Лента контента

Зимний вечер в деревне

Опять метель за окнами поёт,
И печка тихо дышит теплотой.
Собака у порога сон ведёт,
А я сижу с нехитрою мечтой.

Мне видится родимый отчий край,
Где ивы спят над тихою рекой,
Где в каждой избе — свой уютный рай,
И пахнет хлебом, сеном и тоской.

Как хорошо в деревне зимним днём!
Снега лежат, как белый сарафан.
И месяц льёт серебряным огнём
На крыши изб, на дальний тёмный стан.

Старушка-мать прядёт у огонька,
И пряжа вьётся тонкою струёй.
Её морщины — словно облака,
Что проплывают над моей судьбой.

Я помню — в детстве бегал по полям,
Ловил стрекоз у синего пруда.
И не было печали и скорбям,
И не была ещё близка беда.

Теперь я странник, гость своей земли,
Меня давно столица приняла.
Но снятся мне берёзы у дали,
И материнских рук былых тепла.

Звенит гармонь в соседнем хуторке,
Девчата водят медленный свой круг.
И парень плачет в горьком кабаке
О той, что не пришла на первый луг.

Россия, Русь! Куда ты, дорогая?
Куда несёшь свой вековой обоз?
Я сын твой блудный, я тебя не знаю,
И оттого так много горьких слёз.

Но верю я — придёт ещё рассвет,
Когда метель уймётся за окном.
И я вернусь, где ждёт меня ответ
На всё, что снилось, грезилось потом.

А печка всё гудит, и угли рдеют,
И самовар поёт свою хвалу.
И на душе от этого теплеет,
Как будто я молюсь в родном углу.

Усни, деревня, спи, мой милый край,
Под белой шубой зимней тишины.
Я — гость случайный, залетевший в рай,
Где всё ещё живут мои сны.

В империи зимы, где каждый день — как век,
где снег скрипит, как совесть виноватых,
я — странник, перешедший через Стикс
на лодке из газетных страниц мятых.

Время здесь измеряется иначе:
не минутами — провалами в себя.
И какая-то ворона, плача,
кружит над пустырём, тоску рябя.

Что есть пространство? Промежуток между
двумя несостоявшимися «да».
Я обращаюсь к небу, как к одежде,
которую не снять уже — беда.

Фонарь горит. Под ним — круг жёлтый, мёрзлый.
В кругу том — ничего. Пустое место.
Так и душа: горит, а смысл — розный,
рассыпался, как старое тесто.

И что сказать? Что жизнь прошла, как поезд,
который опоздал на полчаса?
Что одиночество — не боль, а повесть,
которую читают небеса?

Декабрь. Двадцатый век уже в музее.
А этот — новый — так похож на старый.
И мы, должно быть, тоже не умнее
тех, кто сгорел в предшествующем жаром.

Но в этом есть свобода — знать заранее,
что всё пройдёт, как проходили греки.
И это — не проклятие, а знание,
которое освобождает веки.

Опять метель, опять Нева
Под синим льдом молчит устало.
И я — ничья, совсем ничья,
Как эта площадь у вокзала.

Фонарь качается, дрожит,
Бросая тень на парапеты.
И кто-то там, во тьме, стоит,
Кого давно уж нет на свете.

Я помню руки, помню взгляд,
И голос, что звучал так странно.
Теперь лишь вьюги говорят
О том, что было слишком рано.

Мы не успели — ты ушёл,
Как уходили все — без слова.
И этот город так тяжёл,
Как будто создан он из олова.

А я брожу среди колонн,
Где наши тени обнимались.
И слышу погребальный звон
Того, что мы любовью звали.

Но есть в страдании покой —
Такой, что только мёртвым снится.
И я иду, и город мой
Мне позволяет раствориться.

В его гранитной тишине,
В его дворцах и подворотнях,
Навеки растворяюсь — мне
Не нужно слов и слов подробных.

Опять метель. Опять одна.
И эта ночь — как приговор.
Но я уже не так больна,
Как этот каменный простор.