Лента контента

Минуло двадцать лет с той ночи, когда я летал на чёрте в Петербург за черевичками для моей Оксаны. Теперь у нас с нею пятеро детей — все хлопцы, один другого краше. Я всё так же кую в своей кузнице, только борода моя поседела, да руки уже не те.

Но эту историю я должен рассказать. Потому что нынешним Рождеством случилось то, чего я боялся все эти годы. Чёрт вернулся.

А началось всё так. Старший мой хлопец, Остап, вырос парубком видным — в меня пошёл, такой же плечистый да чернобровый. И влюбился он в дочку богатея Чуба — того самого, который когда-то был отцом моей Оксаны. Чуб давно помер, царство ему небесное, а дочка его от второй жены, Одарка, красотой пошла в Оксану, только нравом — в своего батька. Гордячка, каких свет не видывал.

— Батьку, — говорит мне Остап, — пойду я к Одарке свататься.

— Иди, сынку, — отвечаю я. — Только знай: Чубы — порода капризная. Будь готов до всего.

И что же? Пошёл мой Остап, а вернулся чернее тучи.

— Чего она хочет? — спрашиваю.

— Хочет, батьку, чтобы я достал ей платье самой царицы. Не черевички, нет — целое платье!

Я так и сел. Двадцать лет назад я для Оксаны черевички царицыны добывал — и то чуть душу не загубил. А тут — платье! Да где же его взять?

Всю ночь я не спал, думал. А под утро услышал — стучит кто-то в окно кузницы. Выхожу — и обмер.

Стоит он. Тот самый. Только постарел — шерсть поседела, рожки потрескались, хвост облез. Но рожа — та самая, поганая.

— Здорово, куме Вакула! — говорит. — Не забыл меня?

— Как тебя забудешь, нечистая сила, — отвечаю. — Чего явился?

— Да вот, — говорит, — слышал про твою беду. Сынок-то твой хочет царицыно платье добыть. А я — могу помочь.

Я крестное знамение сотворил — он поморщился, но не исчез.

— Полно тебе, Вакула, — говорит. — Мы с тобой старые знакомцы. Я тебе тогда добрую службу сослужил. Сослужу и теперь.

— И чего тебе взамен надо? — спрашиваю. — Душу мою?

Он засмеялся — гадко так, по-чёртовски.

— На что мне твоя душа, куме? Ты же её краской церковной так измазал, что и не отмоешь. Нет, мне другое нужно.

— Чего же?

— Хочу я, Вакула, чтобы ты меня на этот раз в Петербург свозил. На себе. Как я тебя возил — так теперь ты меня.

Я даже опешил от такой наглости.

— Да ты сдурел, нечистый? — говорю. — Я тебя понесу?

— А что такого? — говорит. — Двадцать лет назад ты на мне ехал, я терпел. Теперь моя очередь. Справедливо, куме.

Я было хотел его прогнать, да вспомнил про Остапа. Сын мой ходил чернее ночи, не ел, не пил. Любил он эту Одарку — так же, как я когда-то любил Оксану.

— Ладно, — говорю. — Понесу тебя. Только платье чтобы было!

— Будет, куме, будет, — обрадовался чёрт. — Нынче ночью и полетим.

И вот, как стемнело, вышел я за село, а там уже он ждёт — сидит на камне, хвостом машет.

— Ну, куме, садись на закорки, — говорю.

Он взобрался — лёгкий оказался, как пушинка. Только вонючий — серой от него несло, аж глаза ело.

— А как же мы полетим? — спрашиваю. — Я ведь летать не умею.

— А ты шепни заклинание, — говорит чёрт и шепчет мне на ухо какие-то слова. Я их повторил — и чую: ноги от земли отрываются!

Полетели. Сперва низко, над самыми крышами Диканьки, потом всё выше да выше. Месяц светил вовсю, звёзды мигали. Холодно было — зима же! — но чёрт на спине грел, как печка.

— Влево бери, куме, — командует. — Теперь прямо. А теперь ныряй!

И мы нырнули — прямо в какую-то трубу. Я думал — сейчас расшибусь, но нет: пролетели насквозь и очутились в огромной зале, вся в золоте и зеркалах.

— Это и есть дворец царский, — шепчет чёрт. — Тихо, куме, нас никто не должен видеть.

Мы крались по залам — один краше другого. Везде картины, статуи, ковры. Я таких чудес и не видывал, хотя двадцать лет назад тоже здесь бывал.

Наконец пришли в какую-то комнату, где шкафы стояли — огромные, до потолка.

— Тут оно, платье, — говорит чёрт. — Открывай!

Я открыл — а там платьев видимо-невидимо! Какие хочешь — и красные, и синие, и с золотом, и с серебром.

— Какое брать? — спрашиваю.

— А вон то, белое, — показывает чёрт. — Это самое любимое царицыно. Она в нём на балы ходит.

Я взял платье — лёгкое, как облако, а красивое — глаз не отвести. Жемчугом расшито, кружевами отделано.

— А теперь — бежим! — шипит чёрт.

Вылетели мы из дворца — и назад, в Диканьку. К утру уже были дома.

— Ну, куме, — говорит чёрт, слезая с моей спины, — расчёт полный. Теперь мы квиты.

И пропал — как не бывало.

Поутру отнёс я платье Остапу. Он его Одарке понёс — и что же? Отказала она ему!

— Не хочу, — говорит, — замуж за кузнецова сына. Я за панича пойду.

Остап вернулся — и опять чернее тучи. А я думаю: вот она, Чубова порода! Одарка — вылитая Оксана в молодости. Такая же капризная.

Но на другой день приходит Одарка сама — вся в слезах.

— Остап, — говорит, — прости меня, дуру! Выйду за тебя, хоть без платья, хоть босая!

Оказывается, тот панич, за которого она идти хотела, её обманул — деньги у её матери занял и сбежал.

Так и поженились мои Остап с Одаркой. Живут душа в душу, детишки уже народились.

А платье царицыно я спрятал в сундук. Лежит там до сих пор. Иногда Оксана его достаёт, гладит — и улыбается. Может, вспоминает те черевички, что я ей когда-то принёс.

А чёрт больше не являлся. Видать, и вправду мы с ним расквитались. Но иногда, в рождественскую ночь, когда за окном метёт и месяц прячется за тучи, мне кажется — стучит кто-то в окно кузницы. Тихо так, вкрадчиво.

Я не открываю. Хватит с меня полётов.

А платье — лежит. Ждёт своего часа.

Сии записки были обнаружены под алтарём старой деревянной церкви в селе В., что в Малороссии, при разборке оной церкви за ветхостью в году 1842-м. Писаны они рукою неверною, и последние страницы так залиты чем-то тёмным, что разобрать их едва возможно. Приписка на полях гласит: «Сие оставляю, ежели кто найдёт, дабы знали правду о том, что было».

Первая ночь.

Стою посреди церкви, и свечи горят вкруг гроба тем странным светом, какой бывает только в местах, куда заглядывает нечистый. Она лежит там, ведьма проклятая, и лицо её бело, как мел, а губы — красны, словно кровью намазаны.

Я, Хома Брут, философ Киевской бурсы, и я не боюсь. Так говорю себе. Но руки дрожат, и молитва путается на языке, и мнится мне, что из всех углов тёмных глядят на меня глаза — много глаз, бесчисленно.

Она поднялась. Господи, она поднялась из гроба, как живая, и пошла ко мне, и глаза её открыты, хотя мертва, — и в глазах этих такая злоба, такая ненависть, что душа моя заледенела.

Но круг меловой крепок, и она не может переступить. Ходит вкруг, ходит, скрежещет зубами, и ногти её скребут по невидимой стене. И я читаю, читаю молитвы, хотя голос мой слаб и прерывист.

К рассвету она упала в гроб, и всё стихло.

Я жив. Первая ночь позади.

Вторая ночь.

День провёл в тумане каком-то. Пил горелку, но она не брала. Люди сотника смотрят на меня со страхом и жалостью — знают, видно, что ждёт меня, да сказать боятся.

Старый козак, Явтух именем, отвёл меня в сторону и шепнул:

— Беги, философ. Ночью беги, пока не поздно. Третья ночь — она позовёт его.

— Кого? — спросил я, хотя сердце уже знало ответ.

— Вия, — выдохнул старик и перекрестился.

Я не побежал. Не потому, что храбр — потому, что ноги не несут. Что-то держит меня здесь, в этом проклятом селе, будто невидимая цепь приковала.

Вторая ночь была хуже первой. Она не только ходила вкруг меня — она летала. Да, летала в своём гробу, будто в колыбели, и гроб кружился под самым куполом церкви, и сыпалась сверху древняя пыль, и пауки падали мне на голову.

А потом она запела. Голос её был страшен — не человечий голос, а будто сама земля стонала из глубин своих.

И в стены церкви стали стучать. Я слышал — снаружи собирались они. Нечистая сила, вся нечисть малороссийская слеталась на её зов. Стук, скрежет, вой — и сквозь щели в ставнях я видел их тени, уродливые, невозможные.

Но они не могли войти. Ещё не могли.

Третья ночь. (Записано днём, рука еле держит перо.)

Сегодня последняя ночь. Я знаю, что умру. Пишу это, чтобы хоть кто-нибудь узнал правду.

Она приходила ко мне сегодня днём. Не в церкви — в моей каморке. Я не спал, только задремал на минуту — и вот она стоит у двери, молодая и красивая, какой была, верно, до того, как душу продала.

— Хома, — говорит, — зачем ты убил меня?

Я хотел сказать, что не убивал, что она сама, верхом на мне летая, расшиблась о землю — но язык прилип к гортани.

— Я тебя любила, — говорит она. — По-своему любила. А ты — поленом по голове.

И засмеялась — смехом таким, от которого сердце моё едва не остановилось.

— Нынче ночью ты увидишь его. Вия. И он увидит тебя.

И пропала.

Сижу теперь и думаю о жизни своей никчемной. Кто я был? Философ бурсацкий, пьяница, бездельник. Ничего путного не сделал, ничего по себе не оставлю. Разве что эти записки.

А ведь мог бы... Ах, о чём теперь жалеть.

Ночь скоро.

(Здесь почерк становится неразборчивым, но далее следует:)

Они вошли. Все. Вся нечисть, какая есть на белом свете. Церковь полна ими — мохнатыми, крылатыми, ползучими, в шерсти и чешуе, с рогами и хвостами. И все они ищут меня, но не видят — круг держит.

— Приведите Вия! — кричит она. — Приведите Вия!

И они ведут его. Я слышу шаги — тяжёлые, медленные, будто сама земля идёт. И дверь отворяется...

Он весь в чёрной земле. Приземистый, косолапый, будто из корней древесных сплетённый. Весь обвит корнями, и они шевелятся, как живые. А веки его опущены до самой земли, длинные, жилистые, страшные.

— Подымите мне веки! — говорит он голосом, от которого стены церкви дрожат.

Не смотри, говорю себе. Не смотри. Но как не смотреть, когда всё существо твоё охвачено ужасом, когда любопытство и страх сплелись в один узел и тянут, тянут твой взгляд...

Подымают ему веки.

Я вижу его глаза.

Я...

(Здесь записи обрываются. Далее следует приписка другим почерком:)

Философа Хому Брута нашли поутру мёртвым посреди церкви. Волосы его были белы как снег, хотя накануне были русы. Лицо искажено таким ужасом, какого не видели прежде люди.

Панночку же в гробу её не нашли — гроб был пуст.

Церковь ту заколотили и никто более в неё не входил, пока не порешили снести за ветхостью.

А записки сии передаю учёным людям, пусть сами разумеют, что было и чего не было.

Писано козаком Явтухом, который грамоте разумеет, в году 1842-м.

(Ещё ниже, уже третьим почерком:)

Говорят, что по ночам у того места, где стояла церковь, видят иногда тень молодой женщины. И будто бы ищет она кого-то, всё ищет и не может найти.

А в безлунные ночи слышится там тяжёлая поступь — будто идёт кто-то огромный, приземистый, и корни шевелятся у него на теле, как змеи.

И горе тому, кто взглянет в его глаза.

Аминь.

Прошёл ровно год с того удивительного дня, когда нос коллежского асессора Ковалёва вернулся на своё законное место. Ковалёв, казалось бы, должен был успокоиться, но не тут-то было. Каждое утро он просыпался в холодном поту и первым делом ощупывал своё лицо — на месте ли?

Нос был на месте. Но Ковалёв уже не мог жить как прежде.

— Послушай, — говорил он носу, стоя перед зеркалом, — мы ведь должны объясниться. Где ты был? Почему ушёл? И главное — не уйдёшь ли снова?

Нос молчал. Он, конечно, не мог говорить — это был самый обыкновенный нос, с порами и небольшой краснотой на кончике от вчерашнего портвейна. Но Ковалёву казалось, что в молчании этом есть что-то подозрительное.

— Ты ведь был статским советником, — не унимался Ковалёв. — Статским! А я всего лишь коллежский асессор. Значит, ты считаешь себя выше меня? Значит, ты только терпишь меня, пока не подвернётся что-нибудь получше?

Он так увлёкся этими разговорами, что стал пропускать службу. Начальство недоумевало, знакомые шептались, а штаб-офицерша Подточина, к которой Ковалёв некогда сватался, и вовсе перестала его принимать.

— Совсем тронулся, — говорила она дочери. — С носом своим разговаривает. Хорошо, что я не отдала тебя за такого.

Между тем Ковалёв нанял частного пристава — присматривать за носом ночью, пока он спит. Пристав этот, человек меланхоличный и склонный к философии, просиживал у постели Ковалёва до рассвета и вёл записи.

«Третий час ночи. Нос неподвижен. Признаков отделения не наблюдается».
«Четыре часа. Показалось, что нос дёрнулся. Ложная тревога».
«Пять часов. Нос на месте. Хозяин храпит. Жалованье моё, однако, ничтожно».

Доктор Ковалёва, немец с непроизносимой фамилией, качал головой и выписывал микстуры.

— Это есть ипохондрия, — говорил он. — Нужно развлечений, общества, может быть, путешествие на воды.

Но Ковалёв боялся путешествовать. А вдруг нос сбежит в дороге? А вдруг ему больше понравится в Германии или, того хуже, во Франции?

— Ты хочешь во Францию? — спрашивал он у зеркала. — Признайся честно. Я пойму.

Нос молчал с таким видом, будто и правда подумывал о Париже.

Однажды вечером, когда Ковалёв сидел дома, не смея выйти на улицу, к нему явился странный посетитель. Это был высокий господин в чёрном плаще и цилиндре, надвинутом на глаза.

— Господин Ковалёв? — спросил он.
— Он самый.
— Я представляю интересы вашего носа.

Ковалёв обомлел.

— То есть как — интересы?
— Видите ли, — незнакомец сел без приглашения, — ваш нос обратился ко мне с жалобой. Он утверждает, что вы создаёте ему невыносимые условия существования. Постоянные допросы, слежка, ночные приставы... Это, знаете ли, неприемлемо.
— Но это мой нос! — воскликнул Ковалёв.
— Формально — да. Но у носа тоже есть права. Во всяком случае, после того инцидента.
— Какие права? Какие права могут быть у носа?
— На достоинство, — холодно ответил незнакомец. — На свободу. На самоопределение.
— На самоопределение?!
— Именно. Ваш нос требует автономии. Он готов оставаться на вашем лице, но при условии, что вы прекратите эти унизительные процедуры.

Ковалёв схватился за голову.

— Но я же просто хочу убедиться, что он не уйдёт снова!
— Вот именно этого он и не может выносить. Ваше недоверие его оскорбляет.

Незнакомец встал и направился к двери.

— Подумайте над моими словами, господин Ковалёв. У вас есть неделя. После чего мой клиент оставляет за собой право принять меры.
— Какие меры?! — закричал Ковалёв, но незнакомец уже исчез, будто его и не было.

Ковалёв бросился к зеркалу. Нос был на месте, но теперь он показался Ковалёву каким-то... самодовольным?

— Ты нанял адвоката?! — вскричал Ковалёв. — Ты судиться со мной собрался?!

Нос молчал с видом оскорблённого достоинства.

Неделю Ковалёв не спал, не ел, метался по комнате. На седьмой день он упал перед зеркалом на колени.

— Прости меня, — прошептал он. — Я был глуп. Я больше не буду за тобой следить. Живи как хочешь. Только не уходи.

И — о чудо! — Ковалёву показалось, что нос слегка дрогнул. Не то чтобы кивнул, но как-то... смягчился.

С того дня Ковалёв успокоился. Он перестал разговаривать с носом, уволил пристава, выбросил микстуры. Он даже женился — на дочери того самого штаб-офицера Подточиной, которая, узнав, что Ковалёв излечился от своего странного недуга, переменила своё мнение.

А нос? Нос остался на месте. И больше никогда не пытался сбежать.

Хотя иногда, по утрам, Ковалёву всё-таки казалось, что нос смотрит на него с лёгким превосходством. Но он предпочитал этого не замечать.

Матре-дата. 86-го мартобря.

Они думают, я затих. Они думают — смирился. Дали мне халат, серый, в пятнах — пятна похожи на Испанию, если смотреть боком, — и решили, что я теперь тихий. Доктор приходит по вторникам; нет, по средам; впрочем, тут нету ни вторников, ни сред, тут — одно сплошное число.

Но я-то знаю. Я знаю то, чего они не знают. Письма от Меджи снова приходят. Не по почте — по воздуху. Буквы летят — маленькие, как мошки — и складываются на стене прямо над моей кроватью. Санитар Прохор стирает их тряпкой, но я успеваю прочесть. Меджи пишет: «Фердинанд, берегись казначея. Он украл луну».

Казначей. Его зовут — нет, не скажу. Имя его опасно произносить вслух, от него трескаются стены. Маленькие трещины, как на фарфоровой чашке. Я видел, как одна трещина поползла по стене от угла к окну, когда Прохор сказал это имя. Прохор не заметил. Прохоры вообще ничего не замечают.

Сегодня был обед. Щи. В щах плавал лавровый лист, и на нём — мелким почерком — новое послание. Я выловил его ложкой. Буквы расплылись, но главное я разобрал: Софи вышла замуж.

Вышла замуж.

Ну и пусть.

Впрочем, нет, не пусть. Это невозможно. Она не могла. За камер-юнкера? За этого — как его — с бакенбардами? У него бакенбарды, как у таракана усы, я это ещё тогда заметил, в департаменте, когда он проходил мимо и пах одеколоном. От настоящего короля Испании не пахнет одеколоном. От него пахнет — порохом и апельсинами. Я читал.

Нет, не читал. Я это знаю. Откуда — не помню. Может, Меджи написала. Может, Фидель. У Фиделя, впрочем, дурной почерк — лапой, что ли, пишет. Собаки вообще небрежны в каллиграфии. Это их главный недостаток.

87-го мартобря.

Ночью случилось вот что. Луна — та самая, украденная казначеем — вдруг появилась в окне. Не целая. Кусок. Огрызок, если честно, — как будто кто-то надкусил её и бросил. Я подошёл к окну. Решётка мешала, но я просунул руку между прутьями и — почти дотронулся. Холодная. Луна холодная, как дверная ручка зимой.

Мне вспомнилось — зачем, не знаю, — как я чинил перья для директора. Перья были гусиные, и я их чинил хорошо. Это была моя работа. Очинить перо — это вам не доклад написать; тут нужна рука твёрдая, нож острый и понимание — куда птица летела, когда перо потеряла. На юг — мягче. На север — жёстче. Я это чувствовал пальцами.

Директор этого не знал. Директор думал, что перья одинаковые.

Люди вообще думают, что вещи одинаковые. Что дни одинаковые. Что стены — просто стены, а не послания, написанные трещинами. Они ходят, едят щи, спят — и не видят. Я им не завидую. Или завидую. Нет, не завидую.

Завидую.

88-го мартобря. Или нет. Может, 43-го. Числа путаются, наползают друг на друга, как тараканы в углу. Я их считаю, но они разбегаются.

Сегодня Прохор сказал мне: «Ну что, Аксентий Иванович, полегчало?» Аксентий Иванович. Надо же. Он всё ещё думает, что я — Аксентий Иванович. Я не стал его поправлять. Какой смысл? Он всё равно не поклонится. Прохор — добрый малый, но — совершеннейший осёл. Ему объясни, что перед ним испанский король, — он кивнёт и скажет: «Ну-ну, ваше величество, кушайте кашу».

Кашу, впрочем, я ем. Каша — единственное, что тут не врёт. Она — горячая, с маслом. Масло растекается жёлтым пятном, и в этом пятне я иногда вижу очертания Мадрида. Улицы, площади, фонтаны. Один раз увидел быка. Бык стоял посреди масляного пятна и смотрел на меня. Укоризненно. Как будто я в чём-то перед ним виноват.

Может, и виноват. Короли всегда в чём-нибудь виноваты.

89-го мартобря.

Софи. Софи, Софи, Софи.

Я повторяю это имя, и оно становится бессмысленным, как любое слово, если его повторить сорок раз. Со-фи. Два слога, четыре буквы — и целая жизнь, которая прошла мимо, как карета по Невскому, — только брызги из-под колёс. Грязные брызги. Петербургская грязь — особенная; она не просто грязь, она — судьба.

Меджи молчит. Уже три дня — ни буквы на стене, ни строчки в щах. Может, её поймали. Собак легко поймать; они доверчивы.

Я тоже так думал. Давно. До департамента, до Софи, до — до всего.

Прохор принёс новый халат. Этот — без пятен. Чистый, серый, скучный, как среда. Я надел его и стал невидимым. Не в том смысле, что исчез — нет; в том смысле, что стал точно таким же, как стена. Серый человек у серой стены.

А ведь я — король.

Я — король, и у меня украли луну, и Софи вышла замуж за бакенбарды, и Меджи пропала, и числа разбежались, как тараканы, и единственное, что осталось настоящим, — каша с маслом по утрам.

Матушка. Матушка, пожалей своего бедного дитятку.

...Капля упала на бумагу. Может, это мартобрь плачет; у месяцев тоже есть слёзы, только мы не видим. Даже я — король — мало что вижу. Только трещины на стенах, буквы в щах, огрызок луны в окне — и больше ничего.

Впрочем, этого достаточно.

Этого — на целую жизнь.

90-го мартобря. Вечер. Или утро — свет одинаковый, мутный, словно кто-то повесил на небо грязную тряпку вместо солнца.

Сегодня я решил написать указ. Королевский указ о том, чтобы вернуть луну на место и отпустить Меджи. Написал на стене — пальцем, по штукатурке. Буквы получились большие, корявые, как у пьяного. Прохор увидел и вздохнул. Тяжело так вздохнул, по-лошадиному. Принёс тряпку. Стёр.

Но указ уже издан. Его нельзя стереть тряпкой — он ушёл в воздух, в трещины, в саму ткань мартобря. У людей время — река. У меня — лужа. Стоит на месте и отражает небо, которого нет.

Остап умер. Андрий убит рукой отца. Тарас — привязан к дереву, горит. Пламя жрало сухое дерево, лизало сапоги, тянулось к лицу. И Бульба кричал казакам про чёлны — чтобы уходили, чтоб не оглядывались. Голос рвался сквозь дым, как полковая труба.

Но что было потом — потом, когда ветер разнёс пепел по Днепру, когда ляхи отъехали, а степь снова стала степью? Вот что рассказывают старые казаки в Запорожье, хотя никто толком не ведает, правда ли то или байка.

***

Дым стоял над тем местом три дня. Не потому что горело — давно прогорело, — а так, держался, как память. Степняки обходили это место стороной: лошади не шли, фыркали, мотали мордами. Пастух Грицко, гнавший отару к днепровским камышам, клялся потом у костра, что видел в дыму фигуру. Стоит, говорил, как стоял, руки по бокам, шаровары те самые — красные. Грицко был брехун, конечно. Но отару он увёл за три версты.

Чёлны казаки нашли. Не сразу — два дня блуждали по камышам, путаясь в протоках, проклиная комаров и друг друга. Товкач вёл; он был ранен в плечо, левая рука висела как чужая, но голова работала — единственная, пожалуй, голова на весь отряд, которая ещё работала. Остальные были — как ночью бывает: вроде не спишь, а ничего толком не понимаешь.

Товкач сел на корму первого чёлна и сказал:

— Гребите.

И они гребли.

Днепр принял их равнодушно. Великая река — ей всё равно: казак ли плывёт, лях, бревно ли, мертвец — она несёт. Течение было сильное, весеннее, мутная вода тащила ветки, какие-то тряпки, дохлую козу. Молодой казак Петро — тот самый, что в бою под Дубенно зарубил двоих и визжал от восторга, — сидел теперь на дне чёлна, обхватив колени, и молчал. Лицо у него было белое. Даже не белое — серое. Как зола.

— Петро, — сказал Товкач. — Петро, черпай воду, зальёт.

Петро не шевельнулся.

— Петро!

Тишина. Только вёсла скрипят.

Товарищ рядом толкнул Петра в бок. Тот посмотрел — глаза пустые, как два колодца. Потом взял черпак. Стал черпать. Механически, без мысли. Вода за борт, вода за борт, вода за борт.

Товарищ отвернулся. Он знал, что с Петром. Все знали. Петро держал факел, когда Тарас... Ну. Когда.

Об этом не говорили. Даже имени атамана — того имени, что гремело по всей Малороссии, от которого ляхи крестились, а жиды прятали добро, — даже имени не произносили. Просто — «он». «Когда он сказал уходить». «Когда он крикнул про чёлны». Будто имя стало таким тяжёлым, что язык не поднимал.

***

В Запорожскую Сечь они пришли через неделю. Или через восемь дней — Товкач сбился со счёта к четвёртому; впрочем, счёт в степи — дело ненадёжное. Солнце встало, солнце село. Ещё раз. И ещё.

Сечь приняла их так, как Сечь принимает всех: шумом, бранью, горилкой. Кошевой атаман Кирдяга — рыхлый, сонный, вечно потеющий — вышел встретить и даже не спросил, сколько полегло. Он умел считать по лицам: вон сколько пришло, а уходило втрое больше. Арифметика.

— Ну что, — сказал Кирдяга. Не вопрос, не утверждение. Просто звук.

— Что, — ответил Товкач.

Этим разговор исчерпался. Кирдяга потоптался, махнул рукой, ушёл. Товкач сел на землю прямо у ворот — ноги не держали — и просидел так до темноты. К нему подходили, он не отвечал. Принесли еду — не тронул. Горилку — выпил. Потом ещё. И ещё.

К полуночи Товкач заговорил. Никто не просил, никто не спрашивал — сам. Голос у него был сиплый, будто горло набито песком.

— Он стоял, — сказал Товкач. — Привязанный. Огонь уже по пояс. А он — нам. Про чёлны.

Молчание. Кто-то подкинул щепу в костёр.

— Он кричал: «Слышите ли вы это, товарищи?» И мы слышали. Слышали, дьявол нас раздери. Слышали и бежали.

— Не бежали, — подал голос казак из темноты. — Уходили. По приказу.

Товкач посмотрел в ту сторону, где голос. Долго смотрел.

— Какая, к чёрту, разница.

И замолчал. До утра.

***

А наутро — и вот тут начинается то, чему верить или не верить — каждый решает сам, — наутро к воротам Сечи подъехал человек.

Верхом. Конь — паршивый, степной, мохнатый, из тех, что не падают только потому, что забыли как. Всадник — ещё хуже: оборванный, тощий, борода свалялась в ком, глаза красные. Пах от него — ну, описывать запах казацкого скитальца дело неблагодарное; скажем, что лошади у ворот отворачивались.

Он спешился. Вошёл. Огляделся тем особенным взглядом, каким человек оглядывает место, которое помнит другим.

— Кто таков? — спросил привратник.

Человек облизнул потрескавшиеся губы.

— Мне Товкача. Позови.

Товкач пришёл. Увидел. Остановился.

— Ты, — сказал Товкач. И голос у него был какой-то стеклянный. Как у ребёнка, который увидел то, чего быть не может.

— Я.

— Ты же...

— Не я.

Оборванец сел прямо в пыль. Из рукава выпал нож.

— Кто ты? — спросил Товкач, хотя уже знал. Узнал по шраму на левом виске — шраму, который Тарас Бульба получил под Дубенно и про который рассказывал: «Мелочь. Сабля соскользнула».

Но ведь Тарас сгорел. Ведь сгорел?

— Развязали, — сказал оборванец. — Янычар один. Перед самым... перед. Развязал и в реку столкнул. Не знаю зачем.

Товкач молчал.

— Тараса нет, — оборванец поднял руку. — Сгорел Тарас. Для всех — сгорел.

— Тогда ты кто?

Оборванец посмотрел на степь за воротами — бескрайнюю, выцветшую, равнодушную ко всему на свете.

— Никто, — сказал он. — Просто старик. Дай воды.

Товкач дал. Старик пил жадно, вода текла по бороде, по тому месту на груди, где раньше висел крест на кожаном ремешке. Креста не было.

— Крест?

— Отдал. Тому янычару. Больше нечего было.

Товкач увидел глаза. Те самые. Горячие, с непотраченной яростью на донышке.

— Остап, — сказал Товкач осторожно.

Глаза потухли.

— Остапа нет. Андрия нет. Жена, может, жива — а может, нет. Не поеду узнавать. Потому что Тарас сгорел. А к жене кому ехать? Никому.

Логика была безумная. Товкач сел рядом. В пыль. Два старых казака сидели в пыли у ворот, и степной ветер трепал их волосы.

— Горилки? — предложил Товкач.

— Горилки, — согласился старик.

И это, говорят, было последнее, что слышали о них люди. Впрочем, врут, наверное. Всегда врут.