это узкая улочка под Нарикалой, старая, кривая, с балконами, которые цепляются друг за друга, как старики на свадьбе. Я там в детстве играла. Я знала каждый камень.

Я пошла.

Дом у него был — двухэтажный, охряный, с резным деревянным балконом. Внутри — прохлада, ковры, запах кофе и кедра. И в большой комнате — витрины. Стеклянные, подсвеченные изнутри. В каждой — украшение. Кольцо. Брошь. Колье. Серьги. Я подошла ближе и обмерла.

Я узнала эти вещи.

Я их реставрировала. За последние два года. Все.

Кольцо тети Мананы с изумрудом — она продала его весной, я ей помогла найти покупателя. Брошь старой Кетино с гранатами — она умерла зимой, наследники распродали все. Колье Эки — Эка уехала в Берлин.

Он скупал их. Все. Через посредников, через скупки, через антикваров.

И собирал у себя.

— Зачем? — спросила я тихо.

— Затем, — сказал он, — что у каждой вещи есть мастер, который ее любит. Я собираю не вещи. Я собираю любовь, которая в них вложена.

Я не знала, что сказать. У меня в горле стоял ком — большой, горячий, ненужный.

Он подошел сзади. Не прикоснулся. Дышал в волосы.

— Я знаю про вас все, — сказал он. — Я знаю, что вашу мать звали Нино. Я знаю, что вы боитесь грозы. Я знаю, что вы плачете, когда поете «Сулико». Я искал вас два года.

— Зачем?

— У меня тринадцать витрин. Двенадцать заняты. Тринадцатая — пустая.

— Я не вещь.

— Конечно, нет. Я не собираю вещи, я же сказал.

Я повернулась.

Его глаза были близко. Очень. Серые, спокойные, как Кура зимой. И ничего в них не было — ни страсти, ни безумия, ни жадности. Просто покой человека, который уже все решил.

Это было страшнее всего.

Я ушла.

На улице меня встретил кот — рыжий, тбилисский, наглый. Потерся об ногу, посмотрел в глаза. Я наклонилась, погладила. Из окна второго этажа дома напротив тетушка крикнула: «Дочка, ты к Михаилу ходила? Хороший человек, спокойный».

Да. Спокойный.

Я спустилась к Куре. Села на парапет. Достала из кармана маленький бархатный футляр — он сунул его мне, когда я уходила, я даже не заметила.

Внутри — серьги. Одна моя — та, что я носила в детстве, простенькая, серебряная, с бирюзой. Мама подарила. Я ее потеряла лет пятнадцать назад на пляже в Кобулети, помню, как ревела.

Вторая — пара ей. Сделанная точь-в-точь. Только новая.

Значит, искал не два года. Дольше.

Я долго сидела над водой. Кура шумела. Где-то наверху, в Нарикале, ударил колокол — один раз, гулко.

Я надела обе серьги. И пошла домой.

Я еще не решила. Я ничего не решила.

Но я надела обе.