Лента контента

Не оглядывайся

Не оглядывайся. Я стою
у подъезда — где обычно.
Руки в карманах. Мёрзну. Но
это — ничего. Привычно.

Ты уходишь — быстро, не спеша.
Как это — быстро и не спеша?
А вот так: ноги торопятся,
а спина — нарочито спокойна.

Не оглядывайся. Я ведь знаю —
обернёшься — и всё заново:
переулок, снег, глаза мои —
и не сможешь. Снова.

Мне бы тоже — уйти. Домой.
Чай поставить. Включить приёмник.
Сесть и слушать чужую жизнь —
там, в приёмнике, всё так просто.

Но я стою. И снег идёт.
И фонарь горит — через раз.
Почему-то мне важно знать:
ты дойдёшь до угла — и что?

Повернёшь?
Или — всё?

...Повернул.

Не ко мне. За угол. Вправо.
Там — его дом. Его жизнь. Его
правота — или нет, не правота —
его выбор.

А я стою.
Снег — на плечи.
Фонарь — мигает.

И я не знаю, зачем стою.
Нет — знаю.
Жду, что обернётся.

Не обернулся.

Ну и ладно. Ну и — вот.
Я пойду домой. Чай. Приёмник.
Завтра — на работу. Жизнь не ждёт.
Впрочем, жизнь-то как раз и ждёт.
Это всё остальное — нет.

...А он обернулся. Потом. Через год.
Но я уже — не стояла.

Когда снег ложится на город Петра,
на шпили, на львов, на гранит набережных,
душа обретает особый покой,
как будто душа — это тоже пейзаж.

Здесь каждая тень — это чей-то портрет,
здесь эхо шагов превращается в речь,
и Мойка несёт свой неспешный ответ
на то, что никто не сумел уберечь.

Я помню: вот здесь, у чугунных перил,
стоял человек и смотрел на волну.
Он что-то шептал, он о чём-то просил,
и голос его уходил в тишину.

Теперь на его месте — только снег,
и фонарей желтоватая медь.
Но если прислушаться — слышится смех,
и плач, и попытка допеть.

Этот город умеет хранить голоса,
как патефонные старые трубы.
И если закрыть на мгновенье глаза,
услышишь, как шепчут замёрзшие губы.

Они говорят о любви и войне,
о белых ночах и блокадной зиме,
о том, как тепло было в этой стране,
когда мы ещё не сходили с ума.

Снег падает. Падает. Мерно. Всегда.
Он ляжет на Невский, на Сенную, Спас.
И станет единственной меркой суда
то, как мы любили, покуда был час.

А время — оно здесь совсем ни при чём.
Оно лишь река, что течёт подо льдом.
И мы — только снег на чугунном плечом
атланта, держащего каменный дом.

Когда-нибудь мы превратимся в слова,
в строку на какой-нибудь жёлтой странице.
Но город запомнит — была синева,
был снег, и любовь, и чужие ресницы.

И этого, в общем, достаточно нам,
чтоб длиться сквозь время, сквозь память, сквозь холод.
Я знаю: однажды, прижавшись к словам,
нас вспомнит такой же заснеженный город.