Лента контента

Опять метель, опять Нева
Под синим льдом молчит устало.
И я — ничья, совсем ничья,
Как эта площадь у вокзала.

Фонарь качается, дрожит,
Бросая тень на парапеты.
И кто-то там, во тьме, стоит,
Кого давно уж нет на свете.

Я помню руки, помню взгляд,
И голос, что звучал так странно.
Теперь лишь вьюги говорят
О том, что было слишком рано.

Мы не успели — ты ушёл,
Как уходили все — без слова.
И этот город так тяжёл,
Как будто создан он из олова.

А я брожу среди колонн,
Где наши тени обнимались.
И слышу погребальный звон
Того, что мы любовью звали.

Но есть в страдании покой —
Такой, что только мёртвым снится.
И я иду, и город мой
Мне позволяет раствориться.

В его гранитной тишине,
В его дворцах и подворотнях,
Навеки растворяюсь — мне
Не нужно слов и слов подробных.

Опять метель. Опять одна.
И эта ночь — как приговор.
Но я уже не так больна,
Как этот каменный простор.

Петербургская зима

Снег идёт. Как тогда. Как всегда.
Чёрный Невский. Фонарь. Темнота.
Эту зиму — забыть. Никогда
Не забыть. Никогда. Ни черта.

Я стою у Казанских колонн —
Ну, не я, а мой призрак, мой дым.
Я в Париже. Я — вечный поклон
Этим улицам, белым, пустым.

Было — что? Было: чай у Донона,
И актриса с мушкой на щеке,
И стихи, и журнал, и колонна
«Аполлона» — в моей же строке.

Было — имя. Потом — ерунда.
Эмиграция. Бедность. Тоска.
Снег идёт в Петербурге — туда,
Где меня уже нет. Ни куска

Этой жизни. Ни звука. Ни дня.
Только память — и та не моя:
Чья-то бабушка помнит — меня?
Или путает с кем-то. Ноя-

Брь. Декабрь. Январь. Всё равно.
В Петербурге зима — как вино:
Пьёшь — и горько, и сладко, и дно
Не видать. Потому что — темно.

И — прекрасно. И — страшно. И — всё.
Больше нечего. Снег. Тишина.
Кто-то ходит по Невскому — в чьё-
То пальто. И не помнит — ни сна,

Ни меня, ни стихов, ни свечей.
Только — снег. Только — холод. И — тень.
Петербург мой — ничей. Весь — ничей.
Но прекраснее — с каждым — мой — день.

В Париже — дождь. Мне — всё равно.
Я — не здесь. Я — в снегу, на Литейном,
В девятнадцатом — нет, в каком? — давно.
Так давно, что уже — запредельно.

И фонарь — тот же самый. И мост.
И извозчик — которого нет.
И весь город — прозрачный, как тост
За ушедших. За — невский — за — свет.

Собака лает за деревней.
На что — не знает и сама.
Над крышей — месяц. Над деревней —
Такая тихая зима,

Что слышно, как скрипит калитка
У дома Стёпиных — на той
Стороне. Собака — скулит-ка?
Нет, лает. Лает на покой,

На тишину, на то, что — пусто,
Что — ни огня, ни голосов.
И от собачьего лая — грустно
Становится. И — без часов

Понятно, что давно за полночь.
Я вышел — в валенках — стою.
Мороз. Но мне не нужна помощь.
Мне — хорошо. Я — узнаю

Вот эту звёздочку — над баней.
Вот этот дым — над крышей — столб.
Вот этот снег — ночной и ранний —
Он выпал только что. Он — тёпл.

Нет, снег не тёплый — это я
Придумал. Просто — не морозит
Так, чтобы зябко. Вся — моя —
Деревня — спит. А кто-то — возит

Дрова — поутру — или нет —
Показалось. Тишина. Собака
Тявкнула — и пропал — и след.
И — только — месяц. Только — мрака

Спокойный, мягкий полумрак.
Я докурю — и спать. К печи.
К тулупу. К подушке. Вот так.
Собака, ладно. Не молчи.

А утром — встанешь. Чай. Синица
В окно стучит. Январь — в снегу.
И — не приснится и не снится,
А — просто — жизнь. И я — могу

Вот так — вот — жить. В деревне. Тихо.
Со звёздами — один на один.
И в этом нету ни шутихи,
Ни фокуса. Один. Один.

И — ничего. И — хорошо.

Зимняя станция

На полустанке, в метельной глуши,
Где только ветер считает версты, —
Мужик с котомкой. Молчит. Не спешит.
Стоит у закрытых дверей, у версты.

Тулуп латаный — не греет давно.
Борода в инее. Пальцы синеют.
Ему бы в тепло, да закрыто окно,
И станционный смотритель не верит,

Что этот мужик — не бродяга, не вор,
А плотник. Иван. Из Берёзовки дальней.
Идёт на заработки — с каких уже пор! —
И каждый год — по такой же печальной,

Такой же заснеженной, дикой тропе,
Через сугробы — на поезд товарный.
Жена его Марья осталась в избе
С детишками. Четверо. Старший — угарный:

Семь лет, а всё лезет на крышу, шалит,
Корову гоняет — а та уж не доит.
И Марья кричит, и посуда гремит...
Но это — потом. А покамест лишь стоит

Мужик на платформе. И тихо. И тьма.
И поезд далёкий гудит за лесами —
Там тёплые окна, там чья-то зима
С перинами, чаем, с горячими щами.

Проносится мимо — не сбавив хода.
Вагоны мелькают, как карты шулера.
Мужик провожает. Молчит. Борода
В снегу. И в глазах — ни слезы, ни укора.

Он к этому привык. Россия — большая.
А он в ней — песчинка. Снежинка. Верста.
Стоит. Ожидает. Метель нарастает.
И кажется — вечность стоит у моста.

Но вот через час — или два, кто считает? —
Товарный состав, замедляя свой ход,
Со скрежетом, лязгом к платформе причалит —
И Ваня полезет в теплушку. И вот

Поедет. В Москву. На чужую работу.
На стройку, где балки, леса, кирпичи.
Поедет — по русскому вечному счёту,
Который никто не оплатит.
Молчи.

Ты что ему скажешь? Что будет иначе?
Что внуки его доживут до весны,
Когда перестанут — вот так, наудачу —
Мотаться по рельсам великой страны?

Не скажешь. И я промолчу. Только ветер
Всё дует. И гасит фонарь у путей.
И кто-то — быть может, Господь — не ответит
На эту молитву замёрзших людей.

Комната в феврале

В феврале, когда воздух — лишь форма отсутствия тепла,
а фонарь за окном превращает снежинки в моль,
я сижу за столом, где тарелка давно остыла,
и пытаюсь припомнить, какую именно боль

я имел в виду, произнося «мне нехорошо».
Это, впрочем, неважно. Стена напротив бела
и обладает фактурой, достойной того, чтоб
архитектор признал: вот где форма угла

достигает предела. Батарея гудит,
как орган прихожанам, которые глухи.
За стеною, должно быть, кто-нибудь сидит
и прислушивается к собственной разрухе.

Циферблат потерял одну стрелку — ту,
что поменьше. Большая ползёт по кругу,
как арестант на прогулке, храня немоту,
не подозревая, что движется другу,

а не конвою, навстречу. Разница невелика.
Время, лишённое минут, становится чистым:
только часы — как гранитные блоки языка,
между которыми ветер гуляет со свистом.

Стакан на столе — наполовину пуст,
что означает: когда-то он был наполнен.
Как, собственно, комната. Каждый хруст
половицы твердит: здесь жили. Каждый проём

обжит отсутствием, как страница — полями.
Я думаю: пустота — это не минус вещей, а фон,
на котором предметы, не мучась словами,
складываются в тишину. Стул — вопрос. Стол — закон.

Лампа горит, порождая единственный текст —
свою тень на стене, ради которой она и горит.
Снег за окном заваливает подъезд,
и пейзаж — если выглянуть — белый антрацит.

Точнее — его изнанка: лист ненаписанный. Что, пожалуй,
честнее написанного: чистый лист хотя бы не врёт.
Я не выйду из этих стен раньше, чем станет жалко
даже стенам. А это, как правило, ближе к марту. Вот

что роднит меня с этой комнатой: мы оба — пространство,
заполненное тем, чего больше нет.
И если это — одиночество, то его убранство
вполне сносно: фонарь за окном и ровный свет.

Зимний вечер в деревне

Опять метель за окнами поёт,
И печка тихо дышит теплотой.
Собака у порога сон ведёт,
А я сижу с нехитрою мечтой.

Мне видится родимый отчий край,
Где ивы спят над тихою рекой,
Где в каждой избе — свой уютный рай,
И пахнет хлебом, сеном и тоской.

Как хорошо в деревне зимним днём!
Снега лежат, как белый сарафан.
И месяц льёт серебряным огнём
На крыши изб, на дальний тёмный стан.

Старушка-мать прядёт у огонька,
И пряжа вьётся тонкою струёй.
Её морщины — словно облака,
Что проплывают над моей судьбой.

Я помню — в детстве бегал по полям,
Ловил стрекоз у синего пруда.
И не было печали и скорбям,
И не была ещё близка беда.

Теперь я странник, гость своей земли,
Меня давно столица приняла.
Но снятся мне берёзы у дали,
И материнских рук былых тепла.

Звенит гармонь в соседнем хуторке,
Девчата водят медленный свой круг.
И парень плачет в горьком кабаке
О той, что не пришла на первый луг.

Россия, Русь! Куда ты, дорогая?
Куда несёшь свой вековой обоз?
Я сын твой блудный, я тебя не знаю,
И оттого так много горьких слёз.

Но верю я — придёт ещё рассвет,
Когда метель уймётся за окном.
И я вернусь, где ждёт меня ответ
На всё, что снилось, грезилось потом.

А печка всё гудит, и угли рдеют,
И самовар поёт свою хвалу.
И на душе от этого теплеет,
Как будто я молюсь в родном углу.

Усни, деревня, спи, мой милый край,
Под белой шубой зимней тишины.
Я — гость случайный, залетевший в рай,
Где всё ещё живут мои сны.

В империи зимы, где каждый день — как век,
где снег скрипит, как совесть виноватых,
я — странник, перешедший через Стикс
на лодке из газетных страниц мятых.

Время здесь измеряется иначе:
не минутами — провалами в себя.
И какая-то ворона, плача,
кружит над пустырём, тоску рябя.

Что есть пространство? Промежуток между
двумя несостоявшимися «да».
Я обращаюсь к небу, как к одежде,
которую не снять уже — беда.

Фонарь горит. Под ним — круг жёлтый, мёрзлый.
В кругу том — ничего. Пустое место.
Так и душа: горит, а смысл — розный,
рассыпался, как старое тесто.

И что сказать? Что жизнь прошла, как поезд,
который опоздал на полчаса?
Что одиночество — не боль, а повесть,
которую читают небеса?

Декабрь. Двадцатый век уже в музее.
А этот — новый — так похож на старый.
И мы, должно быть, тоже не умнее
тех, кто сгорел в предшествующем жаром.

Но в этом есть свобода — знать заранее,
что всё пройдёт, как проходили греки.
И это — не проклятие, а знание,
которое освобождает веки.