Вий: Записки Хомы Брута (Найденные в старой церкви)
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Вий» автора Николай Васильевич Гоголь. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Так навеки и застыл он, не вставая с земли. Философ Хома Брут мёртв лежал на полу, а нечистая сила, не попав в двери, застряла в окнах и дверях и только крик петуха заставил её метнуться прочь. Когда вошедшие двинулись к Хоме, тот был уже мёртв, с искривлённым в последнем ужасе лицом. Волосы его были седы.
Продолжение
Сии записки были обнаружены под алтарём старой деревянной церкви в селе В., что в Малороссии, при разборке оной церкви за ветхостью в году 1842-м. Писаны они рукою неверною, и последние страницы так залиты чем-то тёмным, что разобрать их едва возможно. Приписка на полях гласит: «Сие оставляю, ежели кто найдёт, дабы знали правду о том, что было».
Первая ночь.
Стою посреди церкви, и свечи горят вкруг гроба тем странным светом, какой бывает только в местах, куда заглядывает нечистый. Она лежит там, ведьма проклятая, и лицо её бело, как мел, а губы — красны, словно кровью намазаны.
Я, Хома Брут, философ Киевской бурсы, и я не боюсь. Так говорю себе. Но руки дрожат, и молитва путается на языке, и мнится мне, что из всех углов тёмных глядят на меня глаза — много глаз, бесчисленно.
Она поднялась. Господи, она поднялась из гроба, как живая, и пошла ко мне, и глаза её открыты, хотя мертва, — и в глазах этих такая злоба, такая ненависть, что душа моя заледенела.
Но круг меловой крепок, и она не может переступить. Ходит вкруг, ходит, скрежещет зубами, и ногти её скребут по невидимой стене. И я читаю, читаю молитвы, хотя голос мой слаб и прерывист.
К рассвету она упала в гроб, и всё стихло.
Я жив. Первая ночь позади.
Вторая ночь.
День провёл в тумане каком-то. Пил горелку, но она не брала. Люди сотника смотрят на меня со страхом и жалостью — знают, видно, что ждёт меня, да сказать боятся.
Старый козак, Явтух именем, отвёл меня в сторону и шепнул:
— Беги, философ. Ночью беги, пока не поздно. Третья ночь — она позовёт его.
— Кого? — спросил я, хотя сердце уже знало ответ.
— Вия, — выдохнул старик и перекрестился.
Я не побежал. Не потому, что храбр — потому, что ноги не несут. Что-то держит меня здесь, в этом проклятом селе, будто невидимая цепь приковала.
Вторая ночь была хуже первой. Она не только ходила вкруг меня — она летала. Да, летала в своём гробу, будто в колыбели, и гроб кружился под самым куполом церкви, и сыпалась сверху древняя пыль, и пауки падали мне на голову.
А потом она запела. Голос её был страшен — не человечий голос, а будто сама земля стонала из глубин своих.
И в стены церкви стали стучать. Я слышал — снаружи собирались они. Нечистая сила, вся нечисть малороссийская слеталась на её зов. Стук, скрежет, вой — и сквозь щели в ставнях я видел их тени, уродливые, невозможные.
Но они не могли войти. Ещё не могли.
Третья ночь. (Записано днём, рука еле держит перо.)
Сегодня последняя ночь. Я знаю, что умру. Пишу это, чтобы хоть кто-нибудь узнал правду.
Она приходила ко мне сегодня днём. Не в церкви — в моей каморке. Я не спал, только задремал на минуту — и вот она стоит у двери, молодая и красивая, какой была, верно, до того, как душу продала.
— Хома, — говорит, — зачем ты убил меня?
Я хотел сказать, что не убивал, что она сама, верхом на мне летая, расшиблась о землю — но язык прилип к гортани.
— Я тебя любила, — говорит она. — По-своему любила. А ты — поленом по голове.
И засмеялась — смехом таким, от которого сердце моё едва не остановилось.
— Нынче ночью ты увидишь его. Вия. И он увидит тебя.
И пропала.
Сижу теперь и думаю о жизни своей никчемной. Кто я был? Философ бурсацкий, пьяница, бездельник. Ничего путного не сделал, ничего по себе не оставлю. Разве что эти записки.
А ведь мог бы... Ах, о чём теперь жалеть.
Ночь скоро.
(Здесь почерк становится неразборчивым, но далее следует:)
Они вошли. Все. Вся нечисть, какая есть на белом свете. Церковь полна ими — мохнатыми, крылатыми, ползучими, в шерсти и чешуе, с рогами и хвостами. И все они ищут меня, но не видят — круг держит.
— Приведите Вия! — кричит она. — Приведите Вия!
И они ведут его. Я слышу шаги — тяжёлые, медленные, будто сама земля идёт. И дверь отворяется...
Он весь в чёрной земле. Приземистый, косолапый, будто из корней древесных сплетённый. Весь обвит корнями, и они шевелятся, как живые. А веки его опущены до самой земли, длинные, жилистые, страшные.
— Подымите мне веки! — говорит он голосом, от которого стены церкви дрожат.
Не смотри, говорю себе. Не смотри. Но как не смотреть, когда всё существо твоё охвачено ужасом, когда любопытство и страх сплелись в один узел и тянут, тянут твой взгляд...
Подымают ему веки.
Я вижу его глаза.
Я...
(Здесь записи обрываются. Далее следует приписка другим почерком:)
Философа Хому Брута нашли поутру мёртвым посреди церкви. Волосы его были белы как снег, хотя накануне были русы. Лицо искажено таким ужасом, какого не видели прежде люди.
Панночку же в гробу её не нашли — гроб был пуст.
Церковь ту заколотили и никто более в неё не входил, пока не порешили снести за ветхостью.
А записки сии передаю учёным людям, пусть сами разумеют, что было и чего не было.
Писано козаком Явтухом, который грамоте разумеет, в году 1842-м.
(Ещё ниже, уже третьим почерком:)
Говорят, что по ночам у того места, где стояла церковь, видят иногда тень молодой женщины. И будто бы ищет она кого-то, всё ищет и не может найти.
А в безлунные ночи слышится там тяжёлая поступь — будто идёт кто-то огромный, приземистый, и корни шевелятся у него на теле, как змеи.
И горе тому, кто взглянет в его глаза.
Аминь.
Загрузка комментариев...