Лента контента

Год без малого прошел.

Аркадий Николаевич приехал в *** губернию в последних числах мая, один, без Кати. Она не просила объяснений; она вообще редко о чем просила. Сказала только: «Поезжай», — и подала ему дорожный картуз, тот самый, который он носил еще студентом, и который был ей, видимо, дорог именно этой своей потертостью.

Дорога от станции до деревеньки, где жили старики Базаровы, заняла около двух часов. Тарантас подбрасывало на колдобинах; лошади шли неспешно, как ходят лошади, которым совершенно безразлично, куда и зачем их гонят. Аркадий не торопил ямщика. Он смотрел по сторонам — на поля, на перелески, на какого-то мужика, который стоял у края дороги и глядел вслед экипажу так, точно ждал от него чего-то, а потом отвернулся и пошел прочь, — и думал...

Впрочем, нет. Он не думал. Думанье предполагает некоторую организованность мысли, а то, что происходило в голове Аркадия, было скорее похоже на сквозняк. Одна мысль залетала — другая вылетала. Базаров. Катя. Отец. Снова Базаров. Потом — совершенно некстати — воспоминание о том, как они с Евгением ловили лягушек, и одна, зеленая, холодная, вырвалась у него из рук и шлепнулась прямо ему на колено, а Базаров расхохотался — он редко хохотал — и сказал: «Вот тебе и эмпиризм, Кирсанов. Лягушка тоже нигилистка: отрицает твое право ее держать».

Он тогда обиделся. Нет, не обиделся — расстроился. Или нет. Было что-то третье, чему названия он так и не нашел.

Деревня показалась за поворотом — маленькая, серенькая, с церковью, у которой один бок купола был темнее другого, словно кто-то начал его красить и бросил на полдороге. Базаровский домик стоял на прежнем месте. Это звучит глупо — куда бы ему деться? — но Аркадий именно так подумал: стоит на прежнем месте. Будто ожидал, что дом мог уйти, раствориться, провалиться в ту самую землю, которая забрала его хозяина.

Василий Иванович вышел навстречу. Он постарел — не на год, а лет на пять. Не то чтобы сгорбился, но как-то осел, как оседает дом без фундамента. Арина Власьевна стояла за его спиной и сжимала руки — точно так же, как сжимала их в тот последний раз. Аркадий вдруг подумал, что она, может быть, стоит так каждый день — у порога, сжав руки, ожидая. Кого? Сына? Гостей? Чуда?

— Аркадий Николаич, — сказал старик и замолчал.

Молчание длилось. Аркадий хотел сказать что-нибудь уместное, но все уместное казалось пошлым, а все непошлое — неуместным.

— Я приехал, — сказал он наконец.

Василий Иванович кивнул, словно этого объяснения было достаточно.

На кладбище пошли после обеда. Обед был тихий, почти безмолвный. Арина Власьевна накрыла на четверых — она всегда накрывала на четверых; лишний прибор стоял у стены, и никто не убирал его, и никто о нем не говорил.

Могила была ухожена — это Аркадий заметил сразу. Оградка покрашена; цветы — настоящие, не полевые, а садовые, принесенные и посаженные — росли аккуратно, как по линейке. Старик, очевидно, ухаживал за могилой с тем же рвением, с каким когда-то собирал жуков и классифицировал травы — то есть со страстью тихой и неутомимой, которая не нуждалась в зрителях.

— Я ему книги читаю вслух, — сказал Василий Иванович вдруг, без предисловия. — По вечерам. Вот... Бюхнера достал. «Kraft und Stoff». Он ведь любил.

Аркадий не нашелся что ответить. Внутри шевельнулось что-то горькое и теплое одновременно — как бывает, когда подносишь руку к печке и не можешь понять, обжигает она или только греет.

— Василий Иванович...

— Да вы не беспокойтесь. Я не сумасшедший. — Старик усмехнулся, и от этой усмешки стало еще тяжелее. — Мне просто... ну, надо же с кем-то разговаривать.

Аркадий присел на корточки у могилы. Трава была густая; между стеблями муравьи тащили куда-то мертвую осу. Все было живое. Даже здесь — особенно здесь — все было невыносимо живое.

Он попытался вспомнить лицо Базарова и не смог. Отдельные черты — да: рыжеватые бакенбарды, тонкие губы, прищур, — а целиком — нет. Лицо расплывалось, как отражение в потревоженной воде. Зато голос — голос он помнил отчетливо: низкий, с легкой хрипотцой, всегда чуть насмешливый. «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник».

Работник. А мастерская — вот она. Стоит. Работает без работника.

— Знаете, что самое странное? — сказал Аркадий, обращаясь не то к Василию Ивановичу, не то к могильному холмику, не то к самому себе. — Я стал помещиком. Настоящим. Слежу за хозяйством, считаю десятины, спорю с управляющим из-за ржи. Евгений бы меня за это...

Он не закончил. Василий Иванович молчал.

— Нет, — поправился Аркадий. — Он бы не презирал. Он бы сказал что-нибудь острое — знаете, как он умел — а потом замолчал бы. А потом... потом, может быть, помог бы чинить молотилку.

И это была правда. Базаров отрицал все, но руками умел делать то, что утверждает. Вот в чем был парадокс; вот в чем была — Аркадий это чувствовал, хотя и не мог бы выразить словами — его трагедия.

Ветер пробежал по кладбищу, качнул березы, пригнул траву и убежал дальше — в поле, в степь, в то пространство, которое не имеет названия и которое не терпит лирических отступлений. Базаров, впрочем, тоже их не терпел.

На обратном пути, у поворота к станции, Аркадий увидел коляску. Коляска была хорошая, рессорная, с гербом на дверце. Он узнал герб прежде, чем узнал ту, которая сидела внутри.

Анна Сергеевна Одинцова.

Она тоже его заметила. Коляска остановилась. Одинцова вышла — или, точнее, появилась, потому что Одинцова не выходила из экипажей, а именно появлялась, как появляются на сцене актрисы, знающие, что зал на них смотрит.

— Аркадий Николаич. — Она протянула руку в перчатке.

— Анна Сергеевна.

Пауза. Они оба знали, зачем другой здесь, и оба делали вид, что не знают.

— Вы — оттуда? — спросила она наконец, кивнув в сторону деревни.

— Да.

— Как они?

— Старики? Живут. — Аркадий помолчал. — Василий Иванович читает ему вслух по вечерам. Бюхнера.

Что-то дрогнуло в лице Одинцовой — не губы, не брови, а что-то глубже, за лицом, за выражением. Она посмотрела в сторону — туда, где дорога уходила к кладбищу, — и сказала:

— Это хорошо.

И больше ничего не сказала. Они простились. Аркадий сел в свой тарантас; Одинцова — в свою коляску. Экипажи разъехались в разные стороны, как разъезжаются линии на ладони, если сжать кулак.

Домой Аркадий вернулся поздно вечером. Катя не спала; она сидела на веранде и читала — при свече, хотя сколько раз он говорил ей, что это портит глаза. Увидев его, она закрыла книгу, встала и обняла его; обняла молча и крепко, и он почувствовал, как она дышит — ровно, спокойно, так дышат люди, которые знают, что нужны.

— Ну? — спросила она.

— Ну вот, — ответил он.

И этого было достаточно. Потому что — Базаров, конечно, посмеялся бы — но жизнь продолжалась. Простая, негромкая, без бунта и без лягушек. Жизнь, от которой пахло ржаным хлебом и свежескошенной травой, и которая — если подумать — стоила не меньше любого отрицания.

А может быть, и больше. Впрочем, кто это решит?

Осень тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года выдалась в тех местах на удивление мягкой. Старые липы в саду Калитиных — теперь уже не Калитиных, а каких-то новых хозяев, чью фамилию Лаврецкий так и не удосужился запомнить, — роняли последние листья с тем неторопливым достоинством, какое свойственно деревьям, пережившим не одно поколение людских радостей и скорбей.

Фёдор Иванович жил теперь в Васильевском безвыездно. Он постарел — не то чтобы одряхлел, нет, но что-то неуловимо переменилось в его фигуре, в походке, в самом способе держать голову. Как будто некая пружина, прежде толкавшая его навстречу жизни, ослабла и уже не могла распрямиться до конца.

Хозяйство он вёл исправно, даже с некоторым рвением, — впрочем, не из любви к занятию, а скорее из того чувства долга, которое заменяет нам привязанность, когда привязываться становится уже не к чему. Крестьяне его уважали, хотя и находили чудаковатым. «Барин наш смирный, — говорили они промеж себя, — только вот разговаривать не любит». И действительно, Лаврецкий сделался молчалив. Не угрюм — нет, он охотно слушал других, — но сам говорил мало, точно берёг слова для какого-то неведомого, решительного объяснения, которое всё никак не наступало.

Письмо пришло в октябре. Привёз его уездный почтмейстер лично — из каких-то своих соображений, которые Лаврецкий не стал разбирать. Конверт был надписан незнакомым почерком, мелким и аккуратным, с теми характерными нажимами, по которым можно безошибочно узнать руку монастырской воспитанницы.

Лаврецкий вскрыл письмо у окна кабинета. Настоятельница N-ского монастыря — матушка Серафима — писала ему сухо и коротко: сестра Елизавета тяжело больна; болезнь, по мнению доктора, серьёзная; ежели Фёдор Иванович пожелает навестить больную, то пусть поторопится. Далее следовала приписка, очевидно добавленная после колебаний: «Она Вас не звала и не просила писать, но я взяла на себя сей труд по собственному разумению».

Он прочитал письмо дважды. Потом сложил его, положил в карман сюртука — и целый час простоял у окна, глядя на сад, в котором ветер гнал палую листву. О чём он думал? Трудно сказать. Мысли его не складывались в слова; они были скорее как тени облаков, пробегающие по осеннему полю, — ни за одну не ухватишься, но все вместе они создают ощущение чего-то огромного, движущегося, неостановимого.

На следующий день, рано утром, он выехал. Дорога заняла два дня. Стояла та особенная осенняя погода, когда воздух так чист и прозрачен, что далёкий лес кажется нарисованным на стекле, а звуки — копыта лошадей, скрип колеса, голос ямщика — разносятся с неестественной отчётливостью, словно мир притих и прислушивается к самому себе.

Монастырь стоял на холме, окружённый старыми елями. Лаврецкий видел его ещё издали — белые стены, тёмные купола, — и сердце его сжалось, но не так, как прежде, не с тою жгучей болью, а тихо, покорно, почти привычно.

Его впустили не сразу. Молодая послушница с испуганными глазами попросила его подождать и убежала. Он стоял в холодных сенях, чувствуя запах ладана и сырого камня, и вспоминал — нет, не вспоминал, а просто позволял прошлому проступать сквозь настоящее, как проступает старая фреска сквозь побелку.

Матушка Серафима оказалась женщиной немолодой, но крепкой, с ясными серыми глазами и той особенной монашеской прямотой, которая не терпит лишних слов.

— Она слаба, — сказала настоятельница. — Доктор говорит о лёгких. Но она покойна духом, и это, быть может, важнее.

— Могу ли я её видеть? — спросил Лаврецкий. Голос его звучал ровно, но он сам удивился тому, как трудно ему было произнести эти четыре слова.

— Она знает, что вы здесь. Она согласна.

Комната была маленькая, белёная, с одним узким окном. Лиза лежала на кровати, укрытая тёмным одеялом. Лицо её было бледно и худо, но — странное дело — оно как будто помолодело. Или, вернее, приобрело то выражение, которое Лаврецкий помнил по давним дням, по тому лету в доме Калитиных, — выражение тихой сосредоточенности, внутренней тишины.

Она посмотрела на него. Не улыбнулась — но и не отвернулась.

— Здравствуйте, Фёдор Иванович, — сказала она тихо.

И в этих трёх словах — таких простых, таких обыкновенных — он услышал всё: и прощение, и прощание, и то странное, невыразимое принятие судьбы, которое даётся не каждому и не сразу.

Он сел на стул подле кровати. Они молчали. За окном ветер раскачивал еловые ветки, и их тень ходила по белой стене, как маятник.

— Вы не изменились, — сказал он наконец, и сам понял, что сказал неправду и правду одновременно.

— Все мы меняемся, — ответила Лиза. — Но это не страшно.

Он пробыл в монастыре три дня. Каждый день его пускали к Лизе на час. Они говорили мало — о погоде, о монастырском саде, о книгах, которые она читала. Ни разу — ни единого раза — не было произнесено то, что стояло между ними всю жизнь. Но оно присутствовало, как присутствует воздух, — незримо, необходимо, повсюду.

На четвёртый день Лаврецкий уехал. У ворот монастыря он остановился и обернулся. Белые стены, тёмные ели, серое октябрьское небо. Из трубы монастырской пекарни шёл тонкий дым.

Дома, в Васильевском, он нашёл всё в порядке. Управляющий доложил о делах, повар подал обед. Лаврецкий съел суп и выпил стакан красного вина. Потом вышел в сад и долго сидел на скамейке. Солнце садилось, и весь западный край неба горел тихим, медленным огнём.

Через месяц он получил второе письмо от матушки Серафимы. Лизе стало лучше. Доктор удивлён, писала настоятельница. Лаврецкий положил письмо в тот же ящик стола, где лежало первое, и вышел на крыльцо. Был уже ноябрь. Деревья стояли голые, и сквозь их ветки виднелось далёкое, бледное, бесконечно спокойное небо.

Жизнь продолжалась — не та, о которой он когда-то мечтал, не та, которую ему обещала молодость, — но единственная, которая была ему дана. И он принимал её. Без ропота, без восторга, с тем тихим мужеством, которое, пожалуй, и есть — настоящая мудрость.

Прошёл год. Старики Базаровы по-прежнему навещали маленькое сельское кладбище каждое воскресенье, и Арина Власьевна по-прежнему плакала, припадая щекою к холодному камню, а Василий Иванович стоял позади, сняв фуражку, и шевелил губами — не то молился, не то разговаривал с сыном о том, чего не успел ему сказать при жизни.

Но в это воскресенье, в конце мая, когда сирень цвела так густо, что воздух над кладбищем казался лиловым, — к ограде подошёл человек, которого старики не сразу узнали. Он был в лёгком сером пальто, с тростью, и лицо его, когда-то молодое и открытое, приобрело ту спокойную определённость, какую даёт жизнь мужчинам между двадцатью пятью и тридцатью годами.

— Аркадий Николаич! — Василий Иванович первый узнал его и шагнул навстречу, протягивая обе руки. — Голубчик! Вы ли это?

Аркадий Кирсанов снял шляпу и молча обнял старика. Арина Власьевна поднялась с колен, утирая глаза платком, и долго, с жадным вниманием смотрела на гостя, словно искала в его чертах что-то родное, близкое, утраченное.

— Как же вы... как же вы сюда? — бормотал Василий Иванович, не выпуская руки Аркадия. — Далеко ведь, далеко...

— Я проездом в ***скую губернию. По хозяйственным делам. И не мог не заехать.

Он подошёл к могиле. Железная ограда, выкрашенная чёрною краской, была аккуратна, и ели, посаженные стариками, уже поднялись, густые и тёмные. На камне было высечено имя, и Аркадий прочёл его, хотя знал наизусть, и стоял некоторое время молча, опустив голову.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Вот он, Аркадий, — живёт, женат на Кате, у них растёт сын, которого назвали Николаем в честь деда; имение приведено в порядок, новая молотилка куплена в Москве, крестьяне платят оброк исправно, и по вечерам Катя играет на фортепиано, а он слушает и думает, что жизнь хороша. А Евгений — вот он, под этим камнем, и вся его сила, весь его ум, всё его презрение к авторитетам и вера в одну только лягушку — всё это ушло в землю и стало ничем.

«Нет, — подумал Аркадий, — не ничем. Что-то осталось».

Но что именно осталось, он не мог бы выразить словами. Это было что-то вроде беспокойства, вроде занозы, которая сидит глубоко и не болит, но ощущается при каждом движении. После Базарова невозможно было жить совсем уж бездумно. Невозможно было не спрашивать себя: а зачем? а для чего? — даже если ответы на эти вопросы были самые обыкновенные и вполне удовлетворительные.

— Пойдёмте к нам, Аркадий Николаич, — сказала Арина Власьевна. — Пообедаете с нами. Я щей наварила.

Они пошли по тропинке к дому. Деревня была всё та же — бедная, серая, с покосившимися избами и тощими собаками. Но день был хорош: солнце стояло высоко, жаворонок звенел где-то в вышине, невидимый и неутомимый, и по обеим сторонам дороги цвела рожь.

За обедом Василий Иванович расспрашивал об отце Аркадия, о дяде, об имении. Аркадий отвечал коротко и охотно. Да, отец здоров, женился на Фенечке, у них растёт Митя. Павел Петрович — за границей, в Дрездене, ведёт жизнь благопристойную и скучную, читает русские газеты с опозданием и спорит с немцами о Шиллере. Имение в порядке, фабрику думают заводить.

— А вы, вы-то как, Аркадий Николаич? — спросил Василий Иванович, и глаза его, старые, слезящиеся, вдруг блеснули той проницательностью, какую Аркадий когда-то замечал у его сына. — Вы счастливы?

Аркадий помолчал.

— Да, — сказал он. — Я счастлив. Катерина Сергеевна — замечательная женщина. Сын растёт. Хозяйство идёт.

— Но? — тихо спросил старик.

Аркадий посмотрел на него с удивлением.

— Почему вы думаете, что есть «но»?

Василий Иванович усмехнулся.

— Потому что вы приехали сюда, на могилу. Счастливые люди не ездят на могилы старых друзей, Аркадий Николаич. Они пишут письма живым.

Арина Власьевна встала из-за стола, убрала тарелки и вышла на кухню. Она не любила этих разговоров. Она вообще не любила разговоров о Евгении — они причиняли ей такую боль, от которой не было лекарства.

Аркадий остался со стариком один на один.

— Василий Иваныч, — сказал он, — я хочу вам кое-что сказать. Я должен был сказать это давно, но... не решался. Не находил слов.

— Говорите, голубчик.

— Евгений... он ведь умер не просто так. Не случайно порезался. Он знал, что делает. Он всегда знал, что делает.

Василий Иванович побледнел.

— Что вы хотите сказать?

— Я не хочу сказать, что он сделал это нарочно. Нет. Но он... он не берёгся. Он не хотел беречься. После Одинцовой... после всего... В нём что-то сломалось, Василий Иваныч. Он перестал верить в то, во что верил. Не в науку — в науку он верил до конца. Он перестал верить в то, что можно прожить жизнь одним умом. А по-другому жить он не умел. Или не хотел уметь.

Старик слушал, наклонив голову, и молчал. Потом сказал:

— Я знаю, Аркадий Николаич. Я это знал всегда. Я — отец. Отец видит то, чего не видит никто.

Он помолчал и прибавил:

— Но знаете, что самое страшное? Самое страшное — это то, что я его понимаю. Я — старый уездный лекарь, который лечит мужиков ромашкой и ставит банки, — я его понимаю. Потому что и во мне это есть. Это русское, Аркадий Николаич. Это наше, российское — не уметь жить вполовину.

Аркадий уехал в тот же день, под вечер. Василий Иванович проводил его до околицы и стоял там, пока коляска не скрылась за поворотом. Потом он пошёл обратно, и по дороге, проходя мимо кладбища, остановился у ограды и долго смотрел на могилу сына.

Ели шумели. Цветы на могиле — белые и лиловые — тихо покачивались, и одна бабочка, яркая, весенняя, перелетала с цветка на цветок с тем бессмысленным и прекрасным упорством, которое свойственно всему живому и которому Евгений Базаров, вероятно, нашёл бы точное латинское название.

Василий Иванович снял фуражку, постоял и пошёл домой — ужинать. Арина Власьевна уже накрыла на стол и ждала его, и он сел, и они стали есть молча, как едят люди, прожившие вместе сорок лет и потерявшие единственного сына, — с тем тихим, будничным горем, которое уже не мешает жить, но никогда не кончается.

А вечером, когда стемнело и звёзды высыпали на небо так густо, как бывает только в русской степи в конце мая, — Василий Иванович вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закурил трубку и подумал: «Вот, Енюша, приезжал твой друг. Хороший человек. Помнит тебя. Все тебя помнят, Енюша. Все».

И ему показалось, что где-то далеко, за кладбищем, за рожью, за горизонтом, кто-то ответил ему — не словами, нет, а тем неясным, тёплым ощущением присутствия, которое мы, за неимением лучшего слова, называем любовью.