Лента контента

Февраль. Но свет уже не тот —
не зимний, нет. Какой-то рваный,
как будто кто-то через лёд
просунул руку. Непрестанно
меняется — то жёлт, то сер,
то вдруг ударит прямо в лужу
и расплескается. Пример
бессмысленной щедрости. Наружу

всё лезет — капли, птичий гам,
и запах мокрых досок с крыши.
Я сам не знаю — что я там
искал. Наверно, просто вышел.

А улица — она жила
своим. Трамвай за поворотом
звенел, и женщина несла
батон; и с этим вот батоном
она казалась мне — зачем? —
почти мадонной. Просто — тенью
на фоне стен, на фоне схем
сосулек. Странное сцепленье

вещей: батон, трамвай, вода,
и свет — неправильный, косматый.
Такое было — да, — когда?
В каком-то марте. Или в мае.
Нет, точно в феврале. Вот так:
февраль, и свет, и всё — впервые.
Как будто вынули пятак
из-под подкладки, и — живые

те деньги, медные, ничьи,
блестят. Не купишь на них — ладно.
Но всё-таки — лежат. Ручьи
текут по ним. И это складно,
хоть смысла нету. Вот и весь
февраль — он именно такой:
он есть, он тут, он рядом, здесь,
но объясненья — никакой.

И я стою, и свет течёт
мне в рукава, за ворот, мимо.
Февраль. Ещё не март. И вот —
уже невыносимо.

Солнце в ладонях

Я ловлю — я ловлю золотые лучи!
Они бьются в ладонях, как тёплые птицы.
Я несу их сквозь полдень — горячи, горячи! —
чтобы вечером дать им погаснуть — и слиться

с темнотой, с тишиной, с запоздалой звездой,
с той рекою, что пахнет — чем? — мятой и глиной.
Я нашёл этот мир. Он — горящий, простой.
Он — как яблоко. Спелый. С червивой серёдкой длинной.

Ну и пусть. Я кусаю. И сладко; и дрянь
эта мякоть — на вкус чуть подпорчена — впрочем,
кто откажется? Полдень. Июль. И герань
на окне покачнулась — а дальше, короче:

я стоял босиком на траве, и трава
была мокрой — от ливня? — нет, это роса, —
и казалось: вот-вот — зазвучат все слова,
все, которые прятались где-то; леса

их хранили. И реки. И камни у рек.
И стрекозы — да, да, — стрекозиные крылья
знают больше, чем знает любой человек
про мгновенье. Про хрупкость. Про нежное усилье

быть — живым. Просто — быть. Удержаться — на свету.
Не погаснуть, как спичка, от ветра случайного.
Я ловлю эти блики. Я их — не найду.
Но ловлю. Потому что — что может быть тайнее

золотого луча, что скользит по руке
и уходит — куда? — в никуда, в ерунду,
в то, что завтра забудешь. А он — вдалеке —
всё горит. Я за ним. Я иду.