Лента контента

Прошло, пожалуй, лет шесть, а может, семь — никто в Сент-Питерсберге не умеет считать так точно, как умеют, скажем, в Нью-Йорке, и слава Богу. В один прекрасный июньский день, когда Миссисипи лежала такая ленивая и блестящая, словно кто-то вылил на нее ведро жидкого солнца, по главной улице нашего городка шел человек.

Человек этот был в новых сапогах. Сапоги скрипели. И не просто скрипели — они скрипели с достоинством, как скрипят сапоги человека, который твердо решил кем-то стать, и не позже четверга.

Это был Том Сойер.

Извольте: Том Сойер, двадцати лет с небольшим, в жилете кофейного цвета, с цепочкой от часов через все пузо (часов в кармане, впрочем, не было — цепочка была одолжена у Бена Роджерса до субботы под честное слово), с самой серьезной физиономией, какую он только сумел соорудить за всю свою предыдущую жизнь.

Том Сойер шел выдвигаться в мэры.

Гек Финн плелся за ним шагах в трех, угрюмо жуя соломинку и время от времени сплевывая в пыль с таким мрачным звуком, с каким обыкновенно плюет человек, которого ведут вешать.

— Том, — сказал он наконец. — Том, я тебе в последний раз говорю: пусти меня обратно.

— Не пущу.

— Том, ну какой из меня помощник кандидата?

— Лучший в округе.

— Я в башмаках хожу третий день. У меня правая нога думает, что ее посадили в тюрьму, а левая — что ее повесили.

— Привыкнут, — сказал Том не оборачиваясь. — Башмаки — это, Гек, как образование. Сначала жмут, а потом — раз, и ты в Конгрессе.

— Я не хочу в Конгресс.

— Тебя никто и не спрашивает, хочешь ли ты в Конгресс. Ты, Гек, должен сначала захотеть в Конгресс, а потом я тебя спрошу.

Гек на это плюнул так выразительно, что соломинка вылетела изо рта вместе со слюной, и оба пошли дальше молча.

Дело было вот в чем.

Неделю назад в городе скончался мистер Доббинс — нет, не учитель Доббинс, тот скончался еще раньше и при обстоятельствах, о которых неудобно вспоминать в приличном обществе, — а другой Доббинс, мэр, старый, обстоятельный, с бакенбардами, как у моржа. Скончался он легко, во сне, и оставил после себя три долговых расписки, черного кота по кличке Адмирал и вакантное кресло первого лица в городе. На кресло немедленно нашлись три охотника: судья Тэтчер (по родству), аптекарь Робинсон (по убеждению, что лекарства должны подорожать) и мистер Финнеган, державший новую лесопилку (по причине того, что у него была лесопилка, а у других — нет).

Том, узнав об этом из газеты «Сент-Питерсбергский вестник», сложил газету вчетверо, сунул в карман и сказал тете Полли:

— Тетя, я иду в мэры.

Тетя Полли уронила половник.

— Том Сойер, — сказала она тем особенным голосом, которым говорила всегда перед тем, как взяться за тапочку, — Том Сойер, ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Понимаю, тетя. Я иду в мэры. Город нуждается в свежем человеке.

— Город нуждается в порке свежего человека, — сказала тетя Полли. — Особенно — этого свежего человека.

Но Тому уже стукнуло двадцать, и тапочка, увы, была более не указом. Он поклонился, забрал у Сида завтрак (Сид как раз отворачивался к окну, и завтрак сам собой переехал к Тому) и отправился искать Гека.

Гек спал на сеновале у вдовы Дуглас. Том растолкал его.

— Гек, — сказал он торжественно, — мне нужен помощник. Я плачу пятьдесят центов в неделю и обещаю свободу от мытья ушей.

— Свободу — это хорошо, — отвечал Гек, не открывая глаз. — А чего делать?

— Стоять рядом со мной и согласно кивать.

— Это я могу, — сказал Гек. И снова заснул.

И вот теперь они шли по главной улице — Том впереди, в новых сапогах, и Гек сзади, с физиономией человека, понявшего, что он продешевил.

У здания городского совета уже собралась небольшая толпа. Народ в Сент-Питерсберге, надо отдать ему должное, всегда собирается заранее: на пожар — до пожара, на похороны — до похорон, а на выборы — за неделю. Судья Тэтчер стоял на крыльце и говорил речь. Речь была про устои. Устои, по словам судьи, шатались. Не сильно, но шатались. И только он, судья Тэтчер, знает, какой именно гвоздь и в какое именно место надо вколотить.

Том дослушал. Потом снял шляпу — он специально шел в шляпе, чтобы было что снять, — поднялся на крыльцо и сказал:

— Господа.

Толпа повернулась.

— Господа, — сказал Том еще раз, потому что в первый раз получилось тихо. — Уважаемый судья говорит про устои. Это правильно. Устои — вещь хорошая. Но я вам, господа, скажу простую вещь: устои без мальчишек — это просто доски.

Толпа задумалась.

— Кто, — продолжал Том, входя во вкус, — белил забор тетушки Полли в позапрошлом году?

— Ты белил! — крикнул кто-то.

— А кто, — Том ткнул пальцем, — кто на самом деле белил?

Толпа загудела. Каждый второй вспомнил, как именно он сам белил тот забор. Каждый первый вспомнил, что у него до сих пор где-то лежит та самая щепка, что он на этом заборе оставил.

— Вот, — сказал Том торжественно. — Город построен мальчишками. А кем управляется — стариками. Это, господа, надо поправить. Я предлагаю себя.

Гек сзади согласно кивнул. Так согласно, что у него с головы свалилась шляпа.

Тут из толпы вышла Бекки Тэтчер.

Она выросла за эти годы и стала такая, что Том на секунду забыл, зачем он сюда пришел. Она стояла, прищурившись на солнце, и держала в руках свернутый веер. И сказала она негромко, но так, что услышали все:

— Том Сойер. А ты женишься на мне, если станешь мэром?

В толпе ахнули.

Том открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Сапоги его перестали скрипеть с достоинством и начали скрипеть как-то неуверенно, будто и они тоже не знали ответа.

— Бекки, — сказал он. — Бекки, это, понимаешь… это политический вопрос.

— Прекрасно, — сказала Бекки. — Тогда я голосую за судью Тэтчера.

И ушла.

Гек сзади ахнул, поднял шляпу и сказал:

— Том, ты, кажется, только что проиграл выборы.

Том долго смотрел Бекки вслед. Потом снова надел шляпу. Сошел с крыльца. Подошел к Геку.

— Гек, — сказал он. — А поехали обратно на остров Джексона.

— Сейчас? — спросил Гек.

— Сейчас.

— А сапоги?

— Сапоги, — сказал Том задумчиво, — сапоги мы продадим Бену Роджерсу. Вместе с цепочкой. А на вырученное купим лески.

И они пошли — Том впереди, Гек сзади, — по пыльной улице, мимо толпы, мимо судьи, мимо крыльца, мимо всей этой республиканской суеты, к реке. Сапоги Том снял уже на углу. И с каждым шагом ступал все легче. И к тому моменту, когда они дошли до пристани, у Тома Сойера на лице было выражение человека, который чудом избежал чего-то очень страшного.

Какого именно — он и сам еще не знал.

Но очень страшного. Это точно.

12 января 1926 года. Восемь месяцев минуло, а я все пишу. Зачем — не знаю. Филипп Филиппович сжег свою тетрадь еще в августе, в день, когда у нас вторично пропала Зина (нашлась, впрочем, к вечеру: ходила к подруге, забыла предупредить). Я свою — не сжигаю. Кладу под матрас. Глупо, по-стариковски, по-гимназистски.

Пес смотрит. Шарик — снова Шарик — лежит у печки и смотрит. И в глазах у него ничего. Совершенно ничего. Старый, добрый, мутно-карий, собачий взгляд. Иногда мне кажется, что это милосерднее всех милосердий, которые я знаю.

Но это иногда.

А бывает — чаще, чем хотелось бы — пес вдруг поднимет голову, посмотрит на дверь и заворчит. Не на звук. Просто так. И тогда я ловлю себя на том, что у меня под ребрами что-то дергается, как рыба на крючке.

Филипп Филиппович вчера за ужином сказал странное. Он отрезал кусок осетрины, поднес к губам, не донес, опустил вилку и произнес:

— Иван Арнольдович, а ведь он нас помнит.

Я сделал вид, что не понял.

— Кто, простите?

— Не делайте идиотского лица. У вас оно вам не идет.

Я молчал. Профессор тоже долго молчал, потом сказал еще тише:

— Иногда мне кажется, что он лежит и думает. По-настоящему думает. И ничего не говорит. Потому что знает, чем кончилось в прошлый раз.

— Филипп Филиппович, — сказал я как можно мягче, — это профессиональная мнительность. Мозг приведен в первоначальное состояние. Гистология однозначна. Поведение — собачье, безусловное.

— Гистология, — повторил он, словно пробуя слово на зуб. — Безусловное.

И замолчал. И больше за ужином мы не разговаривали.

Ночь.

Я не сплю.

Я не могу спать, и не могу написать, отчего именно не могу. Скажу так: позавчера, проходя через кабинет в начале третьего ночи (вставал за каплями), я увидел странное. Шарик стоял у книжной полки. Стоял на задних лапах. Передними упирался в полку. Я замер в дверях, и он замер тоже, и так мы простояли — не знаю сколько. Минуту. Или три. Или сорок секунд — кто считал. Потом он медленно опустился на четыре лапы и пошел к печке. Так, как ходят псы: переваливаясь, виляя задом, без всякой задней мысли. Лег. Закрыл глаза.

Я подошел к полке. Посмотрел, что там стоит. Стояли там — слева направо — Брокгауз, Брокгауз, Брокгауз, потом два тома Энгельса (те самые, помилуй Господи), и далее — Краткий курс анатомии собаки, давно уже не открывавшийся.

Я вернулся к себе. Не записал тогда — побоялся. Записываю сейчас. И тут же зачеркиваю. И тут же восстанавливаю зачеркнутое, потому что зачем тогда вообще писать.

13 января.

Днем — никаких странностей. Совершенно обыкновенный пес. Филипп Филиппович принимал больных, я ему ассистировал по поводу одной дамы с щитовидкой, операция прошла блестяще, дама благодарила со слезами, и все было как раньше. И обед был как раньше, и Дарья Петровна подавала, как раньше, и Зина смеялась в коридоре, как раньше.

И все было — раньше.

А вечером пришел Швондер.

Он пришел по новому совершенно делу, по жилищному, не имеющему к нашим бывшим обстоятельствам никакого касательства; он стал, надо признать, аккуратнее, тише и говорил вполголоса, без того прежнего напора. И в кабинет к Филиппу Филипповичу он вошел, как входят в комнату к тяжелобольному, — на цыпочках, держа кепку обеими руками.

И вот тут случилось.

Шарик, лежавший у камина и до того момента не обращавший на гостя никакого внимания, вдруг встал. Не зарычал. Не залаял. Встал. И — медленно, очень медленно, как идут к чему-то заранее известному, — подошел к Швондеру. Сел перед ним. И посмотрел ему в лицо снизу вверх. Долгим, спокойным, осмысленным взглядом.

Швондер побелел. Я видел это собственными глазами: побелел сначала у висков, потом по щекам пошла такая известковая бледность, какая бывает у людей в обмороке. Кепку он выронил. Поднимать не стал. Сказал — хрипло, не своим голосом:

— Я… я зайду в другой раз.

И ушел. И на лестнице, я слышал, бежал, прыгая через ступеньку, как мальчишка.

Филипп Филиппович стоял посреди кабинета. Молча. Потом сказал — и сказал так тихо, что я едва расслышал:

— Иван Арнольдович. Принесите мне, пожалуйста, спирту. И сядьте. И ничего не говорите. Просто посидите со мной.

Я принес. Сел. Молчал.

Шарик вернулся к печке. Лег. Закрыл глаза. И через минуту захрапел — тем самым теплым, грудным, ровным собачьим храпом, который я знал так хорошо.

Филипп Филиппович смотрел на него очень долго. Потом перевел взгляд на меня и сказал:

— Иван Арнольдович. Запомните одну вещь. Если со мной что-нибудь случится — если завтра, через год, через двадцать лет, — вы возьмете этого пса и увезете его. Куда — не знаю. В деревню. К черту на рога. Только не оставляйте в этом доме. И не оставляйте в этом городе. Обещаете?

Я обещал.

Я записываю это слово в слово. Слово в слово. Потому что чувствую: однажды эта запись понадобится. Не мне. Кому-то после меня.

А Шарик храпит у печки.

И снег идет за окном — спокойный, обильный, какой-то очень московский снег.

И все хорошо.

И ничего не хорошо.

В мае 1705 года, когда я считал уже свои земные дела оконченными и почти не выходил со двора иначе как до церкви и обратно, в мое окно постучал мальчишка-посыльный и сунул мне пакет, перевязанный просмоленной бечевкой. Пакет шел из Гулля. Я узнал почерк прежде, чем прочел подпись, — да и не нужно было читать: так пишут только моряки, у которых перо привыкло качаться вместе с палубой.

Я сел. Сел тяжело, ибо колени мои уже не те, что были, когда я лазил по скалам своего острова с веревкой через плечо. Распечатал. И долго смотрел в первую строку, не понимая ее.

«Господин Крузо, — было написано, — остров Ваш более не Ваш».

Каков, однако, оборот речи у этого человека. Я перечитал. Потом перечитал еще раз. А затем встал, прошелся до окна, постоял у него, глядя, как соседская кошка с обстоятельностью купца обходит лужу, и вернулся к столу.

Вот что писал мне капитан Ричардс, которого я не знал и в глаза не видел. Он сообщал, что некий португальский корвет, искавший пресной воды и сбившийся с курса, пристал к берегам того самого острова, где я провел двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней моей жизни. Что испанцы, которых я некогда оставил там обживаться, частью перемерли, частью одичали, частью — и это удивило меня более всего — построили подобие селения с беленой часовней и кладбищем в шесть могил. Что земля моя, моя пещера, мой загон для коз и мое поле, на котором я первый раз в жизни вырастил ячмень собственными руками, — все это теперь принадлежит, по-видимому, испанской короне, ибо португальский капитан, не желая ссориться, плюнул и ушел. И что некий молодой человек по имени Хосе, сын того самого старшего испанца, что был у меня вроде наместника, просит передать мне поклон и спрашивает: жив ли я и не угодно ли мне будет вернуться?

Вот так, в одной строке: не угодно ли мне будет вернуться.

Я сложил письмо. Развернул. Сложил снова.

Жене я не сказал ни слова в тот вечер. И на другой день. И через неделю. Она, впрочем, что-то почувствовала, ибо женщины в таких вещах прозорливее любых астрономов, и за ужином спросила меня — а спросила тем особенным голосом, каким спрашивают, не ожидая правды:

— Робин, у тебя что-то на сердце?

— Подагра, — отвечал я.

— Подагра не делает человека таким молчаливым, — сказала она и больше не спрашивала.

По ночам же я думал. И думал я вот о чем. Двадцать восемь лет я молил Господа, чтобы Он вывел меня с этого проклятого, как я тогда полагал, клочка земли. И вот теперь, сидя в добром английском доме, при камине, при супруге и при трех детях, я ловил себя на том, что считаю в уме козлят, которые должны были родиться у моих коз, если только те живы; что вспоминаю, в каком углу пещеры я закопал второй мешок с порохом, переложив его сухой соломой; что мысленно обхожу свою ограду и проверяю, не покосился ли где кол.

Господи прости.

Человек, верно, устроен так, что родину свою он находит не там, где родился, а там, где страдал. Я родился в Йорке; страдал — на острове. И сердце мое, дряхлое, упрямое, нелепое сердце мое тянулось теперь не к Йорку.

Пятница умер за два года до того письма. Умер тихо, по-христиански, не успев даже как следует поболеть, — просто однажды утром не проснулся, и я нашел его сидящим на лавке, прислонясь к стене, с тем спокойным выражением, какое бывает у людей, узнавших что-то прежде нас. Я плакал по нему, как, верно, не плакал и по родному отцу, — да простится мне это. И в те ночи, перечитывая письмо из Гулля, я часто думал: вот был бы жив Пятница — он бы первый сказал мне: «Хозяин, идем». И я пошел бы. Без оглядки.

Но Пятницы не было.

В начале июля я все же сказал жене. Сказал коротко, без подходов и красивостей, ибо красивости в нашем возрасте уже неприличны. Она выслушала. Помолчала. Потом сказала:

— Поезжай в Гулль. Поговори с этим капитаном Ричардсом. А там поглядим.

Вот и вся была речь. Я обнял ее. Она меня — нет; она только положила мне ладонь на затылок, как кладут больному ребенку.

В Гулль я выехал на следующей неделе. Дорога показалась мне втрое длиннее, чем была когда-то, лошади — втрое медленнее, а трактирные постели — втрое жестче. Капитан Ричардс оказался человеком сухим, с лицом цвета пенькового каната, и говорил он так, словно каждое слово стоило ему денег. Он подтвердил все, что писал. Прибавил, что снаряжает в декабре корабль на Барбадос и далее, и что если у меня есть охота добраться до моего острова — а до него от Барбадоса рукой подать, при хорошем ветре, — то он возьмет меня без платы, из одного уважения к моей известной истории.

Я поблагодарил. Сказал, что подумаю. Возвращался домой я уже зная, что поеду.

Человеку под семьдесят затевать такое плавание — безумие, и я отдавал себе в том отчет. Но безумие мое было не от тщеславия, не от жажды наживы (Бог свидетель, я в деньгах не нуждался) и даже не от скуки. Оно было от иного. Я хотел увидеть своими глазами, как живут на моем острове чужие люди. Хотел постоять у того места, где впервые увидал на песке отпечаток босой ноги, который перевернул всю мою жизнь. Хотел положить камень на могилу моего попугая, если только кто-нибудь ее отыщет. И — да, признаюсь — хотел умереть там. Если Бог попустит.

Жена, когда я вернулся, ничего не спросила. Только в воскресенье, после службы, сказала мне на крыльце церкви:

— Робин, ты только обещай одно.

— Что?

— Что не возьмешь с собой большой сундук. Маленького хватит. Большой — это уже навсегда.

Я обещал. И, кажется, в первый раз за тридцать с лишним лет нашей супружеской жизни солгал ей в глаза — спокойно, без дрожи в голосе, как старый матрос лжет таможеннику.

Ибо большой сундук я уже заказал. У плотника на углу. С двойным дном — для пороха, для пуль и для маленькой Библии в черном переплете, той самой, что лежала у меня под подушкой все двадцать восемь лет и два месяца моего одиночества.

Минул год — без малого, если считать строго от того майского утра, когда у крыльца постоялого двора «Карета и кони» толпа добивала лопатами и палками невидимое тело Гриффина, и оно постепенно делалось видимым: сперва кисти, потом ступни, потом, словно фотография, проявляющаяся в ванночке у нерадивого химика, все прочее. Год — срок невеликий. И, однако, в Бэрдоке за этот год успело произойти ровно столько событий, сколько обыкновенно происходит там за десятилетие; то есть, по совести говоря, не успело произойти почти ничего.

Доктор Кемп, прежде человек тучный, румяный и легко смеявшийся, заметно похудел. Он не сделался отшельником — нет, упаси Бог, такие крайности были не в его натуре, — но прежняя его привычка распахивать окно настежь после ужина, любуясь видом на бухту, исчезла. Окна он теперь запирал.

И задергивал шторы.

И даже — что окончательно убедило кухарку, миссис Холл (нет, не ту миссис Холл, разумеется, — а ее дальнюю родственницу со стороны мужа), — стал на ночь подпирать кочергу к двери. Кочерга всякий раз падала в три часа пополуночи: за нею невозможно было следить, и кошка задевала ее хвостом. Кемп вскакивал. Кемп прислушивался. Кемп шел вниз со свечой.

И всякий раз — никого.

На кухне холодно, в коридоре пусто, в гостиной только ходики тикают как ни в чем не бывало, маятник отмеряет полтораста ударов в минуту, а в кресле — ничего. Кресло пустое. Кемп подходил к нему. Кемп клал ладонь на сиденье — и убеждался, что оно холодное. Холодное, понимаете? Это было важно. Теплое сиденье в пустом кресле — вот единственное, чего он боялся.

Днем он смеялся над собой.

Днем — конечно. Днем в маленьком приморском городке Бэрдок все разумно: газеты, чай, пациенты с ревматизмом и гастритом, лавочник Питерс, торгующий гнилыми яблоками с честным лицом, бакалея, почта, церковный колокол. Ничего невидимого. Все видимое до последнего пуговичного отлива на жилете пономаря. Днем Кемп говорил себе: «Ты, братец, превращаешься в нервическую старую деву». И смеялся — но смех получался какой-то жидкий, отделимый от лица, как мокрая этикетка от бутылки.

А вечером.

А вечером все начиналось.

Вечером Кемп садился к столу, и ему обязательно — обязательно, понимаете, — нужно было пересчитать предметы на этом столе. Лампа. Книга. Очки. Часы. Пресс-папье. Перо. Чернильница (хотя в чернильницу он давно не макал — писал он теперь редко и больше карандашом, не любя глядеть, как высыхает то, что только что было влажным). Пять, шесть, семь. Если все семь — можно работать. Если пресс-папье сдвинуто на дюйм — Кемп начинал нервничать.

— Глупости, — говорил он вслух. — Сам сдвинул и забыл.

И продолжал говорить вслух все чаще. Странная привычка. Полковник Эдай, заходивший к нему иногда, заметил это и однажды деликатно намекнул:

— Кемп, дружище, вы становитесь похожи на старого моего дядюшку. Тот тоже разговаривал сам с собой. Кончил, правда, лечебницей в Хокстоне.

— Я не сам с собой, — ответил Кемп, не подумав.

Эдай посмотрел на него внимательно. Потом перевел взгляд на пустое кресло. Потом — обратно. И не сказал ничего. Был он, этот Эдай, человек тактичный — насколько вообще бывают тактичны бывшие военные, привыкшие командовать криком.

В октябре пришло письмо. Из Лондона. Без обратного адреса.

Кемп смотрел на конверт минут пять, прежде чем вскрыть. Почерк казался незнакомым — но беспокойство шло не от почерка. Беспокойство шло оттого, что конверт был как-то слишком чист. Так чисто конверты в Англии не доходят. Они мнутся, пачкаются, штемпелюются вкривь и вкось. А этот — будто бы только что из-под пресса. Только сейчас, у самого его крыльца.

Внутри лежал один-единственный лист бумаги. Без подписи. Без даты.

«Дорогой коллега, — было написано аккуратным, чуть-чуть наклонным почерком, который Кемп, к ужасу своему, узнал тотчас же, — я с глубоким интересом следил за Вашими успехами в области физиологической оптики. Полагаю, нам есть о чем поговорить. Зайду на этой неделе. Не утруждайте себя ужином — я давно привык обходиться. — Г.»

Г.

Кемп положил лист на стол. Аккуратно. Очень аккуратно — будто тот мог взорваться. Потом снял очки, протер их и снова надел. Перечитал. Буква «Г», нелепая, черная, дрожала перед его зрачком, как муха на стекле.

— Это шутка, — сказал он вслух. — Это чья-то идиотская шутка. Кто-то из лондонских.

Никто не ответил.

Да и кто бы мог ответить. В комнате никого не было — он же только что осмотрел все углы.

Кемп подошел к окну. Отдернул штору — впервые за месяц. За окном висел вечер: серый, сырой, с тем особенным английским дождем, который не падает, а скорее стоит в воздухе, как пыль, и не намочит, а только сделает несчастным.

На дорожке к крыльцу не было следов.

Это значило одно из двух. Либо никто не приходил. Либо — приходил такой, у кого следов не остается.

Кемп закрыл штору. Медленно. Затем подошел к столу, взял конверт, поднес к лампе и сжег. Бумага горела как-то очень охотно — даже слишком охотно, как будто радовалась.

— Глупости, — сказал он. — Гриффин мертв. Я сам видел тело. Его хоронили на кладбище Святой Маргариты, я был на похоронах. Я бросил горсть земли. Гроб был тяжелый — обыкновенный, английский, дубовый, со свинцовой крышкой. Гриффин мертв.

Но тут он вспомнил одну вещь, о которой за этот год старался не думать.

Он вспомнил, что когда тело Гриффина проявилось на крыльце «Кареты и коней», на нем не было ни записных книг, ни тетрадей. Ни одной. Все три тетради — те самые, в кожаных переплетах, исписанные шифрованными формулами от первой до последней страницы, — за две недели до смерти их видели у Гриффина. А на трупе их не оказалось. И в саду их не нашли. И у бродяги Марвела — тот все-таки божился, что не брал — их тоже не было.

Куда же они делись?

Кемп сел. Долго сидел.

Кочерга у двери, между прочим, в эту ночь не упала. Он не спал и сам это заметил — кочерга стояла как вкопанная, до самого утра. И он почему-то понял, что это страшнее, чем если бы она упала.

Гораздо страшнее.

Прошло семь лет с того дня, как Пьер Безухов, оставив в Петербурге Сперанского с его реформами и Аракчеева с его поселениями, привез семью обратно в Лысые Горы, чтобы провести здесь, как он говорил, «лето, и осень, и, может быть, всю остальную жизнь». Лето растянулось на семь лет. Дети росли. Княжна Марья, которая теперь, кажется, никому уже не казалась некрасивой — даже самой себе, — управляла домом так, как когда-то управлял ее отец: твердо, тихо и с тем особым деревенским толком, который не описывается словами, а просто есть или его нет.

Наташа же — Наташа была беременна в пятый раз и оттого делалась все больше похожа не на ту девочку, что когда-то пела при Денисове, а на свою мать, графиню Ростову, и сама этого не замечала.

В один из ноябрьских дней — таких дней, когда небо опускается на крыши и кажется, будто Бог положил на землю серое, теплое, тяжелое одеяло, чтобы она спала и не мешала, — в Лысые Горы приехал гость.

Гостя никто не ждал.

Он приехал на простой почтовой бричке, без лакея, в шинели не по погоде, и когда вошел в переднюю, по лицу его — обветренному, с глубокими складками у рта — было видно, что человек этот ехал долго и думал еще дольше.

— Барин, — сказал старый Терентий, отворявший дверь, — как доложить?

Гость улыбнулся — устало, чуть смущенно.

— Скажи: Денисов. Василий Дмитриевич.

Терентий поклонился — и, как водится у старых слуг, узнал гостя еще прежде имени; узнал не глазами, а тем особым чутьем, которым старые слуги узнают людей, бывших в этом доме хоть раз. Денисов, конечно. Тот самый. Который пел, и плясал, и плакал, и в усы свой кричал «вг'аги», и которого все так любили, что даже когда он сватался к Наташе, никто на него по-настоящему не сердился, а только жалели — и его, и ее, и себя.

Теперь он стоял старый, лысый, с тяжелыми мешками под глазами. И все-таки это был он — Денисов. Стоило ему сказать первое слово, как все узналось: и картавость, и быстрота, и то особенное, чему названия нет.

Наташа выбежала к нему босиком — то есть не совсем босиком, в каких-то домашних чувяках, — и обняла, и тут же расплакалась, и тут же засмеялась, и тут же повела его в гостиную, говоря на ходу все подряд: и про детей, и про Пьера, который сейчас на охоте, и про то, что ужин будет в семь, и что какая же она дура — стоит и плачет, когда надо приказать, чтобы согрели самовар.

Денисов смотрел на нее и молчал.

Потом сказал:

— А я, гг'афинюшка, гм… ехал и думал — узнаешь ли. И что ты — узнала, это, знаешь… это очень… очень.

И замолчал. Не договорив.

Пьер вернулся к вечеру — продрогший, румяный, с двумя зайцами, которыми он отчего-то очень гордился, хотя оба зайца, по его собственному признанию, были взяты не им, а его егерем. Увидев Денисова, Пьер сначала не понял, кто это, а потом понял — и пошел на него, расставив руки, и обнял неловко, по-медвежьи, и долго не отпускал. Денисов сморкался в платок и говорил что-то про дорогу, про распутицу, про то, что у него подагра — и совсем уж не к месту, ни с того ни с сего, прибавил:

— А я ведь, Безухов, к тебе по делу. Точнее — не по делу. А просто — приехал. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Пьер.

И это было правдой.

За ужином говорили о пустяках. О том, что мужики в этом году плохо убрали овес. О том, что у соседа Ильина родился мальчик, и крестным звали Пьера, а Пьер не поехал, потому что был в Москве, и теперь чувствует себя виноватым. О том, что в Англии открыли какую-то паровую машину, которая будто бы заменяет лошадей; впрочем, Пьер тут же оговорился, что это, может быть, и не совсем так, и что газеты врут, и что лошадей все равно никакая машина не заменит, потому что у машины нет того, что есть у лошади, — а чего именно нет, он, Пьер, объяснить не может, но это есть, и это главное.

Денисов кивал. Иногда улыбался. Один раз — за десертом — вдруг положил ложку и сказал:

— Знаете, гг'аф, что я понял за эти годы? Что человек, если он хоть г'аз в жизни был счастлив — по-настоящему, — то ему этого хватает. На всю остальную. Понимаете? Хватает. Я был счастлив один г'аз. В вашем доме. На святках. Когда вы все ряженые, помните? И Наташа была — вот такая. И Петя — живой. И больше у меня, гг'аф, ничего не было. И не надо. Мне и этого — много.

Наташа отвернулась. Свеча на ее стороне стола замигала, и тени на стене дрогнули.

Пьер положил Денисову руку на плечо.

Ничего не сказал. Что тут скажешь.

Позже, когда Денисова уложили в дальней комнате, и дом затих, и только где-то наверху, у нянек, попискивал маленький Андрюша, требовавший груди, — Пьер и Наташа сидели в кабинете, у догорающего камина. Пьер курил трубку. Наташа вязала; что именно — она и сама не знала, но руки ее требовали движения.

— Пьер, — сказала она тихо.

— М?

— А ты счастлив?

Пьер вынул трубку изо рта. Подумал. Не спеша. Он давно научился — за эти семь лет деревенских — не отвечать на такие вопросы сразу.

— Я, — сказал он наконец, — счастлив тем особенным счастьем, которое и счастьем-то называть совестно. Потому что это не счастье — это какая-то постоянная, тихая… благодарность. Понимаешь? За то, что вот — ты, и дети, и Соня где-то там у себя, и Марья со своим Николаем, и даже Денисов вот приехал. И что мы живы. А ведь могли — не быть.

— Могли, — сказала Наташа.

И они оба, не сговариваясь, подумали об одном и том же. О князе Андрее. О Пете. О старом графе. О тех, кого не было в этой комнате — и кто все-таки, странным образом, в ней был; потому что есть такая особенность у мертвых: чем дальше они от нас по времени, тем ближе они к нам по существу, и тем труднее различить, где кончается память о них и где начинаются они сами.

Камин потрескивал.

Где-то скрипнула половица. Наверху няня запела колыбельную — ту самую, старую, ростовскую: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

Пьер закрыл глаза.

И подумал о том, о чем думал теперь часто и о чем никому не говорил: что жизнь, если ее взять в целом — от первого крика до последнего вздоха, — больше всего похожа на одно длинное возвращение домой. Домой — это не место. Это, может быть, лица. Может быть, голос Наташи, поющей детям. Может быть, ноябрьский вечер в Лысых Горах, когда в гостиной горит камин и в дальней комнате спит старый друг.

А может быть, и не это.

Кто их разберет.

Год минул с того дня, как присяжные суда у Леоны вынесли свой странный приговор — оправдательный для одного и обвинительный для тех, кто слишком долго молчал. Прерия успела трижды зацвести и трижды выгореть, по реке прошли два больших гона скота, а старый асьендадо Пойндекстер был похоронен под кипарисом, в тени которого любил сидеть когда-то его сын.

Луиза не плакала на похоронах. Не потому, что не было слез — а потому, что у нее их больше не было; слезы свои она выплакала годом раньше, в ту страшную ночь, и с тех пор глаза ее сделались сухими и блестящими, как два кусочка слюды.

Касса-дель-Корво стояла пустая. То есть не пустая, конечно, — слуги были, мексиканка-кухарка пекла свои лепешки, негр Плуто чистил конюшню, — но хозяев в ней уже не было. Морис Джеральд — теперь сэр Морис Джеральд, по странной прихоти ирландского нотариуса, разыскавшего наследника в техасской глуши, — увез Луизу в Англию. Письма от них приходили редко. Очень редко. Луиза писала: «Здесь зелено. Слишком зелено, Зеб. Я скучаю по бурой прерии — скажи ей, что я ее помню».

Зеб Стумп, прочитав однажды такое письмо, долго сидел молча, потом сплюнул табачную жвачку в очаг и сказал самому себе:

— Прерия, мисс, не из тех баб, что помнят. Прерия — она кого схоронила, того и забыла. А кого не схоронила — тот сам забудет, дай срок.

И все-таки старик пошел к реке и долго смотрел на тот самый брод, где когда-то в лунную ночь увидел всадника без головы.

История, казалось бы, кончилась. Кончилась — но не вся.

В ту самую осень, когда листья гикори стали цвета ржавого железа, в форт Индж пришел человек. Пеший. Без лошади, что для прерии — все равно что для рыбы без воды. Одет он был в обноски солдатского мундира мексиканской армии, на щеке — багровый рубец, идущий от уха до подбородка. Имени своего человек не назвал. Сказал только, что хочет видеть мистера Зеба Стумпа. По важному, мол, делу.

Зеба нашли в его хижине — он чистил карабин.

— Старый охотник? — спросил пришелец.

— Ну, старый. И что?

— Я знаю, кто убил Генри Пойндекстера.

Зеб не вздрогнул. Зеб никогда не вздрагивал. Он только медленно поднял голову, прищурился — и сказал:

— Мил человек. Кто убил Генри Пойндекстера, мы знаем уже год. Капитан Кассий Колхаун. Он сам сознался. Перед тем как пуля Мориса пробила ему медальон.

— Колхаун стрелял. Но идея — не его.

Тишина повисла такая, что слышно было, как в углу хижины капает вода из бочки.

— Ну, — сказал Зеб медленно. — Садись. Рассказывай. И смотри, парень: если соврешь — я пойму.

Пришелец сел.

Звали его, как выяснилось, Хосе Эрнандес. Был он раньше при банде Эль-Койота — того самого, что наводил ужас на прерию. Эль-Койот, как помнят все, был убит. Колхауном же и убит — чтобы концы в воду. Но Хосе слышал кое-что, чего не должен был слышать. И то, что он слышал, не давало ему спать уже год.

— Сеньор охотник, — говорил мексиканец, глядя в пол. — Колхаун не один это придумал. Был человек… из Нового Орлеана. Юрист. Он писал капитану письма. Я видел эти письма — Эль-Койот мне показывал, смеялся. В письмах было сказано: «Устрани мальчишку, и наследство Пойндекстеров перейдет к тебе, а ты половину — мне».

— Имя, — сказал Зеб коротко.

— Не помню фамилии. Только подпись была: «Ваш кузен Г.».

Зеб долго молчал.

— Кузен, — повторил он. — У Колхауна было много кузенов. Слишком много для одного человека.

— Письма были у Эль-Койота, — сказал Хосе. — А Эль-Койот их закопал. В одном месте. Я знаю где.

— А чего ж ты молчал год?

Мексиканец поднял на него глаза. Глаза были черные, как угли в потухшем костре, и в них стояло то самое, чего Зеб боялся в людях больше пули, — стыд.

— Боялся, сеньор. Боялся, что меня самого повесят. Я ведь — с ним был. С Эль-Койотом. Мне не верят. А вам — поверят. Вы — Зеб Стумп.

Старик усмехнулся — недобро, по-стариковски, одними углами рта.

— Я-то Зеб Стумп. Только мне эта история, мил человек, уже поперек горла стоит. Я ее забыть хотел.

— А мисс Луиза? — тихо спросил Хосе.

Зеб поднял на него глаза.

Долго смотрел.

— Веди, — сказал он.

Они вышли в ту же ночь. Зеб взял свою старую кобылу, мексиканцу дал мула. Луна была — острая, как нож. Дорога заняла два дня. На третий — они приехали в место, которое Хосе называл «у трех камней». И там, под одним из камней, лежал жестяной ящичек, заржавевший от непогоды. В ящичке были письма. Шесть штук.

Зеб развернул одно — фитильком фонаря осветил подпись.

И присвистнул.

— Ах ты ж, — сказал он. — Ах ты ж, господин адвокат…

Имя на письме было знакомое. Очень знакомое. Имя человека, который год назад выступал на суде — и выступал, между прочим, на стороне Мориса Джеральда. Защитником. Тем самым, что произнес блестящую речь о невиновности мустангера.

— Вон оно как, — пробормотал Зеб. — Вон, значит, как у вас в Новом Орлеане-то…

Он посмотрел на Хосе.

— Слушай, парень. Я тебя в форт Индж не поведу. Тебя там повесят. А письма — заберу. И поеду с ними прямиком в Сан-Антонио. Там есть один судья. Старый. Честный. Один из тех, что еще помнят, какого цвета у правды глаза.

Хосе перекрестился.

— Спасибо, сеньор.

— Не спасибо говори, а молись, — буркнул Зеб. — За мисс Луизу молись. Чтобы ей в ее Англии этой — спокойно спалось. Хоть теперь-то.

Он сел на кобылу. Жестяной ящик сунул в седельную сумку. Поправил карабин. И поехал — туда, где над прерией уже начинала разгораться холодная техасская заря.

Ехал и думал.

Думал: всадник без головы — это, пожалуй, еще не самое страшное, что может случиться с человеком в этих краях. Куда страшнее — голова без всадника. Голова, которая сидит в Новом Орлеане, в адвокатской конторе, пьет по утрам шоколад и подписывает контракты, — а из-под пера ее выходят чужие смерти.

Кобыла фыркнула. Зеб похлопал ее по шее.

— Ничего, девочка. Доедем.

Я вышел из вычислительного зала ровно в три минуты девятого утра — и понял, что меня здесь уже ждут. Не люди. Не Кристобаль Хозевич, не Витька, не даже Модест Матвеевич с его вечным «вы у меня попляшете». А именно — ждали. Воздух в коридоре был плотный, как кисель в институтской столовой, и так же подозрительно булькал.

Я остановился. Подумал. Подумал еще раз — на всякий случай, потому что в нашем институте думать один раз чрезвычайно неосмотрительно. За первой мыслью, как правило, прячется вторая, а за второй — счет от Януса Полуэктовича на семнадцать рублей сорок копеек с пометкой «за неосторожное умозаключение».

Коридор был пуст.

То есть — настолько пуст, что это уже было нечто. Обычно по утрам в Отделе Линейного Счастья толпились маги младшего возраста, шуршали бумагами, ругались с самокатящимися перьями. А сейчас — ни души. Только лампа дневного света в дальнем конце моргала как-то нервно, по-человечески, словно ей рассказали политический анекдот и она еще не решила, смеяться или докладывать.

— Сашка! — раздалось из-за двери препараторской. — Сашка, ты, что ли?

Я узнал голос Романа. Слава богу. Когда в НИИЧАВО происходит непонятное — а оно происходит здесь приблизительно с понедельника по понедельник, — лучше всего, чтобы рядом оказался Роман Ойра-Ойра. Он умеет смотреть на необъяснимое таким взглядом, после которого необъяснимое начинает оправдываться и краснеть.

Я толкнул дверь.

Роман сидел на табуретке, обхватив колени, и смотрел в потолок. На потолке ничего особенного не было — обычная штукатурка, обычная паутина, обычное пятно от того раза, когда Витька неудачно вызвал джинна третьего разряда. Но Роман смотрел туда так, будто там показывали продолжение «Семнадцати мгновений весны», причем с неожиданным финалом.

— Сядь, — сказал он, не отрывая глаз от потолка. — Только медленно. И постарайся, чтобы стул был справа от тебя, а не слева.

— Это почему?

— Это потому, — сказал Роман, — что сегодня у нас вторник.

Я сел. Справа. Стул действительно оказался — справа; что само по себе уже было удивительно, потому что я отлично помнил, как минуту назад он стоял слева. Впрочем, в НИИЧАВО стулья ведут себя приблизительно как кошки — они находятся там, где им удобнее, а не там, где удобнее вам.

— И что с того, что вторник? — спросил я как мог небрежно.

— А то, — сказал Роман, — что сегодня по календарю — суббота. Двадцать восьмое декабря. Понедельник у нас был позавчера. А вторника — не было. Понимаешь? Вторника не было. Его вычеркнули.

— Кто вычеркнул?

— Если бы я знал, — Роман наконец-то опустил взгляд и посмотрел на меня. Глаза у него были усталые и веселые одновременно — такие бывают только у людей, которые не спали двое суток подряд и при этом сделали какое-то небольшое, но красивое открытие. — Если бы я знал, Сашка, я бы пошел к этому человеку и пожал ему руку. Потому что я этот вторник давно собирался пропустить. У меня на него были назначены три заседания, лекция в Соловецком филиале и разговор с Камноедовым насчет премии. Все — отменилось. По уважительной причине: дня не существует.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ром, — сказал я наконец. — Ты соображаешь, что говоришь? Если день вычеркнули — значит, и все, что в нем было, тоже…

— Вот именно, — кивнул Роман. — И все, что в нем было. И все, кто в нем родился. И все договоренности. И, между прочим, твое дежурство в ночь с понедельника на вторник — его как бы и не случилось. Поздравляю: ты сегодня официально выспавшийся человек.

Я автоматически потрогал щеку. Щека была колючая — суток на двое. То есть, выходит, не выспался. То есть выходит — вторник все-таки был, просто его… как бы и не было.

Это меня и доконало.

— Слушай, — сказал я, — а Янус Полуэктович в курсе?

Роман хмыкнул:
— У-Янус — в курсе. У-Янус, понятное дело, в курсе еще со среды — то есть с завтра. А А-Янус — тот узнает сегодня к обеду. Сейчас он ходит по третьему этажу и ищет среду, чтобы ее отменить тоже. Из принципа.

Я представил себе Януса Полуэктовича Невструева, ходящего по третьему этажу и ищущего среду. Это было настолько правдоподобно, что я даже не улыбнулся. В нашем заведении самые невероятные картины всегда оказываются документально точными — и наоборот.

За окном повалил снег.

Не такой снег, какой бывает в декабре в Соловце — крупный, неторопливый, как старушка, идущая за хлебом. А мелкий, злой, с косым ветром — мартовский, что ли? Я подошел к окну. На термометре за стеклом было плюс четыре. На календаре в углу — двадцать восьмое декабря. На моих часах — половина девятого утра. На часах Романа — без четверти три. На башенных часах НИИЧАВО, которые видны были из окна, — двенадцать ровно, и кукушка как раз готовилась вылететь, но передумала и спряталась обратно.

— Время, — сказал я.

— Угу, — отозвался Роман. — Поплыло. Со вчерашнего вечера. Сначала тихонько, как ручеек. Потом — как речка. Сейчас, я думаю, — как Волга в районе Жигулей. Если к обеду не примем меры — будет, как Ниагарский водопад. И мы все туда — кубарем.

— Где Витька?

— Витька в подвале. С Эдиком. Они там вторые сутки колдуют над контрамотом — кажется, считают, что вся беда от него. Будто бы кто-то ночью в субботу запустил его задом наперед, и теперь время идет не туда, куда нужно, а туда, куда удобно.

Я помолчал. За окном снег уже превратился в дождь, а дождь — обратно в снег, и так раза три, без всякой системы.

— Ром, — сказал я, — а почему мы тогда сидим? Надо же что-то делать.

Роман посмотрел на меня очень серьезно.

— Сашка, — сказал он, — мы и делаем. Мы сидим и думаем. Это, между прочим, самое сложное и самое нужное, что вообще можно делать в нашем институте. Особенно когда у тебя за спиной нет ни одной публикации, а впереди — заседание ученого совета. Сидеть и думать. Понял?

Я понял.

Я сел поудобнее, насколько это вообще возможно на препараторской табуретке, и стал думать. Мысли в голове ходили медленно, лениво, как сонные карпы в институтском пруду. Я думал о том, что в субботу было совершенно ясное небо и Стелла обещала, что вечером покажет мне новый фокус с временнЫми петлями — безобидный, говорила она, такой, для смеха, — и что я тогда отшутился и сказал: «Стеллочка, шутить со временем — это все равно что шутить с дворником: сегодня смешно, а завтра тебя нет в списках на квартиру».

И тут меня — кольнуло.

Под ребром. Слева. Так, что я даже привстал.

— Ром, — сказал я очень тихо. — А Стелла на работе?

Роман медленно повернул ко мне голову. По выражению его лица я понял, что сейчас он ответит что-нибудь такое, после чего мне очень захочется не существовать совсем — наравне с пропавшим вторником.

— Стеллы, — сказал он, — в списках сотрудников нет. Со вчерашнего дня. То есть — с того, которого не было. Я уже проверял. Дважды.

Я встал. Табуретка под мной немедленно переместилась влево — обиженно, видимо. Я ее не заметил.

— Куда ты? — спросил Роман.

— В подвал, — сказал я. — К Витьке. К контрамоту. Если кто-то решил пошутить со временем — у меня будет к нему пара слов. Совсем коротких. По дороге придумаю.

Роман встал тоже. Потянулся — длинно, с хрустом, как кот, проспавший на батарее всю войну.

— Пошли, — сказал он. — Только знаешь что, Сашка… ты особенно-то не воюй с тем, кто это сделал. Очень может быть, что это ты сам — в среду. Или в четверг. Время сейчас такое — мутное.

Мы вышли в коридор.

Коридор был все так же пуст, и лампа все так же подмаргивала. Но теперь в дальнем конце, у лестницы вниз, кто-то стоял. Невысокий, в сером халате, со спины — похожий на меня. Очень похожий. Подозрительно похожий.

Он обернулся.

Это был я.

Только чуть постарше. И с очень виноватым лицом.

— Привет, Сашка, — сказал он. — Слушай, ты только не сердись, ладно? Я все объясню. Это, в общем, была не моя идея. Это все кот.

Где-то наверху, на чердаке, мяукнул Василий — длинно, протяжно и с интонацией глубокого профессионального удовлетворения.

Понедельник, по всему выходило, в этот раз начинался не в субботу, а в какой-то совсем уже неприличный день недели. И заканчиваться, судя по всему, не собирался вовсе.

**Из дневника Джонатана Харкера, эсквайра. Эксетер, 14 октября 1900 года.**

Семь лет минуло с тех пор, как мы покинули перевал в Карпатах, и наш Куинси уже считает себя достаточно большим, чтобы носить деревянную саблю и звать собаку именем, которое я не решаюсь повторять. Семь лет — а я все еще просыпаюсь от того, что в комнате будто бы кто-то стоит. Не рядом. У окна.

Мина говорит — это нервы. Она права, конечно. Она почти всегда права. И все-таки прошлой ночью, поднявшись за стаканом воды, я нашел на подоконнике сухой лист — длинный, темный, незнакомой формы. Такие не растут в Эксетере. Такие вообще, кажется, нигде не растут — кроме одного места, о котором мы поклялись не говорить.

Я сжег его в камине. Запах был странный — будто паленая шерсть. Будто что-то живое.

*

Доктор Сьюард прибыл в среду, против обыкновения — без предупреждения. Он постарел. Не так, как стареют от лет, а как стареют от мыслей: виски сделались белыми точно по линии, словно их кто-то выкрасил, а руки — руки, помню, всегда были у него ровные, врачебные — теперь подрагивают, когда он подносит ко рту трубку. Я заметил это и сделал вид, что не заметил.

— Джонатан, — сказал он, едва мы остались одни в кабинете, — вы получали в последнее время... странные письма?

— Странные — это какие?

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривая, нехорошая.

— Без подписи. Без обратного адреса. С маркой, которой нет в каталогах.

Я молчал. За окном играл во дворе Куинси; деревянная сабля стучала по забору с тем равномерным, тупым звуком, который у детей означает счастье, а у взрослых — что угодно еще.

— Я получил такое в августе, — продолжал Сьюард. — И еще одно — на прошлой неделе. Текст — два слова. По-латыни. *Memento creditum*.

— Помни о долге, — машинально перевел я.

— Помни — о долге, — повторил он, разделяя слова. — Я думал сперва — шутка. Студенты. Я ведь читаю в Лондоне по вторникам, у меня там, видите ли, целая аудитория молодых остроумцев. Но потом я навел справки. Никакой шутки. Бумага — старая. Не подделанная под старую — настоящая. И письмо... ну, письмо я предпочел бы не описывать.

Я налил ему чаю. Руки у меня — я отметил это с тем холодным любопытством, с каким иногда наблюдаешь за самим собой, словно со стороны, — руки у меня не дрожали. И это испугало меня сильнее всего остального. Будто я давно уже был готов.

*

Мы решили не говорить Мине.

Это было ошибкой. Она поняла раньше, чем мы успели договориться о версии — поняла, едва вошла в кабинет с подносом, поглядела на Сьюарда, потом на меня, и поставила поднос на стол так осторожно, как если бы он был из бумаги.

— Опять, — сказала она. Не спросила — сказала.

Сьюард опустил глаза. Я тоже.

— Когда вы собирались мне сказать? — спросила Мина. Тихо. Без укоризны. Хуже всякой укоризны.

— Мы не знаем еще, есть ли о чем говорить, — начал я, и сам услышал, как фальшиво это прозвучало. Как ученическая ложь. Как наскоро сшитая заплатка на пробитой лодке.

Она положила руку на тот рубец у себя на виске, который семь лет был почти невидим — выцвел, истончился, превратился в едва заметную складочку. Положила — и тут же отдернула, словно обожглась.

— Он горячий, — сказала она. — Со вчерашнего дня.

*

Тишина в комнате сделалась — не знаю, как иначе сказать — звучной. Будто кто-то набрал воздуха перед тем, как заговорить, и все еще не выдыхает.

Я подошел к ней. Дотронулся. Шрам был — не горячий, нет. Это слово неточное. Он был *теплый*. Теплый, как кожа другого человека под твоей ладонью. Как чужая щека.

— Послушайте, — сказал я, и голос у меня вышел не мой. — Послушайте оба. Мы видели его прах. Мы видели, как он рассыпался. Куинси Моррис всадил ему нож в сердце. Ван Хелсинг отсек ему голову. Мы видели это собственными глазами.

— Видели, — кивнул Сьюард.

— И что же теперь?

Он допил чай. Долго смотрел в пустую чашку, словно надеясь что-то там вычитать. Потом поднял на меня глаза — и я впервые за все семь лет увидел в них то самое выражение, которое раньше видел только у пациентов его лечебницы: спокойную, обстоятельную, аккуратно сложенную безнадежность.

— А что, если, — медленно сказал он, — мы убили *одного из них*?

*

Не спалось.

Я вышел в сад около двух часов. Луна была полная — пошлая, литературная, ровно такая, какая полагается в подобных случаях; я даже усмехнулся про себя. Усмешка вышла короткая.

Собака сидела у крыльца и не двигалась. Не зарычала, не подошла — сидела и смотрела куда-то в глубь сада, между яблонями, туда, где у нас сложены садовые камни. Я проследил за ее взглядом и ничего не увидел. То есть — почти ничего. Что-то вроде колебания воздуха над камнями, как бывает летом над раскаленной дорогой. Только сейчас не лето, и дорога не раскалена, и вообще — это сад, а не дорога, и в саду в два часа ночи такого не бывает.

Я постоял. Подождал.

Колебание — если оно было — растаяло. Собака моргнула, потянулась, подошла ко мне и ткнулась мордой в ладонь, как ни в чем не бывало. От нее пахло псиной и сырой травой. Простой, надежный, ясный запах. Я погладил ее и заплакал — впервые, кажется, лет за двадцать. Тихо, по-стариковски, без всякого облегчения.

В доме, наверху, горело окно нашей спальни. Мина не спала тоже. Мина теперь редко спит.

*

**Приписка, сделанная другой рукой — почерком г-жи Харкер.**

Нашла этот лист в кармане его сюртука, когда относила сюртук к чистке. Он не знает, что я его читала. И не узнает.

Я напишу профессору сегодня же. Он стар, но он стар именно той старостью, которая нам сейчас нужна: помнящей. Я попрошу его приехать. Я попрошу его привезти — то, что он привозил тогда. Все, до последнего предмета. И еще я попрошу — пусть Господь простит мне эту просьбу — пусть он подумает о том, что мы могли упустить.

Куинси сегодня утром, играя у пруда, сказал мне странную фразу. Он сказал: «Мама, а тот господин — он наш родственник?» Я спросила — какой господин. Он ответил: «Который стоял ночью у моей кровати и смотрел. Он улыбается совсем как папа, только зубы другие».

Я улыбнулась ему. Я погладила его по голове. Я сказала: «Это сон, мой милый, это всего лишь сон».

А потом ушла в кладовую и стояла там, в темноте, пока не перестали дрожать руки.

Не перестали.

Прошел, как сказал бы добрый Ричард Львиное Сердце, ровно один полный оборот английского светила вокруг подлунного мира — то есть, попросту, минул год — с тех событий, кои некоторые писаки уже успели изложить на бумаге, перевирая по обыкновению имена, даты и количество выпитого эля.

И что же сэр Уилфред Айвенго? О, сэр Уилфред Айвенго был — несчастлив. Да, несчастлив. И вот по какой причине: он был знаменит.

Читатель, незнакомый с тяготами рыцарской славы, может подумать, что слава — вещь приятная. Вздор. Слава — это когда вы садитесь обедать, а под окнами стоят семеро менестрелей и поют о вас балладу. Причем — заметьте — все семеро поют разные баллады, разной длины, в разных размерах, и ни одна из них не соответствует действительности. В одной вы убиваете двенадцать сарацин одним ударом. В другой — шестнадцать, но уже на коне в яблоках. В третьей — вы вообще женитесь на дочери султана, чего, как известно леди Ровене, не было и быть не могло.

Леди Ровена, кстати, относилась к балладам по-разному.

К тем, где ее муж совершал подвиги, — благосклонно.

К тем, где он женился на дочерях султанов, — менее благосклонно.

А к одной — это была баллада некоего бродячего саксонца из Линкольншира, в коей сэр Уилфред спасал из плена сразу трех дам: одну еврейку, одну сарацинку и одну норманнку, — она относилась так, что упомянутый бродячий саксонец, едва пропев первый куплет под окнами замка Ротервуд, был с замечательной быстротой выпровожен слугами за ворота, причем без гонорара, а напротив — с легким сотрясением гордости и более тяжелым сотрясением седалища.

— Уилфред, — говорила леди Ровена за завтраком, разламывая хлеб с тем особенным изяществом, с каким это делают только женщины, выросшие на чистых саксонских преданиях, — мне сегодня снова снилась эта… Ребекка.

— Какая Ребекка? — отзывался сэр Уилфред, делая вид, что чрезвычайно занят костью каплуна.

— Та самая, Уилфред. Та, к которой вы относились с таким… благородством.

Слово "благородством" леди Ровена произносила так, как иной произнес бы "мышьяком".

— Дорогая, — отвечал рыцарь, — она давно в Гранаде. Или в Кордове. Или, может быть, в Сарагосе — точно я, право, не знаю; но во всяком случае не ближе Пиренеев, что, согласитесь, весьма далеко даже для самого расторопного сновидения.

— Сновидения, Уилфред, — отрезала леди Ровена, — ездят без подорожных.

На это сэр Уилфред не нашел ответа и принялся с удвоенным усердием доедать каплуна.

Между тем замок Ротервуд, доставшийся ему по милости тестя — старого Седрика Сакса, окончательно примирившегося с норманнскими порядками после того, как был возведен в звание главного лесничего королевских охот, — замок этот, говорю я, постепенно превращался в место, более напоминающее ярмарку, чем родовое гнездо.

Каждое утро к воротам подходил кто-нибудь. То менестрель — мы о них уже сказали. То юный оруженосец из Йоркшира, желавший "учиться рыцарству у самого сэра Уилфреда". То — что хуже всего — какой-нибудь нормандский кузен короля, проездом из Лондона в Йорк, желавший "засвидетельствовать почтение герою турнира в Эшби".

Однажды, осенью, явился даже Брайан де Буагильбер.

Да-да. Тот самый.

Читатель спросит: как же так, ведь он, говорят летописи, погиб? На что я отвечу читателю: летописи говорят многое, и далеко не все, что они говорят, происходило в действительности; летописец же, как известно, существо в высшей степени зависимое от ужина, и если ужин был обилен — герой умирает героически, если же скуден — герой умирает кое-как, а иногда и вовсе остается жив.

Короче говоря, Буагильбер не умер.

Он стоял у подъемного моста, опираясь на палку, и был похож на самого себя прежнего ровно настолько, насколько обглоданная кость похожа на пасхального гуся.

— Айвенго, — сказал он хрипло, — я пришел не драться. Я пришел просить.

— Просить о чем? — спросил рыцарь, не торопясь опускать мост.

— О месте. О тихом месте, где не ездят паломники, не поют менестрели и где можно дожить остаток дней, не слушая, как тебя называют злодеем.

Сэр Уилфред задумался.

Затем он сказал:

— Подойдите ближе, сэр Брайан. У меня есть для вас предложение. В трех лигах отсюда находится мое родовое поместье. Там семь работников, одна мельница и пруд. Я отдаю вам это поместье на десять лет.

— На каких условиях? — недоверчиво спросил Буагильбер.

— На одном-единственном, — отвечал Айвенго. — Принимать у себя всех паломников, всех менестрелей и всех нормандских кузенов короля, кои направляются ко мне. И уверять каждого из них, что я — отбыл в Крестовый поход и вернусь не ранее, чем через семь лет.

Буагильбер смотрел на него долго. Очень долго. И вдруг — что было совсем уж непохоже на грозного храмовника — расхохотался; и хохотал так, что палка под ним подгибалась, и слуги выглядывали из-за угла, не понимая, что происходит.

— Айвенго, — сказал он наконец, утирая рукавом глаза. — Вы первый… кто понял, что слава хуже плена. Я согласен. Я буду вашим управляющим в делах славы. И, клянусь Гробом Господним, я справлюсь с этим лучше, чем со всеми моими прежними обязанностями.

Так был заключен этот странный, едва ли не самый странный из договоров средневековой Англии; и так сэр Уилфред Айвенго получил, наконец, то, чего тщетно добивался весь год, — относительный покой.

Леди Ровена, узнав о сделке, поморщилась — но, поразмыслив, одобрила ее. Ибо женщина практическая всегда предпочитает живого, скучающего мужа — мертвому и прославленному.

Что же до Ребекки — то о ней я, пожалуй, расскажу в следующей главе. Если, конечно, леди Ровена позволит.

Прошло одиннадцать лет с того дня, как умолкли последние сирены и Лондон, еще дымящийся, еще не верящий, стал учиться жить без неба над головой — ибо небо после марсиан перестало быть просто небом.

Я записываю это не из тщеславия и не ради истории. Я записываю это потому, что сегодня в шесть часов утра, выйдя на крыльцо, я снова увидел над холмами Хорселла зеленый отблеск. Слабый. Едва различимый. Может быть, это был отсвет восходящего солнца на цинковых крышах. Может быть.

Но я знаю этот цвет.

Жена моя, узнав, что я снова взялся за перо, посмотрела на меня тем своим особым взглядом, который выработался у нее за годы нашей совместной жизни и означает: "Опять. Ну что ж, опять". Она не сказала ничего. Она просто поставила передо мной хлеб и масло, и ушла кормить кур, и я слышал, как она во дворе говорила с курами тем спокойным, чуть насмешливым голосом, каким говорят с детьми, не желая их пугать.

Люди в Уокинге переменились. Не сразу, не в первый год — а постепенно, как меняется человек после долгой болезни: походка остается прежней, голос прежний, но в глазах появляется что-то, чего раньше не было. Поглядите на старого Бэгшоу, торговца железом — он, кажется, тот же; а попробуйте уронить рядом с ним ведро. Он подпрыгнет, как заяц.

Мы все теперь немного зайцы.

В научных кругах продолжают спорить о причинах поражения марсиан. Большинство, разумеется, держится того объяснения, которое я когда-то осмелился предложить первым, — о земных бактериях, к коим наши гости оказались беззащитны. Это удобная теория. Она льстит нам — выходит, что нас спасла невидимая, но добрая природа Земли, и значит, в случае нового вторжения мы снова окажемся под ее защитой.

Я в это уже не верю.

Да, бактерии сделали свою работу. Но я держу в руках — прямо сейчас — отчет Королевского общества от марта этого года, и в нем, на странице сорок седьмой, есть таблица, которую я перечитал семь раз и от которой у меня под ребрами стало мерзко и холодно. В таблице приведены анализы тканей, извлеченных из трех боевых машин, найденных в торфяниках под Лезерхедом. Тканей. Биологических. Не металла.

Это значит, что машины их были живые. Или — что точнее, и от чего еще мерзее — машины их были выращены.

Я думаю об этом часто. Чаще, чем следовало бы человеку моих лет и склада. Я вижу, как они — где-то там, в красных пустынях, под фиолетовым небом — выращивают, как мы выращиваем рожь, новые механизмы; терпеливо, методично, поколение за поколением; учатся на ошибках; делают выводы. У них, должно быть, есть свои ученые. Свои министерства. Свои газеты — если у них есть газеты. И в этих газетах, должно быть, уже одиннадцать лет идет спор о том, что было сделано не так.

А мы — мы спорим о бактериях.

В прошлом феврале ко мне приезжал из Кембриджа молодой человек, Толбот. Астроном. Он привез с собой пачку фотографических пластинок и попросил позволения переночевать, ибо ему предстояло наутро ехать дальше, в Гринвич. За ужином он молчал; и лишь когда жена удалилась, и мы остались вдвоем у камина, он развязал свою папку и положил передо мной снимок.

Снимок был сделан в ноябре. Объект — Марс.

Я долго смотрел.

— Что это? — спросил я наконец, указывая на тонкую светлую дугу у южного полюса планеты.
— Мы не знаем, — ответил он. — Но в прошлом году ее там не было. И в позапрошлом — тоже.
— Какой длины?
— Если масштаб верен — около трехсот английских миль.
— А если масштаб неверен?
— Тогда — пятьсот.

Мы помолчали. Огонь в камине шипел, потому что дрова были сыроваты; в углу скреблась мышь; за окном лаяла собака — и я подумал, что вот, все это: огонь, мышь, собака, — это и есть Земля; и что ее, может быть, очень скоро придется защищать снова; и что защищать ее, если придется, будем уже не мы с Толботом, а наши дети, и дети наших детей, и что мы не оставили им никаких сколько-нибудь надежных рецептов — лишь несколько брошюр, несколько газетных вырезок, и одну смутную, постыдную надежду на бактерии.

Толбот уехал на рассвете. Я не спросил его, что он намерен делать с этими снимками; он не сказал. Между людьми, видевшими то, что видели мы оба, есть особый род молчания. Это молчание сговорившихся.

С тех пор прошло четыре месяца. Я работал в саду; я читал; я даже принялся было за статью о метеоритах, но бросил ее на третьей странице, потому что почувствовал, что обманываю себя — пишу не о том, о чем думаю.

А думаю я об одном. Если они придут снова — а они придут, ибо разумное существо, потерпевшее поражение, не отступает, оно учится, — то придут они уже подготовленными. И прежде чем шагнуть на нашу землю, они, по всей вероятности, сделают то, чего не сделали в первый раз: позаботятся о себе. О своем здоровье. О своей коже. О том, чтобы наши малые, наши крохотные, наши незримые союзники не сделали с ними того же, что сделали тогда.

Я откладываю перо. Уже светает. Со стороны Хорселла снова — клянусь, я не выдумываю — снова это слабое зеленое мерцание; и хотя разум мой говорит мне: "это солнце, это крыши, это твои стареющие глаза", — есть во мне другой разум, тот, что родился во мне одиннадцать лет назад в овраге под Уэйбриджем, и тот разум молчит. Он не спорит. Он просто слушает небо.

И ждет.

Прошло без малого восемь лет с того дня, как я вернулся в Англию из своих странствий, и, казалось бы, человеку моих лет и моего состояния пристало уже сидеть у камина, перебирая четки воспоминаний. Но — нет. Не сидится.

В среду, на Михайлов день, прибыл ко мне из Бристоля молодой капитан Уилкс, племянник того самого торговца, что некогда ссудил меня деньгами под закладную; и привез известие, от которого у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. На моем острове, говорил он, поселились испанцы. Не те, прежние, что были оставлены мной с оружием и припасами, а другие, новые, прибывшие туда с Эспаньолы; и будто бы из-за чего-то они там перессорились — то ли земля, то ли женщины, то ли, как водится у людей этого сорта, все разом.

Я слушал капитана и кивал. А внутри — тихо, гулко, как в пустой бочке — поднималось то самое чувство, которое я, еще юношей сбегая из отчего дома, ошибочно принимал за зов Провидения. Теперь я знаю: это не зов. Это болезнь. Только болезнь эта не оставляет человека до самой могилы, и сколько бы ни клялся я Господу более не выходить в море, рано или поздно судьба, либо я сам, либо оба мы сообща — найдем предлог.

Жена моя, добрая Сусанна, умерла в позапрошлом году от родильной горячки, и оставила мне двоих — мальчика Тимофея и девочку Энн. Мальчика я отдал в обучение к мистеру Бредли, честному суконщику в Йорке; девочку — на попечение сестры. Дела мои в Англии оказались устроены так, что я мог бы спокойно прожить до конца дней, не прикасаясь к капиталу; а проценты с бразильских плантаций приходили исправно дважды в год.

И все же — я решился.

Да.

В октябре одна тысяча шестьсот девяносто четвертого года я подписал договор с капитаном Уилксом и его дядюшкой о найме брига "Добрая Надежда", водоизмещением в сто восемьдесят тонн, с командой в двадцать два человека, и грузом, состоявшим из плугов, гвоздей, пиленого леса, пороху, двух пресс-форм для отливки пуль, мешков с семенами ячменя и риса, дюжины коров (из коих, признаюсь, до острова, по моим расчетам, не доедет и половина), а также двух больших книг: Библии и сочинений мистера Бэкона, поелику первая необходима для души, а вторая — для разума.

Пятницы со мной не было. Он, бедный, погиб еще в наше прошлое возвращение из Лиссабона, и я часто, особенно по вечерам, ловил себя на том, что говорю сам с собой по-английски, а отвечаю себе же на его ломаном наречии: "Да, господин", "Нет, господин", — и потом долго сижу молча и думаю о том, какую странную вещь сделало со мной одиночество — оно научило меня нуждаться в нем; а потом разлюбило и бросило.

Мы вышли из Грейвзенда восемнадцатого ноября. Море встретило нас сурово: трое суток подряд ветер дул прямо в нос, и бриг наш мотался, как телега по разбитому проселку. Я записывал в свой журнал коротко: "Качка. Молились. Иона у трюма — болен". Иона был мой новый слуга, малый из Шотландии, кроткий и невежественный, но честный, как монета. Он смотрел на меня с тем особенным благоговением, с каким простой народ смотрит на людей, побывавших там, откуда другие не возвращаются; и от взгляда этого мне делалось то приятно, то совестно — смотря по часу дня и состоянию желудка.

Двадцать восьмого декабря, на широте двенадцати градусов северных, мы попали в штиль, продлившийся одиннадцать дней. Воду пришлось мерить по кружкам; и я, признаюсь, в эти дни много молился — не столько по благочестию, сколько от безделья. Я перечитывал тогда Псалтирь и удивлялся, как мало изменился я с тех давних пор, когда впервые, в трясущемся от лихорадки шалаше, открыл наугад страницу и прочел: "Призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя".

Впрочем, избавление пришло не с молитвой, а с пассатом. Седьмого января пополудни задул свежий ветер, и через двое суток мы увидели на горизонте знакомые мне облака — те самые, плоские снизу и кучерявые сверху, что собираются всегда над землей; и я понял, что мы близко.

Я стоял на корме и смотрел.

Остров поднимался из моря, как старый знакомец — погрузневший, заросший, изменившийся, но узнаваемый по тысяче мелких примет. Вон та скала, похожая на лошадиную голову. Вон бухта, где я когда-то построил свой первый плот. Вон — Боже милостивый — над самым лесом, тонкая ниточка дыма; и значит, все, что говорил капитан Уилкс, — правда: люди здесь живут.

Какие люди — это нам еще предстояло узнать. Но я уже чувствовал, что прибытие наше будет встречено не одним только хлебом-солью; и что прежде чем я смогу снова заняться огородом и козами, мне предстоит решить дело, к которому я, в шестьдесят с лишним лет, оказался готов хуже, чем в тридцать.

Ибо одно дело — управлять островом, на котором ты один; и совсем другое — островом, на котором тебя ждут.