Лента контента

Его фотографии были странными — на каждой он стоял у зеркал, витрин, водной глади, но нигде не отражался. Ксения заметила это не сразу. Сначала её привлекло лицо — резкое, породистое, с едва заметным шрамом над бровью. Потом — взгляд, одновременно холодный и притягательный.

Она листала снимки: Виктор на фоне зеркального небоскрёба, Виктор у озера, Виктор в холле с мраморными колоннами. Везде — только он. Никаких отражений.

Ксения списала это на фотошоп. Богатые мужчины любят загадочность. А судя по часам на его запястье и интерьерам на фото, Виктор был очень богат.

Они переписывались неделю. Он был остроумен, образован, цитировал Бодлера в оригинале и знал, какое вино подавать к рыбе. Идеальный кандидат для женщины, уставшей от инфантильных ровесников.

«Встретимся в субботу», — написал он. — «Ресторан Зеркало. Символично, не находишь?»

Она не нашла. Тогда.

Ресторан оказался в старинном особняке — из тех, что строили для знати в позапрошлом веке. Высокие потолки, хрустальные люстры, официанты в перчатках. И зеркала. Они были везде: на стенах, на потолке, даже столешницы отражали лица посетителей.

Виктор уже ждал. Он встал, когда она подошла, и Ксения почувствовала, как её сердце пропустило удар. Вживую он был ещё красивее — высокий, с безупречной осанкой, в костюме, который стоил больше, чем её месячная зарплата.

«Ксения», — он взял её руку и поднёс к губам. Его дыхание было горячим. — «Рад, что вы согласились».

Она села напротив, и тогда увидела.

Огромное зеркало во всю стену показывало ей — одинокую женщину за столиком на двоих. Пустое кресло напротив. Бокал вина, парящий в воздухе.

Место было занято, но отражение врало.

«Вы побледнели», — голос Виктора был спокойным. Он даже не обернулся посмотреть. — «Догадались?»

«Что... кто вы?»

«Тот, кто давно не отражается. Слишком давно, чтобы помнить».

Он поднял бокал — и в зеркале красное вино повисло в пустоте.

«Вампир?» — прошептала она.

«Устаревший термин. Но если вам так понятнее — да. Хотя предпочитаю думать о себе как о... долгожителе».

Ксения должна была кричать. Бежать. Звонить в полицию. Вместо этого она сделала глоток собственного вина.

«И зачем я вам?»

Виктор улыбнулся — аккуратно, не показывая зубов.

«Вы интересны. Вы не кричите, не теряете сознание, не убегаете. За триста лет я встречал такое... трижды».

«Что случилось с теми тремя?»

«Две стали моими спутницами. На время. Одна — врагом. Тоже на время. Люди так недолговечны».

Он наклонился ближе, и в полумраке ресторана его глаза блеснули золотом.

«Я не охочусь на людей, Ксения. Не пью кровь невинных. Это дикость, оставленная в прошлых веках. Сейчас у меня есть... источники. Легальные, если вам интересно».

«Тогда зачем Тиндер?»

«Одиночество. Оно не щадит даже бессмертных. Особенно бессмертных».

Он отодвинулся, и в его голосе впервые прозвучала усталость — древняя, тяжёлая.

«Вы можете уйти. Я не стану преследовать. Просто хотел поужинать с интересной женщиной. Услышать новые мысли, новые истории. Мир меняется так быстро, а я... остаюсь».

Ксения посмотрела на него — на этот безупречный фасад, за которым скрывались века одиночества. На руки, которые, возможно, помнили прикосновения женщин, умерших столетия назад.

«Расскажите мне», — сказала она внезапно.

«Что именно?»

«Всё. Как это — жить триста лет. Что вы видели. Кого любили».

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

«Это длинная история».

«Я никуда не спешу».

Он начал говорить — о Петербурге при Екатерине, о пожаре Москвы, о революции и эмиграции. О женщинах, которых любил и терял. О врагах, которые умирали от старости, пока он оставался молодым. О ночах, тянувшихся вечность, и рассветах, которых он не видел двести лет.

Ксения слушала, не перебивая. За окном темнело, ресторан пустел, а они всё сидели — женщина и её странный спутник, которого не показывали зеркала.

«Уже поздно», — сказал он наконец. — «Вам нужно домой».

«А вам?»

«Мне — в темноту. Как всегда».

Он встал и подал ей руку. Его ладонь была прохладной, но не мёртвенно-холодной — просто как у человека, которому всегда немного зябко.

«Мы увидимся снова?» — спросила она.

«Если захотите. Мой телефон у вас есть. Только... предупреждаю».

«О чём?»

«Те, кто остаются рядом со мной, меняются. Видят мир иначе. Тени становятся глубже, а ночь — манящей. Это не проклятие. Но и не благословение».

Ксения посмотрела на зеркало — на своё отражение, одинокое посреди пустого зала.

«Может, я хочу видеть мир иначе».

Виктор улыбнулся — и в этот раз она увидела клыки. Небольшие, изящные, почти незаметные.

«Тогда до встречи, Ксения. В следующий раз я покажу вам настоящую ночь».

Он исчез — не вышел, не ушёл, просто перестал быть. А Ксения осталась стоять у зеркала, глядя на своё отражение.

Ей показалось, или её собственные глаза на мгновение блеснули золотом?

Она улыбнулась и вышла в ночь, которая впервые казалась не тёмной, а манящей.

Он работал ночным библиотекарем в месте, которого нет на карте. Вера нашла вход случайно — дверь в подвале антикварного магазина, куда она забрела в поисках подарка для матери.

Дверь не должна была там быть. Вера помнила этот подвал — полки со старой посудой, коробки с пластинками, пыльные лампы. Никакой двери.

Но в тот вечер она была.

Внутри пахло пылью и временем. Бесконечные ряды стеллажей уходили в темноту. Книги — без названий на корешках — стояли так плотно, что между ними нельзя было просунуть палец.

«Могу я вам помочь?»

Он вышел из тени так бесшумно, что Вера вздрогнула. Высокий, бледный, в старомодном костюме-тройке. Его глаза были цвета пожелтевших страниц.

«Это... библиотека?»

«Своего рода».

Он повёл рукой, и Вера увидела — стеллажи тянулись бесконечно, теряясь в темноте.

«Здесь хранятся истории, которые никто не расскажет, — объяснил он, касаясь корешков. — Ненаписанные романы. Непризнанные в любви. Несказанные прощания. Всё, что люди хотели выразить — но не смогли».

«Это невозможно».

«И тем не менее».

Он снял с полки книгу и протянул ей. Вера открыла — страницы были пустыми.

«Я ничего не вижу».

«Потому что это не ваша история. Каждый видит только то, что принадлежит ему».

Он поставил книгу обратно и жестом пригласил её следовать за ним.

Они шли среди стеллажей, и библиотекарь рассказывал. О женщине, которая тридцать лет писала письма умершему мужу — ни одно не было отправлено. О мальчике, который сочинял сказки для младшей сестры — она так и не узнала. О старике, который всю жизнь любил одну женщину — но ни разу не сказал ей об этом.

«Как вы это собираете?» — спросила Вера.

«Они приходят сами. Когда человек умирает, его невысказанные истории... освобождаются. И находят дорогу сюда».

«А вы? Вы тоже... освободились?»

Он остановился. Повернулся к ней. В полутьме его лицо казалось высеченным из мрамора.

«Я — хранитель. Моя работа — собирать и беречь».

«Но вы были человеком? Когда-то?»

«Когда-то».

Он не стал уточнять, как давно.

Вера приходила каждую ночь. Антикварный магазин открывался допоздна, и дверь в подвале всегда была на месте — для неё. Библиотекарь — он так и не назвал своего имени — водил её по бесконечным коридорам и рассказывал истории.

Истории о любви, которая не случилась. О словах, которые не были сказаны. О жизнях, которые могли бы быть — но не стали.

«А ваша история? — спросила Вера однажды. — Она тоже здесь?»

Он улыбнулся — и она впервые увидела его клыки. Белые, острые, древние.

«Моя история ещё не закончена».

«Сколько вам лет?»

«Достаточно, чтобы собрать всё это, — он обвёл рукой библиотеку. — И недостаточно, чтобы написать собственную историю».

«Почему?»

Он долго молчал. Потом снял с полки книгу — единственную с надписью на корешке. Вера не смогла прочитать буквы — они были на языке, которого она не знала.

«Это моя, — сказал он. — Я начал её четыреста лет назад. Но она... пустая».

Он открыл книгу. Страницы были девственно чистыми.

«Я не могу любить, Вера. Не могу терять. Не могу страдать так, как страдают люди. Поэтому у меня нет истории. Только... работа».

Она взяла его руку — холодную, как переплёты старых книг.

«Может, тебе просто нужен соавтор».

Он посмотрел на неё — и впервые за четыре столетия его глаза стали тёплыми.

«Ты не понимаешь, на что подписываешься».

«Я писательница, — сказала Вера. — Или была ею. До того как перестала верить в истории. Но здесь... здесь я снова чувствую».

«Что чувствуешь?»

«Что истории реальны. Что они важны. Что всё, что мы не говорим, не исчезает — а просто ждёт».

Он провёл пальцами по её щеке. Холод обжигал, как огонь.

«Если я укушу тебя... ты станешь частью этого места. Частью меня. Ты будешь собирать истории — вечно. Никогда не выйдешь на солнце. Никогда не состаришься. Никогда не умрёшь — по-настоящему».

«А взамен?»

«Взамен — ты дашь мне историю. Нашу. Первую, которую я смогу написать».

Вера закрыла глаза.

Она думала о своей жизни наверху — пустой квартире, недописанном романе, редакторах, которые перестали ей звонить. О матери, которая спрашивала, почему она одна. О себе самой — потерянной среди непрожитых возможностей.

«Напиши меня», — прошептала она.

Он склонился к её шее. И когда его клыки вошли в кожу, Вера почувствовала, как буквы выступают на пустых страницах — его книги, её книги, их общей истории.

Первые слова были такими:

«Он работал ночным библиотекарем в месте, которого нет на карте...»

История только начиналась.

Сомелье Даниэль появился в винном погребе ресторана «Эклипс» в полнолуние. Его резюме было безупречным — замки Бордо, виноградники Тосканы, погреба Шампани. Но Алиса наняла его не из-за бумаг. Она наняла его из-за глаз — тёмных, как выдержанный Каберне, и таких же глубоких.

Его знания о винах граничили с невозможным. Он описывал урожаи столетней давности так, словно пробовал их лично. Называл имена виноделов, которых не было ни в одном справочнике. Рассказывал истории о виноградниках, сгоревших в войнах, которые давно забылись.

«Откуда ты всё это знаешь?» — спросила Алиса после особенно невероятного рассказа о бургундском урожае 1847 года.

«Хорошая память», — ответил Даниэль с улыбкой, которая не достигла глаз.

Она начала наблюдать за ним. Замечать мелочи. Он работал только в вечерние смены. Никогда не ел в ресторане. И главное — он никогда не глотал вино. Подносил бокал к губам, вдыхал аромат, держал во рту... но не глотал.

Однажды ночью, после закрытия, Алиса спустилась в погреб. Даниэль стоял среди стеллажей с бутылками, держа в руках что-то, что она не сразу узнала. Старинная бутылка без этикетки, запечатанная воском.

«Что это?»

Он вздрогнул — она никогда не видела его застигнутым врасплох.

«Это... моя личная коллекция».

«Можно попробовать?»

«Нет».

Он сказал это так резко, что Алиса отступила на шаг.

«Прости, — Даниэль поставил бутылку обратно. — Это вино... не для живых».

Она должна была уйти. Должна была забыть эту фразу. Но вместо этого она подошла ближе.

«Кто ты на самом деле?»

Он долго молчал. Потом взял с полки бутылку обычного Пино Нуар и протянул ей.

«Попробуй».

Алиса пригубила. Вино было превосходным — ягоды, специи, лёгкая горечь.

«Теперь закрой глаза».

Она послушалась. Почувствовала, как он приблизился. Его дыхание коснулось её шеи — холодное, как погреб зимой.

«Что ты чувствуешь?»

«Твоё присутствие».

«Нет. Глубже. Что ты чувствуешь в вине?»

Алиса сосредоточилась. И вдруг — это было как вспышка — она ощутила всё: солнце на лозе, руки сборщиков, старый пресс, дубовые бочки, годы выдержки в темноте...

«Время, — прошептала она. — Я чувствую время».

«Именно».

Она открыла глаза. Даниэль стоял так близко, что она видела себя в его зрачках.

«Вино — это консервированное время, — сказал он тихо. — Момент, заключённый в бутылку. Виноделы об этом не задумываются, но я... я чувствую каждый год, каждый день. Каждую каплю солнца».

«Потому что ты...»

«Да».

Он не произнёс слово. Не понадобилось.

«Как давно?»

«С того урожая 1847 года, о котором я рассказывал».

Алиса поставила бокал. Её руки дрожали, но не от страха.

«А та бутылка? Без этикетки?»

Даниэль отвернулся.

«Это не вино».

«Я знаю. Но чего ты на самом деле жаждешь?»

Он повернулся резко, и Алиса увидела его глаза — они вспыхнули багровым, как бургундское на свету.

«Тебя. С первой ночи. Но я не трону тебя, Алиса. Я не такой».

«А если я хочу?»

«Ты не понимаешь...»

«Я понимаю, — она шагнула к нему. — Я провела рядом с тобой три месяца. Я видела, как ты смотришь на меня. Как отворачиваешься, когда я подхожу слишком близко. Как сжимаешь кулаки, когда я наклоняюсь над столом».

«Это опасно».

«Я знаю».

Она протянула руку и коснулась его щеки. Холодная, как мрамор. Но когда он прижался к её ладони, она почувствовала — под этим холодом бьётся что-то древнее и голодное.

«Одна капля, — прошептала она. — Только одна. Чтобы ты знал, какая я на вкус».

Он закрыл глаза. Его губы приоткрылись — и Алиса увидела клыки, белые и острые, как осколки луны.

«Если я попробую... я не смогу остановиться».

«Тогда не останавливайся».

Она запрокинула голову. Почувствовала его губы на шее — холодные, потом горячие. Острую боль — и сразу за ней волну наслаждения, от которой подкосились ноги.

Мир поплыл. Она слышала, как Даниэль пьёт — мерно, жадно, как умирающий от жажды. Слышала его стоны — почти страдальческие.

Потом он отстранился. Его губы были красными. Его глаза — человеческими.

«Ты... — он сглотнул. — Ты как урожай, которого больше никогда не будет. Как солнце, которого я не видел сто семьдесят лет».

Алиса коснулась шеи. Два маленьких прокола уже затягивались.

«Ещё», — попросила она.

«Нет. Если я возьму больше... ты изменишься».

«Может, я хочу измениться».

Он покачал головой.

«Не сейчас. Не так. Если когда-нибудь... это должен быть твой осознанный выбор. При свете дня — которого у тебя больше не будет».

Он поднял с пола бутылку Пино Нуар и налил ей бокал.

«Пей. Тебе нужно восстановить силы».

Алиса выпила. Вино показалось ей другим — ярче, глубже. Она чувствовала в нём всё: солнце, землю, время.

«Это из-за тебя?»

«Частично. Моя кровь в тебе. Немного. Достаточно, чтобы чувствовать мир иначе».

Она посмотрела на стеллажи — сотни бутылок, сотни законсервированных моментов.

«Научи меня, — сказала она. — Научи чувствовать время так, как чувствуешь его ты».

Даниэль улыбнулся — впервые по-настоящему.

«У нас много ночей впереди».

Он не знал, как сильно ошибался.

И как сильно был прав.

Профиль был идеальным: тёмные глаза, ироничная улыбка, и ни одного фото при дневном свете. Катя листала Тиндер уже третий час, между бесконечными фотографиями с рыбами и качалками, и вдруг — он. Даниил, 28 лет. Без банальностей в описании, только одна строчка: «Ищу ту, что не боится темноты».

Она свайпнула вправо, не подозревая, что это решение изменит всё.

Match.

Первое сообщение пришло мгновенно, будто он ждал.

«Ты веришь в судьбу, Катя?»

Она усмехнулась. Очередной любитель глубокомысленных фраз. Но что-то заставило её ответить.

«Верю в хороший кофе и плохие решения».

«Идеально. Я как раз специализируюсь на вторых».

Они переписывались три дня. Он был остроумен, загадочен, никогда не отвечал на прямые вопросы о работе или прошлом. Когда Катя спросила, чем он занимается, пришёл ответ: «Заключаю сделки. Очень долгосрочные».

Он назначил встречу в баре на окраине города — «Алый полумрак», место, о котором Катя никогда не слышала, хотя жила здесь всю жизнь. Навигатор вёл её узкими улочками, которых она не помнила, мимо фонарей, горевших тусклым багровым светом.

Бар оказался в подвале старого особняка. Тяжёлая дверь, бархатные портьеры, свечи вместо электричества. Катя почувствовала себя героиней готического романа и одновременно — жертвой в фильме ужасов.

Когда Даниил вошёл, воздух стал плотнее. Он был выше, чем на фотографиях, и двигался так, будто пространство расступалось перед ним. Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывала ключицы с едва заметными шрамами — геометрическими, как древние символы. Он пах грозой и чем-то древним, забытым.

«Ты смелая», — сказал он вместо приветствия, садясь напротив. Его глаза в свете свечей отливали янтарём. — «Обычно люди чувствуют опасность».

Катя почувствовала. Каждая клеточка её тела кричала «беги». Но она осталась.

«Может, мне нравится опасность».

Он улыбнулся, и на мгновение ей показалось, что его тень на стене движется отдельно от него.

«Расскажи мне, Катя, — он наклонился ближе, и она уловила аромат дыма и специй, — чего ты хочешь больше всего?»

Вопрос был простым, но что-то в его голосе заставило её задуматься по-настоящему. Не о карьере, не о деньгах — о чём-то глубже.

«Чувствовать себя живой», — ответила она раньше, чем успела подумать.

Даниил откинулся назад, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на голод.

«Это можно устроить».

Официант — бледный юноша с пустым взглядом — принёс два бокала вина цвета венозной крови. Катя не помнила, чтобы кто-то делал заказ.

«Что это за место?» — спросила она, оглядываясь. Другие посетители сидели в тени, их лица размывались, как на пересвеченной фотографии.

«Место для тех, кто ищет», — Даниил поднял бокал. — «И для тех, кто находит».

Вино было густым, тёплым, с привкусом чего-то незнакомого. После первого глотка Катя почувствовала, как напряжение уходит из плеч. После второго — как обостряются все чувства. Она слышала стук собственного сердца, видела пылинки, танцующие в пламени свечей.

«Твои глаза», — прошептала она. — «Они светятся».

«Только когда я рядом с чем-то, чего желаю».

Он взял её руку. Его пальцы были горячими — слишком горячими для человека.

«Ты не человек», — это не было вопросом.

«Нет», — он не отвёл взгляда. — «Но я могу дать тебе то, чего ты хочешь. Настоящую жизнь. Страсть, от которой горит кровь. Ты будешь чувствовать каждую секунду так остро, как никогда раньше».

«А взамен?»

«Взамен ты проведёшь со мной эту ночь. До рассвета. А потом решишь сама — хочешь ли большего».

Катя должна была встать и уйти. Должна была вызвать такси, заблокировать его номер, забыть этот бар и его янтарные глаза. Но его рука на её запястье жгла так сладко.

«Одну ночь?»

«Одну ночь. Без обязательств. Без мелкого шрифта».

Она засмеялась — нервно, чуть истерично.

«Демон из Тиндера предлагает мне сделку без мелкого шрифта?»

Даниил улыбнулся — и в этой улыбке было больше тепла, чем она ожидала.

«Я устал от стандартных контрактов. Иногда хочется просто... компании».

Он встал, не отпуская её руки, и мир вокруг поплыл багровым туманом. Когда он рассеялся, они стояли на крыше — над ночным городом, под небом, полным звёзд, которых не видно сквозь городской смог.

«Как?..» — начала Катя.

«Преимущества профессии».

Он обнял её со спины, и она почувствовала жар его тела сквозь одежду. Ветер играл с её волосами, а внизу мерцали тысячи огней.

«Это реально?»

«Реальнее, чем что-либо в твоей жизни».

Он развернул её к себе, и его глаза теперь горели открытым пламенем — золотым, древним, опасным.

«Последний шанс уйти, Катя. Сказать, что это был странный глюк, вернуться в свою квартиру, к своей работе, к своему безопасному одиночеству».

Она посмотрела на город внизу. На жизнь, которую прожила на автопилоте. На годы, слившиеся в серую ленту.

Потом посмотрела на него — на это невозможное существо, которое нашло её через дурацкое приложение для знакомств.

«А если я останусь?»

«Тогда эта ночь будет принадлежать только нам. И ты узнаешь, каково это — гореть по-настоящему».

Катя сделала шаг вперёд.

Его губы были горячими, как угли, и сладкими, как грех. Где-то внизу город продолжал жить своей сонной жизнью, не подозревая, что на крыше небоскрёба смертная женщина целует демона, которого нашла в Тиндере.

Когда они наконец оторвались друг от друга, Катя увидела, что небо на востоке начинает светлеть.

«Рассвет», — прошептала она.

«Ещё несколько часов», — он провёл пальцем по её щеке. — «Ночь ещё не закончилась».

И в его голосе было обещание — тёмное, сладкое, опасное.

Катя улыбнулась.

Впервые за много лет она чувствовала себя абсолютно, отчаянно живой.

А что будет после рассвета — она решит позже.

Он переехал в конце октября — высокий, бледный, с глазами цвета тёмного янтаря. Марина впервые увидела его в лифте: незнакомец стоял в углу, словно избегая тусклого света плафона.

«Я ваш новый сосед, — произнёс он голосом, от которого по спине пробежала дрожь. — Виктор».

Его рука оказалась холодной, как мрамор. С того дня Марина стала замечать странности: он никогда не выходил днём, в его квартире не горел свет, а по ночам из-за стены доносилась музыка — старинная, будто из другого века.

Марина работала переводчиком и часто засиживалась допоздна. Однажды около трёх ночи раздался стук в дверь. На пороге стоял Виктор — в чёрной рубашке, расстёгнутой на груди, с бокалом красного вина в руке.

«Не спится? — спросил он, и его губы изогнулись в полуулыбке. — Мне тоже. Может, составите компанию?»

Она должна была отказаться. Должна была закрыть дверь. Но вместо этого Марина кивнула и шагнула в коридор.

Его квартира оказалась зеркальным отражением её собственной, но выглядела совершенно иначе. Тяжёлые бархатные портьеры закрывали окна. Мебель была антикварной — тёмное дерево, резные подлокотники. На стенах висели картины в тяжёлых рамах: пейзажи, которые Марина не могла узнать, и портреты людей в одежде прошлых веков.

«Семейные реликвии», — пояснил Виктор, перехватив её взгляд.

Он налил ей вина из хрустального графина. Марина пригубила — терпкое, с привкусом чего-то неуловимого, почти металлического.

«Вы странный человек, — сказала она. — Я никогда не вижу вас днём».

«У меня редкое заболевание, — ответил Виктор, садясь напротив. — Солнечный свет... причиняет мне боль».

Он сказал это так просто, что Марина почти поверила. Почти.

Они разговаривали до рассвета. Виктор рассказывал о городах, которые она видела только на фотографиях, — Вене, Праге, Флоренции, — с такими деталями, словно жил там веками. Он цитировал поэтов, которых она любила, и знал наизусть страницы книг, которые она только собиралась прочитать.

Когда небо за окнами начало светлеть, Виктор вдруг напрягся.

«Вам пора», — сказал он резко.

Марина встала, чувствуя странную пустоту. Уже у двери она обернулась:

«Увидимся завтра?»

«Сегодня, — поправил он. — Ночью».

Так начались их ночные встречи. Каждый вечер, когда солнце опускалось за горизонт, Марина слышала стук в дверь. Иногда они разговаривали. Иногда молчали, слушая пластинки, которые Виктор ставил на старый граммофон. Иногда он читал ей вслух — на языках, которых она не знала, но которые звучали как музыка.

Она начала замечать изменения в себе. Стала бледнее. Стала спать днём и бодрствовать ночью. Перестала есть — вино Виктора утоляло и голод, и жажду.

«Что ты со мной делаешь?» — спросила она однажды, когда его губы оказались слишком близко к её шее.

«Только то, что ты хочешь сама», — прошептал он.

Его дыхание было холодным. Его глаза в полутьме светились янтарным огнём.

Марина знала, что должна испугаться. Знала, что должна бежать. Но вместо этого она запрокинула голову, открывая шею, и прошептала:

«Тогда не останавливайся».

Он отстранился так резко, что она едва не упала.

«Ты не понимаешь, о чём просишь, — его голос звучал хрипло. — Это не игра. Это навсегда».

«А если я хочу навсегда?»

Виктор смотрел на неё долго — так долго, что Марина почувствовала, как время остановилось. Потом он отвернулся к окну, за которым занималась заря.

«Вечность — это не романтика, — сказал он тихо. — Это одиночество. Это — смотреть, как умирают все, кого ты любишь. Это — забывать собственное имя».

«Но я буду не одна. Я буду с тобой».

Он обернулся. В его глазах стояла тоска — древняя, бездонная.

«Именно этого я и боюсь».

Он исчез на три ночи. Марина металась по квартире, не находя себе места. Звонила в его дверь — никто не открывал. Прислушивалась — за стеной стояла мёртвая тишина.

На четвёртую ночь она нашла под дверью письмо. Старинный конверт, запечатанный воском. Внутри — один лист, исписанный каллиграфическим почерком:

«Я уезжаю. Так будет лучше для нас обоих. Ты заслуживаешь солнца, а я могу дать тебе только тьму. Прощай, Марина. Помни обо мне — или забудь. Как тебе будет легче. В.»

Она скомкала письмо и швырнула в стену.

Прошёл год. Марина научилась снова жить днём. Научилась снова есть обычную еду.

А потом однажды вечером раздался стук в дверь.

На пороге стоял Виктор — такой же, как год назад. Ни дня не постаревший.

«Я пытался, — сказал он. — Пытался забыть тебя. Пытался уехать. Но...

Он не договорил. Марина шагнула к нему и прижалась губами к его ледяным губам.

«Я знаю», — прошептала она.

Она знала, что это безумие. Знала, что это опасно. Знала, что однажды ей придётся выбрать — солнце или он.

Но сейчас, в его объятиях, ей было всё равно.

Потому что некоторые вещи сильнее страха.

И некоторая тьма теплее солнца.