Лента контента

Прошло восемь лет. Лаврецкий жил в деревне, хозяйствовал, много читал. Волосы его совсем поседели, лицо обветрилось и огрубело, но в глазах по-прежнему светилась тихая, неизбывная печаль — та самая, которую он привёз когда-то из-за границы и которая не покинула его до конца дней.

Однажды осенним вечером, когда дождь стучал в окна, а в камине потрескивали берёзовые поленья, ему доложили, что какая-то женщина желает его видеть. Лаврецкий нехотя поднялся — он давно отвык от гостей — и вышел в прихожую.

У двери стояла женщина в тёмном дорожном платье, с мокрым зонтиком в руках. Капли дождя блестели на её волосах. Она подняла голову, и Лаврецкий отступил на шаг.

Это была Варвара Павловна.

Прошли годы, но она почти не изменилась. Только в углах глаз появились мелкие морщинки, да что-то жёсткое, усталое проступило в чертах прежде столь свежего лица. Она смотрела на него без улыбки, без кокетства — просто смотрела.

— Здравствуй, Фёдор, — сказала она.

Он молчал.

— Я не войду, — продолжала она. — Я только... Мне нужно сказать тебе кое-что. Потом я уеду.

Лаврецкий сделал жест рукой — входите. Они прошли в кабинет. Варвара Павловна села в кресло у камина, не снимая перчаток. Лаврецкий остался стоять.

— Я умираю, Фёдор, — сказала она просто. — Доктора дают мне полгода, может быть, меньше. Я приехала проститься.

Он по-прежнему молчал. Что-то шевельнулось в его душе — не жалость, не радость, не злость — что-то неопределённое, похожее на тупую боль в давно зажившей ране.

— Ты не рад? — она усмехнулась. — Я понимаю. Я причинила тебе много горя. Больше, чем ты знаешь.

— Я знаю достаточно, — проговорил он наконец.

— Нет. Не всё.

Она помолчала, глядя в огонь.

— Помнишь, как ты нашёл меня в Париже? С этим... человеком? Ты тогда думал, что это была единственная измена. Это было не так, Фёдор. Их было много. Ещё до того, ещё когда мы жили вместе, в Петербурге. Я была молода и глупа, мне казалось, что жизнь — это праздник, что можно всё, что ничего не имеет значения. Я обманывала тебя с первого года нашего брака.

Лаврецкий опустился в кресло напротив. Лицо его оставалось неподвижным.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Потому что умираю. Потому что устала носить это в себе. Потому что хочу, чтобы ты знал правду. Всю правду.

Она сняла перчатки — её руки были худы и желты, как у старухи.

— Ты был хорошим человеком, Фёдор. Лучшим из всех, кого я знала. Ты любил меня по-настоящему — а я... я не понимала, что это такое. Мне казалось, что любовь — это восхищение, комплименты, подарки. Ты был слишком... серьёзен. Слишком настоящ. Мне было с тобой скучно.

— А теперь?

— Теперь мне не скучно. Теперь мне страшно. — Она взглянула на него. — Ты веришь в Бога, Фёдор?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что верю.

— А я не верю. Не могу. Но я боюсь. Боюсь того, что будет потом. Или того, что ничего не будет. Не знаю, что страшнее.

Она встала и подошла к окну. Дождь усилился, в стекло били крупные капли.

— Я была у Лизы, — сказала она, не оборачиваясь. — Вчера. В монастыре.

Лаврецкий вздрогнул. Впервые за весь разговор что-то дрогнуло в его лице.

— Как она?

— Старая. Как и я. Как все мы. Она приняла меня. Мы говорили. Она сказала, что давно простила меня. Давно, ещё тогда, когда я приехала и разрушила всё. Она сказала, что благодарна мне.

— Благодарна?

— Да. Потому что я освободила её от соблазна. Она любила тебя, Фёдор. Любила так, как я никого никогда не любила. И она отказалась от этой любви — ради Бога, ради своих убеждений, ради... не знаю, ради чего. Она сказала, что если бы я не вернулась тогда, она бы не выдержала. Она бы пошла к тебе. И всю жизнь корила бы себя.

Лаврецкий закрыл лицо руками.

— Она просила передать тебе, — продолжала Варвара Павловна, — что молится за тебя. Каждый день. Что будет молиться до конца.

Она повернулась к нему.

— Прости меня, Фёдор. Я знаю, что ты не обязан. Я не заслуживаю прощения. Но прости — если можешь. Мне так нужно услышать это слово. Хоть от кого-нибудь.

Долгое молчание. Огонь трещал в камине, дождь стучал в окна.

— Я простил тебя давно, — сказал Лаврецкий глухо. — Ещё тогда, в Васильевском, когда ты приезжала с дочерью. Я понял, что ненависть — это цепь. Пока ненавидишь — ты привязан. А я хотел быть свободен.

Варвара Павловна кивнула.

— Спасибо. — Она надела перчатки. — Я пойду. Карета ждёт.

— Куда ты теперь?

— В Париж. Там мои друзья. Там я хочу... закончить.

Она пошла к двери. У порога остановилась.

— Фёдор... Ты был счастлив? Хоть когда-нибудь?

Он подумал.

— Да. Один раз. Один вечер. В саду Калитиных. Играла музыка, и Лиза сидела рядом, и мне казалось, что всё возможно. Это было счастье. Единственное настоящее счастье в моей жизни.

— Один вечер, — повторила она. — За целую жизнь — один вечер.

— Этого достаточно.

Она вышла. Он слышал, как застучали колёса кареты по мокрой дороге, как звук удалялся, удалялся — и наконец растворился в шуме дождя.

Лаврецкий долго сидел у камина, глядя в огонь. Потом встал, подошёл к бюро и достал из ящика старый, пожелтевший листок бумаги. Это были ноты — та самая мелодия, которую Лемм написал в ту ночь. Лаврецкий не играл уже много лет — пальцы огрубели от крестьянской работы, — но он помнил каждую ноту.

Он сел за старый рояль в углу кабинета, поднял крышку. Клавиши пожелтели от времени. Он положил руки на них — и не стал играть. Просто сидел, опустив голову, пока свечи не догорели и комната не погрузилась в темноту.

За окном всё так же шёл дождь. Осень. Россия. Жизнь, которая прошла, словно и не жил.

Но где-то далеко, в маленькой келье, женщина в монашеском одеянии опустилась на колени перед иконой и начала молиться. За него. За всех. За этот мир, который так страшно, так прекрасно, так непоправимо устроен.

Прошло восемь лет с тех пор, как Лиза Калитина приняла постриг. Фёдор Иванович Лаврецкий доживал свой век в родовом имении, и жизнь его текла тихо, как вода в заросшем пруду. Он почти не выезжал из Лавриков, редко принимал гостей и только изредка, в ясные осенние вечера, выходил на террасу, откуда открывался вид на далёкие поля и тёмную полосу леса на горизонте.

В тот сентябрьский день, о котором пойдёт речь, Лаврецкий сидел в своём кабинете и перебирал старые бумаги. За окном шумел ветер, срывая с лип последние жёлтые листья, и этот шум напоминал ему о чём-то давнем, полузабытом, но властно тревожащем душу.

Старый камердинер Антон, совсем уже дряхлый, но по-прежнему державшийся прямо, вошёл и доложил, что приехал гость — молодой человек, назвавшийся племянником Марьи Дмитриевны Калитиной.

— Проси, — сказал Лаврецкий, откладывая бумаги.

Вошёл молодой человек лет двадцати пяти, стройный, с тонкими чертами лица и тёмными живыми глазами. Что-то неуловимо знакомое почудилось Лаврецкому в его облике, и сердце его сжалось от непонятного предчувствия.

— Позвольте представиться: Дмитрий Леонтьевич Калитин. Сын Леночки, младшей дочери Марьи Дмитриевны, — сказал молодой человек, слегка поклонившись. — Я много слышал о вас от покойной бабушки и давно желал познакомиться.

Лаврецкий встал, пожал ему руку и указал на кресло.

— Садитесь. Марья Дмитриевна... она скончалась?

— Три года назад. Тихо, во сне. До последних дней вспоминала о вас.

Они помолчали. Лаврецкий смотрел на молодого человека и думал о том, как странно переплетаются судьбы людей, как прошлое, казалось бы, навсегда ушедшее, вдруг возвращается в новых лицах, новых голосах.

— Я приехал не только засвидетельствовать вам почтение, — продолжал Дмитрий Леонтьевич. — У меня есть к вам поручение. От тётушки Елизаветы Михайловны.

Лаврецкий вздрогнул. Имя это, произнесённое вслух, впервые за много лет, отозвалось в нём странной болью — не острой, но глубокой, как старая, давно зажившая рана.

— От Лизаветы Михайловны? — переспросил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

— Да. Она просила передать вам вот это.

Молодой человек достал из кармана небольшой свёрток, перевязанный простой бечёвкой, и положил его на стол перед Лаврецким.

— Что это?

— Не знаю. Тётушка не сказала. Она только просила, чтобы вы прочли это наедине.

Лаврецкий смотрел на свёрток и не решался к нему прикоснуться. Столько лет он приучал себя не думать о Лизе, не вспоминать о тех нескольких днях счастья, которые судьба подарила ему и тут же отняла. И вот теперь прошлое само пришло к нему в виде этого маленького свёртка.

— Как она? — спросил он наконец.

— Тётушка? — Дмитрий Леонтьевич на мгновение замялся. — Она... она очень изменилась. Постарела, конечно. Но в глазах её — удивительный покой. Я видел её только раз, в монастыре. Она почти не разговаривала со мной, только спросила о вас — живы ли вы, здоровы ли. И передала этот свёрток.

Лаврецкий кивнул. Он хотел расспросить ещё — о монастыре, о её жизни там, о том, счастлива ли она, — но понимал, что этот молодой человек не сможет ответить на его вопросы. Да и нужны ли были ответы?

Они поговорили ещё с полчаса — о делах в губернии, о новых порядках, о реформах. Дмитрий Леонтьевич оказался человеком живого ума, увлечённым хозяйственными преобразованиями. Он много рассказывал о своих планах, о крестьянах, которых он учил грамоте, о школе, которую он открыл в своём имении. Лаврецкий слушал его с грустной улыбкой — когда-то и он был полон таких же надежд.

Когда гость уехал, Лаврецкий долго сидел неподвижно, глядя на свёрток. За окном темнело, ветер стих, и в наступившей тишине слышно было, как тикают старые часы в углу кабинета.

Наконец он решился. Развязал бечёвку, развернул грубую холстину. Внутри лежала тонкая тетрадка в потёртом кожаном переплёте и засушенная веточка сирени.

Сирень. Та самая сирень, что цвела тогда, в саду Калитиных, в тот вечер, когда он впервые понял, что любит Лизу. Он поднёс веточку к лицу — она давно потеряла запах, но ему показалось, что он всё ещё чувствует тот далёкий, нежный аромат.

Он открыл тетрадку. На первой странице почерком Лизы — всё тем же ровным, чётким почерком — было написано:

«Фёдору Ивановичу. Прочтите это, когда меня не станет. Или когда почувствуете, что готовы. Я молюсь за вас каждый день. Е.К.»

Дальше шли записи — короткие, иногда в несколько строк, иногда на целую страницу. Лиза вела этот дневник в первые годы своего монастырского затворничества. Она писала о своих молитвах, о своих сомнениях, о своей борьбе с собой. Она писала о нём.

«15 октября. Сегодня ночью мне снился сад. Я шла по аллее, и вдруг увидела его. Он сидел на скамейке и смотрел на закат. Я хотела подойти, но не смогла сделать ни шагу. Проснулась в слезах. Господи, прости мне эту слабость».

«3 декабря. Матушка игуменья говорит, что я должна забыть всё мирское. Но разве можно забыть то, что составляло всю твою жизнь? Я не жалею о своём выборе. Но я не могу перестать помнить».

«7 марта. Весна. За стенами монастыря, наверное, цветут подснежники. Я думаю о том, цветут ли они в Лавриках. Я думаю о нём. Я всегда думаю о нём».

Лаврецкий читал и чувствовал, как по щекам его текут слёзы — впервые за много лет. Он плакал не от горя, не от сожаления — он плакал от того, что она не забыла его, что все эти годы, когда он думал, что она отреклась от мира и от него, она помнила, она любила.

Последняя запись в тетрадке была датирована пятью годами ранее:

«Я больше не буду писать. Я нашла покой. Но я хочу, чтобы он знал: я не жалею ни о чём. Ни о том, что любила его. Ни о том, что ушла в монастырь. Жизнь моя была бы пуста без этой любви. И жизнь моя была бы невозможна без этого ухода. Он поймёт. Он всегда понимал меня лучше, чем кто-либо».

Лаврецкий закрыл тетрадку и долго сидел в темноте, держа в руках засушенную веточку сирени. За окном взошла луна, и бледный её свет лёг на пол кабинета.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Они не были вместе — но они были связаны. Они не говорили друг с другом — но они понимали друг друга. Они жили в разных мирах — но жили одной любовью.

И впервые за много лет Лаврецкий почувствовал не горечь, не тоску, а что-то похожее на благодарность. Благодарность за то, что эта любовь была в его жизни. За то, что она не умерла. За то, что она будет с ним до конца.

Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на тёмный сад, на далёкие звёзды, на тихую осеннюю ночь. Где-то далеко, за сотни вёрст отсюда, в тесной монастырской келье, Лиза, может быть, тоже смотрела на эти звёзды.

— Спасибо, — прошептал он в темноту. — Спасибо за всё.

И ему показалось, что кто-то услышал его слова.