Лента контента

НЕ УХОДИ

Не уходи. Побудь еще. Постой.
Я ничего не стану говорить.
Я просто постою рядом с тобой.
И помолчу. И буду — просто — жить.

Ты ведь не знаешь — нет, откуда знать, —
что это жизнь моя — когда ты здесь.
Мне ничего не нужно объяснять.
Ты — рядом. Ты — живой. Ты — нужен — весь.

А после — уходи. Я не держу.
Я никогда тебя не упрекала.
Я вслед тебе тихонько погляжу.
И дверь прикрою. Как не раз бывало.

А ночью — лягу. Лампу погашу.
И стану слушать — как часы стучат.
Потом — под утро — тихо — задышу.
И буду ждать. Как ждут назад солдат.

А если — нет? А если — не придешь?
Тогда — я замолчу. Я стану — тенью.
Ты даже не заметишь. Не поймешь.
Я просто растворюсь в одном мгновенье.

Не уходи. Хотя — нет. Уходи.
Я справлюсь. Выдержу. Конечно. Да.
Ты только — больше — не приходи.

А то ведь я —
опять —
начну —
ждать.

Шкатулка

Мне принесли шкатулку — с чердака,
из дома бабки, проданного в среду.
Она молчала. Пахла нафталином,
сухой геранью и чужой рукой,
давно истлевшей. Я подняла крышку.

Внутри — камея. Профиль. Не мой.
Кто эта женщина с тяжелым подбородком
и жилкой на виске — такой живой,
хотя хозяйка — тридцать лет в земле?

Булавка. Обрывок кружева. Тесьма.
И — на самом дне, свернутый вчетверо —
листок: «Сережа, не приходи в среду».
Среда прошла. Давно. И все среды.

Я стала думать: что за Сереженька,
зачем — в среду, — и что бы было, если
он все-таки пришел. А если нет —
какая жизнь случилась? Чьи обои

смотрели на нее, пока она
писала карандашиком, по-детски,
неровным почерком — как будто руки
дрожали. Или попросту — мороз.

Закрыла шкатулку. Снесла обратно.
На чердаке — пыль, балки, паутина,
и голубь в щели — теплый, как ладонь,
которую никто не звал, — но вот.

Внизу — октябрь, и чай, и жизнь моя:
негромкая, привычная, живая.
А шкатулка — наверху. Молчит.
И Сереженька — не придет в среду.

Уже не придет. Никуда. Никогда.
А записка — ждет.

Не оглядывайся

Не оглядывайся. Я стою
у подъезда — где обычно.
Руки в карманах. Мёрзну. Но
это — ничего. Привычно.

Ты уходишь — быстро, не спеша.
Как это — быстро и не спеша?
А вот так: ноги торопятся,
а спина — нарочито спокойна.

Не оглядывайся. Я ведь знаю —
обернёшься — и всё заново:
переулок, снег, глаза мои —
и не сможешь. Снова.

Мне бы тоже — уйти. Домой.
Чай поставить. Включить приёмник.
Сесть и слушать чужую жизнь —
там, в приёмнике, всё так просто.

Но я стою. И снег идёт.
И фонарь горит — через раз.
Почему-то мне важно знать:
ты дойдёшь до угла — и что?

Повернёшь?
Или — всё?

...Повернул.

Не ко мне. За угол. Вправо.
Там — его дом. Его жизнь. Его
правота — или нет, не правота —
его выбор.

А я стою.
Снег — на плечи.
Фонарь — мигает.

И я не знаю, зачем стою.
Нет — знаю.
Жду, что обернётся.

Не обернулся.

Ну и ладно. Ну и — вот.
Я пойду домой. Чай. Приёмник.
Завтра — на работу. Жизнь не ждёт.
Впрочем, жизнь-то как раз и ждёт.
Это всё остальное — нет.

...А он обернулся. Потом. Через год.
Но я уже — не стояла.

Чётки памяти

Я надела узкое кольцо —
То, что ты когда-то подарил.
Мне луна показывает лицо
Того, кто помнит. И — простил.

За стеной — январь. Метёт, метёт.
Сердце — как озябшая свеча.
Где-то кто-то — тот, который ждёт —
Молча отступает от плеча.

Я считаю — бусину за бусиной —
Все слова, что не были сказаны.
Вот — прощанье. Вот — касанье грустное.
Вот — молчанье, горем перевязанное.

А вот эта — самая тяжёлая —
Та, в которой ты сказал: «Прощай.»
И ушёл. И дверь была — дешёвая.
И январь. И выстуженный чай.

Я перебираю их — как чётки,
Как монахиня — в последний час.
Каждый вздох мой — точный и короткий,
Каждый выдох — это о тебе рассказ.

Нет, не жалуюсь. Бог свидетель —
Я умею боль нести, как хлеб.
Только этот тонкий, белый месяц
Смотрит так, как ты смотрел в тот снег.

И рука сама к виску прижалась,
И молитва — горькая — на дне.
Только чётки — тихая усталость —
Говорят о нас. И обо мне.

Догори, свеча. Уже — не надо.
Всё, что было, — было. И — прошло.
Только снег — последняя награда —
Заметает бережно стекло.