Ночные ужасы

Подвал не врет. Люди врут, а подвал — никогда. Что в него слили, то в нем и лежит.

Виктор знал это лучше всех в своем ЖЭКе. Двадцать лет по подвалам да теплотрассам Новокузнецка — это, знаете, университет особого рода. Он читал город снизу, по трубам, как другие читают по лицам. Где течет, где гниет, где засорилось так, что лучше не думать чем.

Профессия у него была из тех, о которых за столом не рассказывают. А он рассказывал. Жене, за ужином, спокойно, между котлетой и чаем: «Сегодня, Люсь, такой засор в девятом доме выбивали — трос как об стену. Что-то там встало намертво». Люся морщилась. А ему что? Работа как работа.

Город он любил свой — угрюмо, по-мужски. Новокузнецк лежал в котловине, зажатый комбинатом да рекой Абой, что несла в Томь воду цвета крепкого чая. Комбинат дымил день и ночь, и снег в Кузбассе с ноября шел серый — присыплет за ночь белым, а к обеду уже в саже, как все тут. Он привык. Ему даже нравилось, как из окна автобуса завод по утрам горит огнями, будто адова кузня, красиво и страшно разом.

В ту зиму по городу шептались. Пропадали молодые — парни, девчонки, студенты, пэтэушники. Тихо пропадали, без следа. Милиция валила на «уехали на заработки», но матери у подъездов знали правду лучше сводок.

А была еще история. Про женщину. Немолодую, приятную, в сером пальто. Она подходила у трамвайной остановки, у рынка, у общаги — к тем, кто один, кто с виду добрый, безотказный. Просила: «Сынок, помоги сумку донести, тут рядом. Или у меня дома кран потек, а мужчины в доме нет, сын болеет. Не откажи». И шли. Кто ж старушке откажет.

А назад — не возвращались.

Виктор об этом думал редко. Пока в феврале его не отправили на засор.

Дом на окраине, у самой Абы, пятиэтажка-хрущевка. Стояк в подъезде забит — жильцы третью неделю воют, вода не уходит. Он спустился в подвал с фонарем и тросом. Пахло, как всегда: сыростью, ржой, крысами. Труба гудела. Он завел трос — и уперся. Что-то стояло в колене намертво. Он давил, крутил, потел. И вот пошло — а из разъема хлынуло, и в жиже он увидел...

Не буду про это. Он сам потом старался не вспоминать, что именно вынес трос из той трубы. Скажу так: это было не то, что смывают в раковину. Совсем не то.

Он вылез во двор — руки трясло, мутило. Сел на лавку, закурил. Из открытой форточки первого этажа тихо доносилось радио. Знакомый надрывный голос — этот альбом тогда крутили в каждой второй квартире: «Скованные одной цепью, связанные одной целью». И дальше — про круговую поруку, что мажет, как копоть.

И тут он ее увидел.

Женщину. В сером пальто. Она шла через двор — неспешно, с сумкой — и вела под руку парнишку, совсем молодого, в расстегнутой куртке, улыбавшегося ей доверчиво. «Тут близко, сынок, второй подъезд. Сын обрадуется, он гостям всегда рад».

Второй подъезд. Тот самый дом.

Виктор сидел и смотрел, как они подходят к двери. Как она пропускает парнишку вперед. Как оглядывается — быстро, привычно, по-хозяйски — по сторонам двора.

И встречается с ним взглядом.

Все внутри у Виктора застыло. Двадцать лет он читал город по трубам — и вот теперь труба ему все рассказала, а он держал это в руках час назад и не понял. А она — поняла сразу. Что он знает. Она увидела это на его лице.

Женщина не испугалась. Не побежала. Она улыбнулась ему — так, как улыбаются доброму соседу через двор. Кивнула. И тихо, одними губами, но он прочел через весь двор: «Заходи и ты, сынок. Сын гостям рад».

И увела парнишку в подъезд.

Виктор поднялся. Ноги ватные. Он мог войти следом — мог, но не вошел. Пошел, почти побежал к автомату на углу, вызвал милицию, кричал в трубку про дом у Абы, про подвал, про женщину в сером.

Приехали. Долго. К вечеру.

Квартиру во втором подъезде вскрыли. Пустую. Чисто прибранную, пахнущую хлоркой. Ни женщины, ни сына, ни парнишки. Только в ванной — свежевымытый кафель да табурет посреди кухни, будто кто-то только что встал и вышел.

Их искали. Мать и сына. По всему Кузбассу. Нашли ли — Виктор так и не узнал, а спрашивать перестал.

Он еще десять лет отработал по подвалам. Привычка. Но с тех пор, спускаясь под дом, всегда сначала стучал по трубе гаечным ключом. Три раза. И слушал.

Мало ли, кто там внизу ответит.

Пианино — единственное, чему в этом городе можно верить. Все остальное врет: и туман с реки, и вывески, и люди, и даже святые на стенах собора.

Так думал Лоренцо. Хотя думать по-русски он, конечно, не умел — думал на скверном английском вперемешку с сицилийским, но мысли были ровно такие.

Он играл в кабачке на Френчмен-стрит, во Французском квартале Нового Орлеана. Год стоял девятнадцатый. Сторивилль, веселый греховный квартал, только-только прикрыли, и музыканты растеклись по всему городу, как разлитый бурбон. Лоренцо был из них. Итальянский мальчишка, приплывший с матерью через океан, выросший над бакалейной лавкой дяди, что пропахла чесноком, оливковым маслом и мукой.

Пил он кофе с цикорием — черный, горький, как здесь любят, вприкуску с посыпанными сахарной пудрой бенье. По утрам, на рынке Французского квартала, где торговки-креолки кричали на трех языках сразу, а над Миссисипи висел белый пар.

Он любил этот город. За духоту, за чугунные балконы в кружеве, за то, что здесь музыка не роскошь, а воздух. Даже похороны тут шли под трубы.

Но в ту весну город боялся.

Кто-то ходил по ночам. Заходил с черного хода — выдалбливал зубилом филенку в двери, отпирал изнутри. И приходил с топором. Брал топор, между прочим, прямо в доме жертвы — свой не носил, обходился хозяйским. Бил и уходил в туман. Почти всегда — итальянцев. Бакалейщиков. Таких, как дядя Лоренцо.

Полиция разводила руками. Газеты писали жуть. А потом в редакцию пришло письмо. От него. Тот, кто с топором, писал, что он вовсе не человек, а дух, посланный из самого пекла. И обещал: в назначенную ночь, с воскресенья на понедельник, он пройдет по городу. И минует лишь те дома, где будет играть джаз. «В доме, откуда льется джаз, — писал он, — я не трону никого».

Весь город смеялся. Весь город трясся. И весь город в ту ночь — играл.

Лоренцо помнил ее всю жизнь. Ни одного темного окна. Из каждой двери, с каждого балкона, из каждой забегаловки — трубы, банджо, пианино, губные гармошки. Город орал музыкой в лицо своему страху. Дядина лавка была полна народу; Лоренцо сел за старенькое пианино у окна и играл, играл без остановки, и все пели ту, что знали все, — про святых, что маршируют:

«Oh, when the saints go marching in, oh, when the saints go marching in — Lord, how I want to be in that number, when the saints go marching in».

К трем ночи гости разошлись по домам — свои дома тоже надо было заполнять музыкой. Остались мать, дядя да пара соседей, задремавших по углам. А Лоренцо играл. Пальцы деревенели, спина ныла, но он играл — потому что стоило умолкнуть, и тишина вползала в комнату, густая, речная, как тот туман.

И в этой тишине, в один из провалов между песнями, он услышал.

Со двора. С черного хода. Тихий, ровный звук: скрип-скрип. Скрип-скрип. Будто кто-то водит по дереву. По филенке двери. Терпеливо. Не спеша.

Мать спала. Дядя храпел. За окном — ни звука больше во всем квартале; видно, и у соседей руки опустились под утро.

Скрип-скрип.

Лоренцо не обернулся. Не встал. Не крикнул.

Он опустил руки на клавиши — и заиграл снова. Про святых. Громко. Во всю мочь, так, что задрожали стекла, так, что проснулся дядя, так, что мать подхватила спросонья: «Lord, how I want to be in that number...»

И скрип за дверью — стих.

Не сразу. Он еще слышал, как там, во дворе, кто-то стоит и слушает. Целую вечность — а может, минуту, кто в такую ночь считает минуты. Потом доски крыльца скрипнули под тяжелым шагом. Раз. Другой. Прочь. В туман, к реке, к другим, темным, молчащим домам.

Лоренцо играл до рассвета. Пока над Миссисипи не встало солнце, красное, как начищенная медь.

Того, кто приходил с топором, так и не поймали. Ни в ту ночь, ни потом. Он просто перестал приходить. Растворился в белом речном пару, откуда и явился.

А Лоренцо прожил долгую жизнь и умер стариком, за пианино. И до последнего дня не мог заснуть в тишине.

Только под музыку.

Любую. Лишь бы играло.

Чучело — это обман, в который очень хочется поверить.

Даурен делал зверя мертвого живее живого. Лиса на подставке скалилась так, что дети шарахались; беркут расправлял крылья, будто вот-вот сорвется с полки. Секрет прост: глаза. Стеклянные, из старой ГДРовской коробки, отцовское наследство. Он подбирал их по одному, как ювелир камни. Правильный глаз — и мертвое смотрит на тебя. Неправильный — и ты понимаешь, что перед тобой труп. Разница в полмиллиметра зрачка. В этом вся его работа. В этом, если хотите, вся его жизнь.

Жил он под Алма-Атой, в поселке у реки Или, там, где степь спускается к воде тугаями — глухими зарослями джиды и облепихи. Ниже — Капчагай, водохранилище, гладкое и холодное. Летом — жара, цикады, дыни на всю округу. А осенью... осенью тут тоскливо до сладости: камыш шуршит, гуси кричат на юг, туман с воды ползет такой, что в двух шагах не видать. Он любил осень. За тишину и за то, что шкуры в эту пору выделываются легче.

Пил черный чай, крепкий, с солью и молоком — по-казахски, как бабушка учила. Не любил кумыс: от него, говорил, во рту как в старом сапоге.

В ту осень по поселкам пошел слух. Женщины пропадали. Не сразу все спохватились — время было такое, начало восьмидесятых, у кого-то уехала, у кого-то сбежала. Но их было уже слишком много. Доярка с фермы. Продавщица из сельпо. Попутчица с автобуса на Или, которую видели последней — как она садилась в чью-то машину.

И одна деталь. Мерзкая. Те немногие, кто говорил с ним — с тем человеком — и уходил живым, вспоминали одно: улыбку. Он улыбался, и во рту у него блестело. Не золото. Белый металл. Ровный ряд стальных зубов, будто кто-то вставил в человека кусок капкана.

Даурен посмеивался. Мало ли у кого какие зубы. Полстепи с железными коронками ходит.

Пока однажды вечером к нему не постучали.

Туман стоял стеной. Он открыл — на пороге мужчина. Обычный. Куртка, кепка, в руках мешок. «Слышал, ты чучела делаешь. Утку не возьмешься? Хорошую добыл». И улыбнулся.

И у Даурена все оборвалось. Потому что во рту у гостя, в свете лампочки над дверью, тускло блеснул ровный стальной ряд.

— Заходи, — сказал Даурен. Голос не дрогнул. Руки — да, но голос он держал, как держат раненую птицу: крепко и мягко. — Чай будешь?

Гость вошел. Сел. Мешок поставил у ног — и в мешке что-то было, тяжелое, не утка, нет, не утка, слишком... Даурен отвернулся к плите. Спиной чувствовал взгляд — тот самый, оценивающий, каким он сам смотрел на зверя, прикидывая, где резать.

Из приемника на подоконнике тихо пел хриплый голос. Осенняя песня, из тех, что крутили в тот год везде: «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами». И дальше — про то, как в небе жгут корабли, и как бы прочь, прочь от этой земли.

— Красиво поет, — сказал гость за спиной. Металл в голосе — или чудилось? — Про осень. Я осень тоже люблю. Тихо. Никто не мешает.

Даурен разлил чай. Обернулся с двумя пиалами, улыбаясь ответно — он умел улыбаться, работа научила: мертвому положено выглядеть довольным.

— Утку показывай, — сказал он. — Только сперва руки помой, у меня тут чисто. Колонка во дворе, за сараем. Направо.

Гость помедлил. Потом встал — и вышел во двор, в туман.

А Даурен тихо задвинул засов. И стоял, прижавшись к двери, слушая, как во дворе плещет вода из колонки. Как скрипят шаги. Как они приближаются к крыльцу — и замирают.

Ручка дернулась. Раз. Другой.

— Хозяин, — сказал туман голосом с металлом. — Ты чего заперся? Я ж к тебе по-хорошему.

Стеклянные глаза на полке смотрели на Даурена. Все сразу. Лисьи, волчьи, птичьи. Мертвые, но живее живых.

Он не ответил.

За дверью долго стояли. Потом — шаги прочь, в камыш, в туман, к реке. И тишина.

Ту машину нашли через год. Пустую. А человека со стальной улыбкой так и не поймали в тех местах. Говорят, ушел вниз по Или. Туда, где туман гуще и людей меньше.

Даурен с тех пор чучел на дом не берет. Только в мастерской, при свете, при свидетелях. И глаза зверям вставляет теперь всегда закрытыми.

Так спокойнее. Меньше смотрят.

В шахматах, если по-честному, все решено заранее. Просто не каждый доживает, чтобы это понять.

Семен Игнатьевич понял давно. Сорок лет за доской научили его видеть партию на десять ходов вперед — а с ней и людей. Люди для него были фигурами. Пешки — эти прут вперед и назад не глядят. Кони — вечно норовят вильнуть, соврать. Короли — важные, тяжелые, а по сути голые: шаг вправо, шаг влево, и мат.

Играл он в Битце. Лесопарк тянулся от Чертанова к Ясеневу темной зеленой кишкой: днем собачники да лыжня, а к сумеркам — пусто, глухо, будто не Москва, а самый край географии, только гул кольцевой где-то за деревьями. Он любил приходить к беседке у пруда. Осенью особенно. Листва под ногами — как рыжий войлок, пахнет грибной сыростью и дымком, и фонарей всего два, и те через один горят.

Термос он таскал старый, армейский. Чай с брусничным листом — от почек, врач велел. Шахматы носил в холщовом мешочке: фигуры костяные, отцовские, короли с обгрызенными коронами. Играл с кем придется. С алкашами, с пенсионерами, с редкими студентами. На интерес, но чаще — просто так.

А с конца лета в парке появился новенький.

Молодой. Спокойный. В темной куртке, капюшон почти всегда накинут. Подсаживался вежливо: «Партию?» Голос ровный, приятный даже. И играл хорошо — не блестяще, но цепко, без ошибок, как человек, который никуда не спешит. Выиграв, никогда не радовался. Проиграв — тоже. Просто кивал и предлагал: «Еще? Тут недалеко скамейка есть, поспокойнее. Пойдем?»

И некоторые шли. Особенно те, кто с бутылкой. Он их будто выбирал — одиноких, ничьих, таких, кого искать некому. Уводил вглубь, к оврагу, где парк переходил в бурелом и старую ливневку с чугунным люком.

А потом их не было.

Семен Игнатьевич считать умел. Профессия такая. В августе пропал Толик-электрик — говорили, запил и уехал к сестре в Рязань. В сентябре — двое с гаражей. В октябре — тихий дед с баяном, что играл у метро. И каждый раз перед этим — темная куртка за доской. Каждый. Раз.

Он никому не сказал. А кому? Милиции? Те посмеются: старик, мол, из шахмат детектив выдумал.

В тот вечер парень подсел к нему сам.

— Партию, отец?

Расставили. Играл он как всегда — цепко, ровно. И под конец, двигая коня, тихо, буднично, глядя не на доску, а на Семена:

— А ты, отец, знаешь, сколько клеток на доске?

— Шестьдесят четыре, — сказал Семен. Во рту стало сухо.

— Шестьдесят четыре, — кивнул парень. И улыбнулся — впервые за все месяцы. — Красивое число. Ровное. Как будто кто-то заранее посчитал, сколько нужно. — Помолчал. — Пойдем к дальней скамейке? Тут светло больно. Не думается.

Где-то далеко, из открытого окна крайней многоэтажки, играло радио. Хрипловатый голос, знакомый с юности: «Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь». И дальше — про войну без особых причин, про две тысячи лет.

Семен Игнатьевич смотрел на доску. Его король стоял в углу. В том самом углу, откуда всего два хода — и все.

— Нет, — сказал он. И встал. Медленно, чтоб не спугнуть. — Поздно уже. Внуки ждут.

Внуков у него не было. Но парень этого не знал.

Секунду тот сидел неподвижно. Капюшон, тень, а в тени — глаза, и в глазах ничего, ровно ничего, гладко, как на замерзшем пруду. Потом кивнул:

— Ну, иди. — И начал складывать свои фигуры. Не спеша. — В другой раз доиграем.

Семен шел к выходу и спиной чувствовал этот взгляд — до самой ограды, до фонарей, до трамвайного круга. Не оборачивался. Знал: обернешься — и ты уже пешка, которая оглянулась.

Больше он в Битцу не ходил.

А парень, говорят, ходил еще долго. Все искал, с кем бы доиграть до шестидесяти четырех.

Настройщик — это, если честно, не профессия. Диагноз.

Аркадий знал про инструменты то, чего не знал про живых людей. Что рояль, простоявший зиму в нетопленой комнате, сипит, как простуженное горло. Что старенький «Красный Октябрь» держит строй хуже «Беккера», зато прощает кривые руки. Что фальшь слышно раньше, чем ее видно, — и это, между прочим, довольно жуткая штука, если вдуматься. Он вдумывался. Часто.

Жил он в Замоскворечье. В переулке, что нырял от Ордынки к Пятницкой мимо облупленной церквушки, где по воскресеньям пели так, что стекла дрожали. Он любил этот угол Москвы за тишину особого сорта — не пустую, а полную. Днем — трамвай на Новокузнецкой, голуби, старухи с авоськами. А ночью только снег шел, и фонарь качался, и тени от него ползали по стене, как чьи-то длинные пальцы.

Пил он чай с чабрецом. Всегда. Потому что мать когда-то пила такой, а память — она в запахе живет, не в лицах; лица-то он давно перезабыл.

В тот январь по району ходил слух. Мерзкий такой, липкий. Будто заявляется человек — в чистом пальто, с портфелем, вежливый до приторности — и говорит: «Проверка газового оборудования, откройте, пожалуйста». И открывали. А потом... а потом в подъезде находили. Милиция помалкивала, газеты — тем более. Только бабки у подъездов шептались, и в этом шепоте было больше правды, чем в любой сводке.

Аркадий не верил. Точнее — верил, но по-своему: как в фальшивую ноту, которую пока не слышишь, но знаешь, что она где-то там, в аккорде, притаилась.

В пятницу он пошел к Зинаиде Марковне. Старуха, глухая почти, восемьдесят с гаком, а рояль держала, как иные держат икону. «Беккер», палисандр, клавиши цвета топленого молока. Он ходил к ней раз в полгода — подтянуть, послушать, попить чаю. Она платила рублем и разговором.

В квартире пахло валокордином и пылью. Он снял крышку, тронул камертон — «ля» поплыло по комнате, чистое, как капля. Зинаида Марковна сидела в кресле и улыбалась своим мыслям.

И тут — стук.

Не звонок. Стук. Костяшками, размеренно: тук. Тук. Тук.

— Кто там ходит? — не расслышала старуха.

Аркадий подошел к двери. За ней, из темноты лестничной клетки, ровный голос:

— Здравствуйте. Проверка газа по стояку. Откройте, у нас предписание.

И вот тогда в груди у него что-то дернулось — как рыба на крючке, коротко, склизко. Потому что газ в этом доме отрезали еще в позапрошлом году. Электроплиты у всех. Он это знал — сам же переносил старухин рояль от батареи, слышал ее жалобы про «эти новые печки».

— У нас плиты электрические, — сказал он в дверь. Спокойно, как чужому инструменту. — Газа нет.

Пауза.

Долгая. Секунд пять. Или десять. За дверью дышали — он слышал, ей-богу, слышал это дыхание, тяжелое, через нос.

— Значит, ошибся адресом, — сказал голос. И — ни шагов, ни скрипа. Тишина.

Он прильнул к глазку. Пусто. Площадка, лампочка, синеватый снег в окне. Никого.

А через минуту снизу, с первого этажа, донесся другой стук. Такой же. Размеренный. Тук. Тук. Тук.

И женский голос — приветливый, домашний:

— Иду-иду!

Аркадий стоял у двери, и «ля» все еще висело в воздухе за спиной — камертон гудел, не хотел затихать. За окном шел снег на золотой, подсвеченный фонарем двор, и он вдруг вспомнил песню, которую любила крутить дочка соседей: тихий такой мужской голос, гитара. «Под небом голубым есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою звездой». Красиво. И почему-то — очень страшно сейчас, под этот снег.

Снизу щелкнул замок.

— Проверка газа, — сказал голос. Уже там, внизу. — Не беспокойтесь. Я быстро.

Аркадий взялся за телефон. Диск крутился медленно, каждая цифра — вечность. А из подъездного колодца поднималось эхо: скрипнула, закрываясь, дверь. И стало тихо.

Совсем.

Он так и не узнал, успел ли кто-нибудь. Милиция приехала под утро. Того человека — в чистом пальто, с портфелем — не нашли ни в ту ночь, ни потом. Говорят, ходил еще долго. По другим домам, по другим переулкам. Вежливый. С предписанием.

Аркадий с тех пор газовую службу в дом не пускает. Никакую. Даже настоящую.

И знаете что? Он теперь слышит эту фальшивую ноту всегда. Загодя. Стоит на площадке чужого подъезда и — слышит. Тук. Тук.

Профдеформация, наверное.

Куклы не врут глазами. Врут люди. А кукле глаза вставляет мастер — и она смотрит ровно так, как он захотел, до скончания века.

Я, Марк, вставляю их лет тридцать. Реставратор антикварных кукол — редкая нынче профессия, почти вымершая, как сами куклы. Мастерская у меня в полуподвале, в Коломне, окнами на канал, в двух шагах от Никольского собора — того, что голубой с золотом и отражается в воде вниз головой. Петербург здесь тихий, обшарпанный, настоящий: дворы-колодцы, сырость, кошки на поленницах, белье меж окон. Я люблю этот угол. Пахнет тут тиной с Мойки, столярным клеем и пылью столетий.

Клей я нюхаю с удовольствием — костный, теплый, он пахнет детством, хотя детство мое пахло совсем не тем. Люблю музыкальные шкатулки. У меня их семь, и каждой я знаю голос.

Куклы попадают ко мне разными путями. Но чаще всех приносил их он.

Господин… назову его Коллекционером. Немолодой, обходительный, в перчатках даже летом. Одевался старомодно, говорил округло, целовал дамам ручки — если дамы случались рядом. Он давал объявления в газете, в рубрике «Знакомства»: интеллигентный вдовец, ценитель прекрасного, ищет спутницу, тонко чувствующую, одинокую, без родни. Он так и говорил мне, посмеиваясь: «Родня, Марк, портит любую коллекцию. Ищу экземпляры без родни».

Он приносил кукол в починку. Хорошие, старые, фарфоровые. И каждая была одета необычайно тщательно — в настоящее платье, сшитое не по кукольной мерке, а будто ушитое из большого. Крепдешин. Ситец в мелкий цветочек. Бархат с чужого, взрослого плеча.

Однажды я чинил одну — блондинку с трещиной вдоль щеки — и, распарывая для чистки подкладку платья, нашел метку. Химическую, прачечную, какие ставят на белье в мастерских. Инициалы и номер. Чужие. Женские.

Через неделю он принес другую. В том же ситце в цветочек, что был на пропавшей этой весной женщине, — я видел ее лицо на объявлении у метро, «помогите найти».

Я стал складывать. Медленно. Как складывают фарфор из осколков.

Все его куклы были одеты в платья женщин, которых больше нет.

В прошлый вторник он пришел довольный. Поставил на верстак шкатулку — мою любимую, я как-то чинил ей механизм. Завел ключиком. И под стеклянный, хрустальный перезвон над каналом поплыло:

«Под небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой…»

— Марк, — сказал он, слушая, прикрыв глаза. — У меня скопилось много работы. Целое хранилище. Я держу коллекцию за городом, в надежном месте — жестянка, знаете, не пропускает сырость, а сырость губит и фарфор, и… все нежное. Поедемте? Мне нужен мастер. Постоянный. Свой. Такой, чтобы, — он улыбнулся, — без родни.

Шкатулка играла.

«А в городе том сад —
Все травы да цветы.
Гуляют там животные
Невиданной красы…»

Я смотрел на его перчатки. На ряд кукол, что ждали починки на полке, — семь блондинок, семь платьев с чужих плеч, семь пар стеклянных глаз, вставленных так, как захотел мастер. Они смотрели на меня. Все разом.

И я понял, что он не первый раз ищет постоянного мастера. Просто прежние ему разонравились. Испортили коллекцию.

— Хранилище, — повторил я, чтобы что-то сказать. — Далеко?

— За Обводным. Склад. Бочки. — Он произнес это ласково, как называют любимых детей. — Знали бы вы, Марк, как их там много. Целый город. Золотой.

Шкатулка доиграла и щелкнула.

За окном, в канале, вниз головой отражался голубой собор. По поленнице кралась кошка. Все было мирно, петербургски-серо, тихо.

А он стоял и ждал моего ответа, натягивая поглубже перчатку, — и я вдруг ясно, до звона в ушах, услышал, как в семи стеклянных парах глаз отражается одно и то же: дверь склада, ряды бочек и место на полке. Восьмое. Как раз мне впору.

— Поедемте, — сказал я.

А что мне оставалось. Родни-то у меня нет.

Ля первой октавы — четыреста сорок колебаний в секунду. Это единственное в мире, чему я верю без оговорок.

Меня зовут Аркадий Соломонович, я настройщик, и зима шестьдесят третьего выдалась в Москве такой, что камертон стыл в пальцах. Я хожу по чужим квартирам старого Арбата — по Кривоарбатскому, по Плотникову, по Спасопесковскому, где в подворотнях снег лежит синий от фонарей, — и настраиваю пианино. «Красный Октябрь», «Беккер», иногда что-то дореволюционное, с пожелтевшими, как зубы старика, клавишами. Работа тихая. Люди впускают меня, потому что я безобидный: маленький, в очках, с потертым чемоданчиком, где камертон, ключ и войлочные клинья.

Дома пью чай с малиновым вареньем. Варенье — потому что горло. Настройщик без слуха ничто, а слух я берегу, как скупец единственную монету.

В ту зиму Москва шепталась.

По дворам ходил человек. Стучал в двери и говорил: «Мосгаз, проверка утечки». Или из домоуправления, или еще откуда — важное, казенное, не отопрешь такому боязно. Входил он, когда взрослых мужчин не было дома. Когда открывали женщина, старик, ребенок. Что бывало дальше — про то писали скупо, в две строчки, но по Арбату гуляли слухи пострашнее любых строчек. Говорили — молодой. Говорили — в хорошем пальто, коричневом, с меховым воротником. Говорили — не наш, будто с юга, красивый.

Я тогда об этом почти не думал. У меня были свои сорок клавиш заботы.

Только я стал с ним разминаться. Понимаете? Прихожу настраивать — а в квартире напротив накануне стучали, «Мосгаз, откройте». Прихожу в другой дом — мальчишка лет десяти впускает, один, и говорит: «А мамка не велела никому дверь открывать, дяденька, тут ходют». Я настроил ему «Красный Октябрь», сыграл гамму, потрепал по вихрам и ушел, а на лестнице еще долго слушал — не идет ли кто снизу.

В последний четверг перед Новым годом меня вызвали в дом в Плотниковом. Просторная квартира, высокие потолки, старый «Беккер». Хозяева уехали к родне за город, оставили ключ соседке, соседка впустила и убежала по своим делам. Я остался один. С инструментом наедине.

Работал долго. За окном темнело, снег шел крупный, беззвучный. На буфете стоял патефон, и я, грешным делом, поставил пластинку — для настроения, для тепла. Бернес. Теплый, с хрипотцой голос поплыл по пустой квартире:

«Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…»

И тут постучали.

Не в дверь напротив. В эту. В мою — то есть в ту, за которой сидел я один, чужой человек в чужом доме.

— Откройте, — сказал голос из-за двери. Ровный, вежливый, молодой. — Мосгаз. Проверка утечки.

Я сидел у «Беккера», не дыша. Ключ настройщика застыл в руке.

Хозяева уехали. Соседка убежала. Никто не заказывал газ. И никто, ни одна душа в этом доме, не знал, что я тут.

А голос знал. Он стучал именно в эту дверь. Из всех дверей на площадке — в эту.

— Я слышу патефон, — сказал голос ласково. — Я знаю, что вы дома. Откройте, это по работе. Одна минута.

Бернес пел про темную ночь.

Я смотрел на дверь. На медную цепочку, тонкую, декоративную, — такую сорвешь одним движением плеча. И думал глупое, настройщицкое: у страха, оказывается, тоже есть высота звука. Он звенит где-то между си и до, чисто, невыносимо чисто.

Стук повторился. Три раза. Терпеливо.

— Ну что же вы, — почти пропел голос. — Открывайте. Я подожду.

И он ждал.

За дверью, на темной арбатской лестнице, в коричневом пальто, ждал очень терпеливый человек. А я сидел в чужой квартире, между роялем и патефоном, и понимал, что четыреста сорок герц — единственное, чему стоило верить, — сейчас не спасут никого.

Река не отдает сразу.

Ораз знал это так, как знают то, чего знать не хочется. Или держит свое дня три, а то и четыре, а после отпускает — тихо, под утро — и подгоняет течением к его бакенам. Он снимал багром, что принесет. Отталкивал. Записывал в клеенчатую тетрадь уровень воды, а ниже, отдельной строкой, для себя одного — что было. Работа такая. Бакенщик на Или, ниже Капчагая, там, где река вырывается из гор в пески и растекается по тугаям, по тростнику выше головы.

Землянка, керосинка, лодка-плоскодонка, весла в уключинах, обмотанных тряпьем, чтоб не скрипели. Чай он пил с солью, по-степному, вприкуску с курагой и черствыми баурсаками. Радио — «Океан», на батарейках, единственный человеческий голос на много верст. Лето стояло душное, тугай гудел комарьем, и по ночам с трассы — той, что на Алма-Ату, — доносило редкий шум машин.

По трассе в то лето стали пропадать женщины.

Слухи ползли из поселка, куда Ораз выбирался за хлебом и керосином. Голосуют, мол, на обочине попутки — и нет их. Одна, вторая. А еще говорили — шепотом, оглядываясь — будто вернулся тот. Который давно, годы назад, объявился под самой Алма-Атой: приличный, при костюме, обходительный, зазывал девушек в гости. А после их не находили. Совсем. Говорили про его зубы — будто своих у него не осталось, вставные, из белого металла, и когда улыбался, во рту блестело. Посадили его тогда. А после, шептали, ушел. И снова здесь, у реки.

Ораз слушал и подливал соли в чай. Пусть болтают.

Пока однажды на закате его не окликнули с того берега.

Мужчина. В светлом костюме — на реке, в песках, в костюме! — с портфелем, будто из конторы вышел на минутку. Рядом девушка, молоденькая, в ситцевом платье, прижимает к груди сумку. Через плечо сумки шла молния — Ораз почему-то запомнил эту молнию, блестящую, новенькую.

— Отец, — крикнул мужчина через воду, и голос был мягкий, теплый, — перевези на тот берег! К роднику идем, барышне нехорошо от жары.

Ораз перевез. Работа такая.

Мужчина сел на корме, девушка на носу. Всю дорогу он говорил — про погоду, про то, какая тут рыба, какие звезды будут ночью. Улыбался. И во рту у него, когда солнце легло на воду, коротко блеснуло. Раз. Другой.

Ораз греб и смотрел на воду.

Приемник в землянке он оставил включенным, и над рекой, тонко, плыло:

«С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей…»

Он высадил их на левом берегу. Мужчина сунул мятую бумажку, поблагодарил, подхватил девушку под локоть — бережно, как отец, — и они ушли в тростники, к роднику, которого там, вообще-то, не было. Ораз знал каждый родник на пять верст. Там его не было.

Он вернулся к себе. Пил чай. Не спал.

А на третий день река отдала.

К бакену прибило платок. Ситцевый, в мелкий цветочек, — от того самого платья. Ораз снял его багром. Долго держал в руках, мокрый, тяжелый. Потом записал уровень воды. А второй строкой ничего писать не стал. Рука не пошла.

В ту же ночь на том берегу зажегся огонек.

Маленький, ровный — фонарь ли, папироса ли. Он стоял и смотрел через реку, на землянку, на керосинку в окне. Ораз погасил свет. Огонек не двинулся. Стоял. Ждал.

А потом Ораз услышал, как по воде — тихо, размеренно — идут шаги. Будто кто-то ступает по реке, не проваливаясь. Ближе. Еще ближе.

Лодка его была привязана у берега. Он точно помнил, что привязал.

Она тихонько стукнула о мостки. Пустая качнулась. Кто-то только что сошел с нее — здесь, на этой стороне.

Приемник, севший было, вдруг прохрипел последнее, прежде чем умолкнуть:

«…а Спаситель — погибших людей».

За дверью землянки кто-то улыбнулся в темноте. Ораз не видел — но знал. Услышал, как блеснуло.

Ночью гостиница дышит по-другому.

Днем это просто «Купеческие номера» на Рождественской — в Нижнем, в двух шагах от Строгановской церкви с ее каменным кружевом. Туристы фотографируют фасад, спускаются к Волге по откосу, к ужину возвращаются с ветром в воротниках. Лепнина, ковровые дорожки, самовар на стойке — для красоты. А после полуночи дом будто припоминает, кем был когда-то. И кем был тот, кто его перекроил под себя.

Геннадий сидел в ночь двенадцатый год. Пятьдесят три, язва, кроссворды, чай с лимоном в граненом стакане, подстаканник казенный, с оленем. Дом он знал наизусть. Так ему казалось.

Дом был неправильный.

Строил его не архитектор — хозяин. Купец позапрошлого века, а потом уже и не совсем купец, а бог весть кто; перестраивал без чертежей, комнату за комнатой, год за годом, будто прял паутину изнутри. Коридоры тут не желали сходиться. Лестница на третьем этаже упиралась в глухую стену — просто в стену, оклеенную теми же обоями. За одной дверью вместо номера открывалась кирпичная кладка в полметра. А номер тринадцать в книге постояльцев то был, то испарялся.

Нынешний хозяин, Аркадий Львович, приходил заполночь. Обаятельный до оскомины: жилетка в цвет дому, часы на цепочке, улыбка, которой хотелось верить против воли. «Геннадий, голубчик, тринадцатый сегодня не сдавайте. Труба барахлит». Труба барахлила у него через ночь.

В ту субботу заселился коммивояжер. Молодой, суетливый, с чемоданом образцов — возил не то фильтры для воды, не то пылесосы. Свободных не было, кроме тринадцатого. Аркадий Львович как раз стоял у стойки, вертел цепочку. И вдруг сказал, мягко: «Отчего же. Пустим. Труба подождет».

Парень поднялся к себе. Из-под его двери всю ночь играл транзистор — тихо, но в пустом доме слышно каждую ноту:

«Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло,
Отдышалось немного
И снова пошло…»

К утру транзистор смолк.

А парень не спустился. Ни к завтраку, ни к полудню. Геннадий поднялся, постучал — тишина. Открыл своим ключом. Номер прибран, будто и не жили. Чемодан с образцами на месте, пиджак на спинке стула, часы на тумбочке тикают. А человека нет. И — тонко, под самым потолком — пахло газом.

Газа в номерах не было. Плиты общие, в конце коридора. Откуда газ?

Геннадий отодвинул шкаф. За шкафом, в стене, был люк. Крашеный под цвет обоев, без ручки, только паз под пальцы. Он подцепил. Внизу чернел желоб — гладкий, деревянный, покато уходящий вниз, в подвал, куда постояльцам ходу нет. Такой желоб — чтобы что-то спускать. Тяжелое. Чтобы не тащить по лестнице мимо стойки.

Он спустился сам. По нормальной лестнице, с фонариком. И нашел в дальнем углу за котельной ряд жестяных бочек. Аккуратный такой ряд. И печь — большую, не гостиничную, топочную, с холодной еще дверцей. А на полу — чемоданы. Много. Кожаные, старые и новые вперемешку. Чужие. Оставленные теми, кто заселялся и не выселялся никогда.

За спиной щелкнул выключатель.

— Любопытство, Геннадий, — сказал Аркадий Львович ласково, спускаясь, — это же так по-человечески. Я, знаете, всех своих постояльцев любил именно за это. Все они хотели заглянуть чуть дальше, чем следует.

Он улыбался. Часы на цепочке качались.

— Дом, видите ли, надо кормить. Я его перестраивал сорок лет. Он привык.

Геннадий попятился. Нащупал за спиной дверь, толкнул — коридор. Побежал. Коридор вел к лестнице, лестница наверх, наверх к стойке, к двери, к Рождественской, к живым фонарям, к Волге.

Он бежал. А коридор все тянулся.

Он точно помнил: от подвала до стойки тридцать шагов. Он насчитал уже шестьдесят. Стены плыли мимо — те же обои, те же лампы, — и впереди, где положено быть выходу, коридор заворачивал опять. И опять. И где-то позади, не спеша, звенела цепочка от часов.

Аркадий Львович никогда не торопился.

Дом привык ждать.

Формалин пахнет честнее людей.

Веня так и объяснял тем, кто морщился с порога, придерживая шарф у носа. Честнее, мол. Формалин не притворяется ничем, кроме себя. А человек весь из чужих запахов слеплен: одеколон, вранье, вчерашняя водка.

Мастерская его стояла на краю Висима — это поселок под Нижним Тагилом, где горы садятся друг другу на плечи, а речка Межевая Утка колотится о камни, будто просится вон, в тайгу. Дом деревянный, осевший на левый бок. На двери табличка: «Таксидермия. В. Копырин». Ниже, помельче, гвоздем нацарапано: «Совы, лисы, глухари. Реставрация чучел». Люди приносили ему смерть. Он возвращал ее обратно — только уже с открытыми глазами.

Глаза он и любил больше всего на свете. Стеклянные. Хранил в аптечных коробочках, разложенных по цвету: янтарь — лисам, черная смородина — куницам, а совам два маленьких круглых солнца. По утрам заваривал чай с чабрецом — сам собирал, на Шихане, в июле — и перебирал коробочки, как скряга монеты. Чабрец потому, что мать так заваривала. Мать давно под крестом на висимском погосте. А запах живой. Запах остается.

Работал всегда под радио. Старая «Спидола», ловившая через раз, шипела и плевалась. И как раз в тот вечер — да, в тот самый — сквозь треск пробилось знакомое:

«Песен еще ненаписанных, сколько?
Скажи, кукушка, пропой…»

Веня хмыкнул. Кукушку он однажды набивал. Врушку эту, что своих детей по чужим гнездам рассовывает. Снаружи — птица как птица, красавица. Внутри — пусто. Как у многих.

Стук.

На пороге стоял Федор. С дальнего кордона — того, что за перевалом, куда и зимник не всякий шофер сунется. Мужик тихий, смотрит в пол, говорит редко и будто через силу. Носил Вене работу уже в третий раз. Сперва рысь. Потом что-то невнятное, в мешке. Платил налом, не торгуясь, и всегда приносил свое сырье.

— Викентий, — он развернул мешковину прямо на верстаке. — Кожу тут выделал. Мягкая. На абажур бы пустить. Возьмешься?

Веня взял лоскут. В груди дернулось — коротко, как рыба на крючке.

Кожа была тонкая. Гладкая. С крохотными порами, из которых кое-где еще торчал светлый, почти невидимый пушок.

Не звериная.

Он положил лоскут. Медленно. Будто тот мог укусить. За окном валил снег — крупный, ленивый, уральский, — и в свете лампы Федор казался вырезанным из той же серой мешковины.

— Откуда шкура, Федя?

— Скотину бью, — сказал тот. И улыбнулся. Первый раз за три визита улыбнулся. — Много скотины у меня, Викентий. Всякой.

По району с осени пропадали. Сначала грибница из Черноисточинска — ушла по опята и не вернулась. Потом попутчица, что голосовала на тагильской трассе. Бабы шептались на почте, участковый разводил руками: тайга большая, мало ли. А Веня набивал сов и не лез. Чужая смерть — она и есть чужая.

Только теперь чужая смерть лежала у него на верстаке. И просилась на абажур.

Федор ушел в метель — растворился между сосен, будто и не приходил. А Веня остался с мешком. И, чего греха таить, полез внутрь. Профессия такая: руки сами.

На дне, под лоскутами, он нашел поясок. Аккуратный, сшитый из узких полосок, — так шьют из кожи, когда ее мало, а вещь нужна. И маску. Тонкую, с прорезями для глаз и рта, натянутую на деревянную болванку. Женское лицо. Спокойное. С веснушками.

«Спидола» дошипела и выдала:

«Солнце мое, взгляни на меня,
Моя ладонь превратилась в кулак…»

Веня сидел не шевелясь. Долго. Минут пять. Или десять — кто там считал. Он держал в руках чужое лицо и понимал ровно одно: он теперь тоже знает. А тех, кто знает, Федор бьет как скотину. Всякую.

Свет в мастерской он тушить не стал. Стеклянные глаза в коробочках смотрели на него отовсюду — янтарь, смородина, два совиных солнца — и все были открыты, все до единого.

Снег за окном перестал.

И в тишине, отчетливо, скрипнул снаружи первый шаг по крыльцу. Потом второй. Ступеньки он знал наизусть — свои ступеньки. Их было три. Шагов он насчитал уже четыре.

Стук в дверь.

Тихий такой. Вежливый.

— Викентий, — донеслось из-за двери ласково. — Ты чего свет жжешь? Открой. Я забыл кое-что.

А из приемника, напоследок, прежде чем сесть батарейкам:

«Скажи, кукушка, пропой…»

Двадцать лет за баранкой по ночному Витебску — это, я вам скажу, целая жизнь. Я тут каждую яму знаю на Московском проспекте, каждый спуск к Двине, где зимой машину тянет на лед. Знаю, где менты стоят, где фонари не горят, где по осени с Успенской горки такой туман сползает, что фары упираются в молоко.

Люблю этот город. Старый, тихий, с костелами и церквями на холмах, с рекой, что режет его надвое. Шагала тут родила эта земля, а по мне так земля больше молчунов рождает, чем художников.

Курю «Астру» — привык еще с армии, вонючая, зато своя. На зеркале болтается картонная елочка-освежитель, давно выдохлась, вишню изображает. В бардачке кассеты. Слушаю по ночам, что попадется.

Работа частника ночью простая: возишь тех, кому не спится и кому домой надо. Пьяных со свадеб. Медсестер с ночной смены. Женщин, которых бросил последний автобус.

Вот их-то он и подбирает. Тех, кого я не успел.

Вишневый «Москвич», четыреста двенадцатый, с помятым левым крылом. Я его года три уже примечаю. Крутится у остановок на окраинах — на Билево, на Юрьевой горке, там где ночью ни души и голосует одинокая баба. Он подъедет тихо, без огонька, поговорит через окно — и садится она к нему. А я мимо еду, занят, с пассажиром.

А потом их ищут.

Вы не думайте, я не сразу понял. Кто ж такое сразу поймет. Просто заметил: в газете пишут — нашли за городом, у трассы на Оршу, еще одну. Задушена. И вспоминаю — а ведь на той остановке я видел вишневый «Москвич» аккурат в ту ночь. Раз совпало, два, три. Не бывает так, чтоб три раза случайно.

Самое паскудное — сажали-то других. Одного парня, помню, взяли, судили, впаяли по полной — а «Москвич» все катался по ночному городу как ни в чем не бывало. Значит, не того взяли. Значит, он все ездит. И я, выходит, единственный, кто знает его крыло помятое, его повадку, его тихий подъезд без фар.

Знаю — и молчу. А что сделаешь? Номер я, дурак, не запомнил.

В ту ночь я забрал бабку от вокзала, отвез на Московский, возвращаюсь порожняком. Дождь, ноябрь, дворники скрипят. Врубил кассету — а там Макаревич.

«Вот, новый поворот, — запело из динамика, — и мотор ревет».

И вижу — на остановке у Юрьевой горки стоит она. Молоденькая, в светлой куртке, промокшая, руку тянет. А чуть впереди, в тени, у обочины — он. Вишневый «Москвич». Без огонька. Ждет.

«Что он нам несет, — тянул Макаревич, — пропасть или взлет...»

Я поддал газу. Хотел успеть первым, забрать девчонку, увезти от греха. Но он тронулся раньше — тихо выкатился из тени, подрезал меня, встал прямо перед ней. Окно опустилось. Она наклонилась к нему. Замерла на секунду — будто чуяла что, будто холодок ей под куртку заполз. А потом открыла дверцу и села.

Я ударил по клаксону. Долго, отчаянно.

Он обернулся на гудок. Лицо в темноте не разглядеть — только очертания, только глаза, поймавшие мой свет фар. Спокойные такие глаза. Не испуганные. Он меня узнал. Три года по одним улицам крутимся — конечно узнал. Двое ночных, что видят город, когда он спит.

И он мне... кивнул. Как коллеге. Как будто мы с ним в одном деле.

Потом «Москвич» плавно тронулся и покатил вниз, к Двине, к тому спуску, где туман и где фонари не горят. Я рванул следом. Дворники скрипят, сердце колотится где-то в горле, «Астра» тлеет, забытая, в пальцах.

«Ты не разберешь, — пел Макаревич, — пока не повернешь за поворот».

Он повернул к реке. Я — за ним. И на спуске, в самом молоке, где Двина дышит холодом, его задние огни вдруг погасли. Просто исчезли. Будто он свернул туда, где дороги нет.

Я затормозил. Вылез под дождь. Туман — руку протяни, пальцев не видно. Тишина, только вода внизу ворочается да капли по капоту.

И тут сзади, из тумана, где я только что проехал, тихо-тихо заурчал мотор. Без фар. Медленно. Приближаясь.

Он не уехал за реку. Он развернулся. И теперь ехал ко мне — единственному свидетелю, который двадцать лет знал его крыло, его повадку, его тихий подъезд без огонька.

Я стоял на пустом спуске к Двине, в тумане, и слушал, как из белой мглы ко мне подкатывает то, чего все эти годы так боялся не я один.

Двадцать два года я сижу за этим окошечком. Стекло, дырочки для голоса, лоток для мелочи. Ночной автовокзал маленького городка в Ростовской области — не буду называть какого, их тут таких вдоль трассы как семечек в кульке. Шахтерские, полумертвые, с терриконами на горизонте, что по ночам светятся тускло-красным, будто тлеют изнутри.

Я знаю тут всех. Водил по именам, торговок семечками по кличкам, алкашей, что спят на батарее в углу зала ожидания. Знаю, какая скамейка скрипит, какая лампа мигает. Двадцать два года — это вам не шутка.

Грызу семечки, вяжу носки — внукам, хотя внуков пока нет. Чай пью из термоса, обязательно с сахаром вприкуску, не размешивая: так меня мать учила, и вкус детства, и руки заняты. Ночь длинная. Скоротать ее надо.

А еще я знаю его.

Впервые заметила лет пять назад. Вежливый такой, в очках с толстой оправой, с портфелем, интеллигентного вида — учитель или бухгалтер, из тех, кому веришь сразу. Приходит к последнему рейсу, которого часто и нет — отменили, водитель запил, дорогу замело. И вот сидит на вокзале девочка или молоденькая женщина, одна, растерянная: автобуса нет, ночевать негде, до дому далеко. А он тут как тут. Подсядет. Заговорит. Ласково, участливо.

«Да вы не расстраивайтесь. Тут есть тропинка через лесополосу, до Заречной напрямую, минут двадцать. Я сам так хожу. Хотите, провожу? Одному-то мне боязно, а вдвоем веселей».

И они шли. Доверчивые, замерзшие, уставшие. Кто ж откажется, когда предлагают доброту.

В лесополосу.

А обратно — не возвращались. Ни в кассу за билетом наутро, ни вообще. Я потом читала в местной газетке: то одну нашли за посадкой у железки, то другую. Писали скупо — «обнаружено тело», «личность устанавливается». По области их за эти годы... много. Очень много. А он все ходил на мой вокзал. Вежливый. В очках. С портфельчиком.

Я молчала. Двадцать два года за стеклом учат молчать. Скажешь — а что скажешь? Что чует старуха у кассы? Меня бы на смех подняли. Или того хуже.

В ту ночь приемник у меня играл Цоя.

«Кто пойдет по следу одинокому?» — пел он, и я, дура, аж семечку выронила.

Последний рейс на Заречную отменили. А на скамейке сидела девочка. Студентка, с сумкой через плечо, из наших — я ее мать по рынку знаю. Плакала тихонько: домой не попасть, телефон разрядился, денег на такси нет.

И он вошел. В очках. С портфелем. Сел рядом. Наклонился. Заговорил ласково.

У меня внутри все оборвалось и покатилось куда-то в холод. Я двадцать два года молчала. А тут — мать ее знаю. По рынку. Груши у нее брала.

«Тут есть тропинка, — донеслось до меня через дырочки в стекле. — Через посадку. Я провожу».

Девочка встала.

И я тоже встала. Впервые за смену вышла из-за окошечка — колени хрустнули, отвыкли. Крикнула через зал, громко, хрипло:
«Настя! Настенька, ты? Мать просила тебя дождаться, я такси вызвала, оплаченное, айда сюда!»

Врала. Никакого такси. Но девочка обернулась, узнала меня — тетю Валю с кассы, знакомое лицо — и пошла ко мне. А он остался сидеть.

Песен еще ненаписанных, сколько? — пел приемник. — Скажи, кукушка, пропой.

Он поднял голову. И посмотрел на меня. Впервые за пять лет — прямо на меня, через весь зал, поверх очков. И я поняла: теперь он знает, что я знаю. Все эти годы я была для него частью мебели, вроде скрипучей скамейки. А теперь — свидетель.

Он улыбнулся. Аккуратно поправил портфель на коленях. И не ушел за девочкой. Он остался. Сидел и смотрел, как я запираю Настю в служебке, как набираю ноль-два трясущимися пальцами, как гудки идут в пустоту — в нашем городке одна машина на район, приедет к утру.

А до утра еще вся ночь.

Последний свет в зале ожидания мигнул. Терриконы за окном тлели красным. Он все сидел на скамейке, вежливый человек в очках, и ждал, когда я устану бояться. Он умел ждать. Он всю жизнь только и делал, что ждал одиноких на ночных вокзалах.

А я осталась одна за стеклом. Со своим термосом и вязаньем. И этой ночью, впервые за двадцать два года, короткой дорогой через лесополосу мог пойти кто-то за мной.