Лента контента

Уж солнце клонится к покою,
уж тени делаются длинней,
и небо темною грядою
плывет над нивою моей.

И где-то там, в немой пустыне
надзвездных, недоступных сфер,
уже готовится отныне
грозы вечернейшей размер.

Еще тиха земная нива,
еще дрожит в траве пчела, —
но вот, прорвавши молчаливо,
перуна первая стрела!

И все проснулось, все взыграло:
и дол, и горный окоем,
и лес шумит, как Божье жало,
и мчится туча напролом.

О, как мне дорог час сей странный,
когда природа, как дитя,
сама себе еще нежданна,
дрожит и плачет, не шутя!

Как будто кто-то ей промолвил
немое, страшное «пора», —
и вот она, простая кровля,
дрожит от ливня до утра.

И человек, ничтожный, малый,
стоит у темного окна,
и мнит — то времени начало,
то бездна та, что в нем дана.

И слушает, как небо дышит,
как гром перекликает гром,
и в каждом отзвуке он слышит
себя — и тоже о своем.

О, мирозданье! Ты не внове
мне говоришь свои слова, —
и я, дрожа на смутном слове,
живу — пока земля жива.

Над озером — туман до полуслова,
едва-едва качнется тростника
сухая тень, и снова — тишь, и снова
течет, как сон, прохладная река.

Закат не догорел — он лишь пригашен,
он спит в воде, как уголь под золой;
и каждый куст, забывчив и неважен,
склоняется над собственной судьбой.

Не позови — не вздрогнет, не ответит
ни птица, ни осока, ни роса;
лишь чья-то жизнь, неслышная, как ветер,
проходит вдоль — и смотрит мне в глаза.

И я стою. Не помню, не жалею,
не знаю, чьей я памятью храним;
и кажется — вот-вот еще сумею
заговорить. Но только не словами.

Лишь полувздох, полувзгляд, полуслово,
лишь шорох трав, скользнувших по воде, —
и снова тишь, и плещется, и снова
плывет звезда в озерной борозде.

А за спиной — забытая ограда,
и дом, в котором кто-то выпил чай,
и яблоки, упавшие из сада,
и скрип калитки, тянущийся вдаль.

Я позабыл, зачем сюда я вышел.
Для слова? Для молчанья? Для тоски?
Я только слышу — но уже не слышу:
как шепчутся над омутом мостки.

И ночь идет, не торопясь, не строго,
как мать к ребенку, спящему в избе.
И — Боже мой! — как этого немного,
и как уже достаточно — тебе.

Куст у дороги, согбенный, седой,
весь в паутине, в пыли придорожной,
с какой неведомой думою сложной
ты замер над этой сухой бороздой?

Не ты ли свидетель моих неудач,
не ты ли запомнил вчерашние слезы?
Стоишь, обреченный на жажду и плач,
не зная ни ласки, ни милой угрозы.

И все же в тебе — потаенный огонь,
живая работа невидимых соков:
ты тянешь, упрямый, всю землю в ладонь,
ты — мера всех мер и итог всех итогов.

Как мудро устроен твой ломаный ствол,
как темен и точен закон твоих листьев!
Ветвистый философ, безмолвный посол
каких-то иных, нерасшифрованных истин —

ты учишь меня терпеливо стоять
на узком клочке между полем и шляхом,
не жаловаться, не просить, не пенять,
не жить ни поспешностью, ни даже страхом.

Я стану — как ты. Я устану хотеть.
Я выпью все горечи здешнего края.
Я буду стоять, и стоять, и стареть,
ни в чем не виня, никого не теряя.

И только однажды, под утро, в апрель,
когда от земли поднимаются росы,
и где-то заблудшая плачет свирель,
и где-то по травам бредут водовозы, —

я тихо очнусь, не пойму, не пойму:
вдруг лопнет почка, и хлынет, как пламя,
зеленая мысль — навстречу всему,
что было, что будет, что длится меж нами.

И в этой зеленой, безумной мечте,
в ее разворачивающейся короне
я выйду к высокой, простой высоте,
где все — на земле и одно — на ладони.

Сад захлебнулся. Хлынуло. Косо
бьет по сирени, по лопухам.
Гром прокатился — и снова с откоса
ливень обрушился по слогам.

Капли — горстями, навзрыд, без оглядки,
в стекла, в жасмин, в водосточную жесть.
Мокрые ветки, как чьи-то догадки,
тычутся в раму: я здесь, я здесь!

Пахнет грозою, размякшей корою,
прелью, крапивой, июльской бедой.
Дом отсырел. И за каждой горою —
новая туча, чреватая мглой.

Свечку задуло сквозняком из сада.
Спичка чиркнула — и не зажглась.
В мокрой листве, в перепутанных кадрах
лета — дрожит наша поздняя связь.

Это пройдет. Это к завтраму схлынет.
Высохнут лужи. И солнце взойдет.
Но в эту минуту — ничто не остынет:
ни сад, ни ладонь, ни беспамятный год.

Слушай, как небо полощет рубаху
сада, и ведрами хлещет в окно.
Все, что мы прятали, — выдано, к праху,
вымокло, выболтано, прощено.

Старый сад

В заброшенном саду — ни сторожа, ни пса.
Калитка сорвана, и через палисадник
проходят — кто захочет. Полоса
крапивы вдоль стены. Шиповник — как наладчик

неведомых границ — оплел забор
так крепко, что не вырвешь. Двадцать лет
здесь не было хозяев. Двадцать — спор
деревьев с пустотой. И — странный свет

в саду: не солнечный, а как бы изнутри,
из самих листьев, набухших соком мая.
Я постоял. Потом вошел. Смотри:
вот яблоня — кривая, не прямая,

а вывернутая, словно кто ее
схватил за крону — и крутнул. Но — жива.
И на ветвях — цветы. Ее бытье
не требует ни зрителя, ни слова.

Здесь сливы лопались, и никому
их мед гниющий не был нужен. Осы
вились. Трава стояла — по уму —
по пояс. Август, жар, и эти россыпи

упавших яблок — теплых, кислых — прели
в траве. И в этом гибельном тепле
жуки работали, и черви ели,
и жизнь кипела — в самом корневом узле.

Не красота — нет. Что-то большее.
Порядок, но — не наш. Чужой порядок,
где смерть плода — начало. Где гнилье —
есть почва. Где из самых беспорядков

выходит — строй. Иной. Не городской.
Не книжный. Тот, что был до нас — и будет.
Я вышел из калитки. За спиной
сад жил. Его — никто — не обессудит.

Ночь в июне

Тише. Тише. Темный сад.
Ни огня, ни голоса.
Только — липы аромат,
только — мокрая роса.

Дышит ночь. И я дышу.
Где-то — трель. Замолкла. Вновь.
Я стою. Я не спешу.
Это нежность? Это кровь

бьется в горле, как ручей
под корнями, в глубине?
Сколько звезд! И без свечей
как светло, как странно мне.

Ветка тронула плечо
темной, ласковой рукой.
Мне не страшно. Горячо.
Пахнет мятой и рекой.

Ты не спишь? И я не сплю.
Между нами — темный сад,
и шиповник, и «люблю» —
что шепчу я невпопад,

потому что ночь — нема,
а слова — к чему слова?
Тише, тише — тишь сама
говорит — и я — жива.

Не зови меня. Не тронь.
Ночь длинна. И темный сад
пахнет мятой. И огонь
светляков горит впопад —

то погаснет, то блеснет,
как случайное «прости».
Кто-то ходит. Кто-то ждет.
Никого — и не найти.

Замирает. И — молчит.
Только звезды. Тишина.
Только сердце. Только стыд
нежности. И ночь. Одна.