Лента контента

103 года назад родился человек, который превратил американскую литературу в боксёрский ринг. Норман Мейлер — писатель, журналист, режиссёр, дважды претендент на пост мэра Нью-Йорка и шестикратный муж — прожил жизнь так, будто каждый день был последним раундом чемпионского боя. Он ударил ножом жену на вечеринке, боднул головой Гора Видала и выиграл две Пулитцеровские премии. И знаете что? Литература после него уже никогда не была прежней.

Давайте начистоту: Мейлер был засранцем. Но засранцем гениальным. Когда в 1948 году вышел его дебютный роман «Нагие и мёртвые» о Второй мировой, парню было всего 25 лет. Книга мгновенно стала бестселлером, а критики захлебнулись от восторга. Представьте: вы только что вернулись с войны, написали роман на 700 страниц — и бац, проснулись знаменитым. Большинство писателей после такого успеха расслабляются и начинают повторяться. Мейлер же решил, что это слишком скучно.

Следующие двадцать лет он методично разрушал свою репутацию «серьёзного писателя». Пил как лошадь, дрался как бык, женился как кролик. Основал журнал The Village Voice, баллотировался в мэры Нью-Йорка с программой «Сделаем город 51-м штатом» (и, что характерно, набрал неплохие голоса). На одной вечеринке в 1960 году он пырнул ножом свою вторую жену Адель — к счастью, она выжила и отказалась давать показания. Мейлера отправили на принудительное психиатрическое обследование, но признали вменяемым. Вопрос, насколько это было правдой, остаётся открытым.

Но вот что интересно: вся эта безумная жизнь каким-то образом превращалась в великую литературу. В 1968 году Мейлер написал «Армии ночи» — книгу о своём участии в марше на Пентагон против войны во Вьетнаме. Формально это был репортаж. Фактически — революция в жанре. Мейлер описывал себя в третьем лице, смешивал факты с вымыслом, журналистику с романом. Критики не знали, как это называть. Пулитцеровский комитет решил проблему просто: дал ему премию и за художественную, и за документальную литературу. Одной книгой. Такого не было ни до, ни после.

А потом случилась «Песнь палача». В 1977 году в Юте расстреляли убийцу Гэри Гилмора — первую смертную казнь в США за десять лет. Мейлер провёл сотни интервью, изучил тысячи документов и написал 1000-страничный роман-расследование. Это была не просто книга о преступнике. Это был рентгеновский снимок американской души — её тёмных углов, где насилие переплетается с религией, а справедливость с местью. Вторая Пулитцеровская премия. Мейлеру было 56 лет, и он доказал, что всё ещё может ударить так, что мало не покажется.

Его стиль невозможно спутать ни с чем. Длинные, змеящиеся предложения, которые обвивают мысль со всех сторон. Грубоватый юмор, за которым прячется тонкий ум. Готовность говорить неприятные вещи прямо в лицо читателю. Мейлер писал о войне, о сексе, о политике, о боксе, о Мэрилин Монро, о высадке на Луну, о Пикассо, об Иисусе Христе. Казалось, нет темы, за которую он бы не взялся. И практически всегда ему удавалось сказать что-то новое.

Конечно, феминистки его ненавидели — и было за что. Его взгляды на женщин застряли где-то в пещерном веке, а некоторые высказывания заставляют морщиться даже по меркам того времени. Но вот парадокс: его эссе «Узник секса» 1971 года, написанное как ответ феминизму, оказалось настолько провокационным, что спровоцировало важнейшую дискуссию о гендере. Иногда, чтобы двигать общество вперёд, нужен кто-то, кто будет упрямо грести назад.

Мейлер умер в 2007 году, в 84 года, оставив после себя более 40 книг. Последний роман «Замок в лесу» — о детстве Гитлера, рассказанное демоном — вышел за несколько месяцев до смерти. Даже уходя, он не собирался делать это тихо.

Сегодня его читают меньше, чем заслуживает. Отчасти потому, что его книги требуют усилий — это не пляжное чтиво. Отчасти потому, что его личность слишком сложна для эпохи, когда от писателей требуют быть образцами добродетели. Но если вы хотите понять, чем была Америка во второй половине XX века — её войны, её страхи, её мечты и её безумие — начните с Мейлера. Он расскажет вам правду. Неудобную, грубую, местами отвратительную. Но правду.

Норману Мейлеру исполнилось бы 103 года. Он наверняка бы отметил это дракой с кем-нибудь из современных писателей. И, чёрт возьми, литературе сегодня этого не хватает.

Семнадцать лет назад умер человек, который лучше всех понимал, почему американский средний класс так несчастен в своих уютных домиках с белым заборчиком. Джон Апдайк писал о том, о чём приличные люди молчат за семейным ужином: о том, как скучно быть успешным, как страшно стареть и как мучительно хотеть того, чего нельзя.

Если вы думаете, что классическая американская литература — это Хемингуэй с его мачо-рыбалкой или Фицджеральд с блестящими вечеринками, то Апдайк — это утро после вечеринки, когда надо идти на работу, а в зеркале — помятая рожа сорокалетнего мужчины, который понимает, что это уже всё. Никакой романтики — только ипотека, жена, которая давно не возбуждает, и смутное ощущение, что жизнь прошла мимо.

Гарри «Кролик» Энгстром — главный герой тетралогии, которая принесла Апдайку две Пулитцеровские премии — это не герой в классическом смысле. Это бывшая звезда школьного баскетбола, который в двадцать шесть лет понял, что лучшее уже позади. В «Кролик, беги» он буквально сбегает от беременной жены, потому что не может вынести обыденности. И знаете что? Апдайк не осуждает его. Он показывает: вот так выглядит американская мечта изнутри, и она воняет отчаянием.

Четыре романа о Кролике — это летопись Америки с 1959 по 1989 год. Вьетнам, расовые бунты, нефтяной кризис, рейганомика — всё это Апдайк пропускает через призму одной обычной семьи из Пенсильвании. И получается убийственно точный портрет страны, которая врёт себе о собственном величии. Кролик продаёт тойоты, изменяет жене, толстеет, богатеет, стареет и в финале умирает от сердечного приступа. Занавес. Аплодисменты.

«Иствикские ведьмы» — это совсем другой Апдайк, хотя тема та же: что происходит, когда людям становится скучно. Три разведённые женщины в маленьком городке обнаруживают в себе магические способности и используют их для... чего? Для мести бывшим мужьям? Для завоевания мира? Нет, для секса с загадочным незнакомцем и сплетен о соседях. Апдайк написал феминистскую сатиру задолго до того, как это стало мейнстримом, и при этом умудрился получить от феминисток по шапке за объективацию. Такой вот парадокс.

Кстати о сексе. Апдайка называли «поэтом супружеской измены», и это не комплимент. Критики морщились от его детальных описаний того, что происходит в спальнях пригородных домов. Но давайте честно: он просто писал правду. «Пары» — роман 1968 года о супружеских изменах в богатом пригороде — вызвал скандал не потому, что Апдайк придумал что-то шокирующее, а потому что читатели узнали в героях себя и своих соседей. Неприятно, когда тебе показывают твоё отражение без фильтров.

Апдайк написал больше пятидесяти книг — романы, рассказы, стихи, эссе, критику. Он был графоманом в лучшем смысле слова: человеком, для которого не писать было физически невозможно. Каждый день — тысяча слов, как на работу. И при этом почти каждое предложение — маленькое произведение искусства. Его описания обычных вещей — осеннего света, текстуры кожи, запаха бензоколонки — это то, ради чего вообще стоит читать прозу.

Сегодня Апдайка читают меньше, чем при жизни. Молодые авторы считают его старомодным, критики нового поколения обвиняют в мизогинии и элитизме. Но знаете, в чём штука? Те проблемы, о которых он писал, никуда не делись. Кризис среднего возраста, страх смерти, невозможность настоящей близости, разрыв между тем, кем мы хотим быть, и тем, кем являемся — всё это по-прежнему с нами. Просто теперь мы глушим эту тоску скроллингом инстаграма, а не изменами с соседкой.

Апдайк умер 27 января 2009 года от рака лёгких. Ему было семьдесят шесть. За несколько месяцев до смерти он написал стихотворение «Endpoint», где подвёл итоги: «Уже не молодой, ещё не мёртвый — странное место для существования». Это очень в его духе: смотреть на собственную смерть с ироничной отстранённостью, как на очередной сюжет для рассказа.

Семнадцать лет — достаточный срок, чтобы понять: Апдайк останется. Не как икона и не как классик для обязательного чтения, а как писатель, к которому возвращаешься в сорок, когда вдруг понимаешь, о чём он на самом деле писал. В двадцать его герои кажутся скучными неудачниками. В сорок понимаешь, что он писал про тебя. И это, пожалуй, самый жестокий комплимент, который можно сделать писателю.

93 года. Дата красивая, хотя сам Рот умер в 2018-м — так что отмечаем мы не человека, а его книги. А они, в отличие от своего автора, никуда умирать не собираются.

Родился 19 марта 1933-го в Ньюарке, Нью-Джерси. Город серый, промышленный, позже сгоревший в расовых беспорядках — Рот сделает его главной декорацией своей литературной вселенной. Отец продавал страховки. Мать следила за домом. Еврейский квартал, где все друг друга знали, все были друг другу что-то должны, и никто никогда толком не уезжал. Рот уехал — в Чикагский университет, потом в Айову на знаменитую писательскую мастерскую, потом в большую американскую литературу, из которой уже не возвращаются.

Первый скандал грянул в двадцать шесть. «Прощай, Коламбус» — 1959 год, Национальная книжная премия, и одновременно волна возмущения от еврейских организаций: Рот осмелился изображать евреев... ну, людьми. Со снобизмом, меркантильностью, желаниями не вполне благородными. Не жертвами Холокоста, не мудрыми патриархами — просто людьми с комплексами. Раввины писали гневные письма. Критики морщились. Рот, судя по всему, расценил это как хороший знак.

«Жалоба Портного». 1969 год. Стоп.

Вот здесь надо сделать паузу, потому что этот роман — совершенно отдельная история. Александр Портной лежит на кушетке психоаналитика и на протяжении трёхсот с лишним страниц изливает душу: о еврейской маме, которая любит его с удушающей интенсивностью крупного пожара; о сексуальных фантазиях, которые он не просто не скрывает — но описывает с такой степенью откровенности, что у советской цензуры просто не нашлось бы нужных штампов. Книга стала бестселлером немедленно. Одни говорили «гений», другие — «порнография с претензиями». Обе стороны были по-своему правы, что, собственно, и делает хорошую литературу хорошей литературой.

Он создал персонажа-двойника — Натана Цукермана. Писатель, еврей, постоянно влипающий в неприятности собственного изготовления. Через Цукермана Рот мог говорить о себе, не говоря о себе; исследовать собственную жизнь, делая вид, что это просто роман. Приём старый как мир, но Рот довёл его до виртуозности — или до нахальства, тут зависит от точки зрения. Десять книг с Цукерманом. Десять раз одни и те же вопросы: что значит быть евреем в Америке? Что значит быть мужчиной? Писателем? Каждый раз ответ чуть более горький, чуть более честный.

«Американская пастораль», 1997 год, Пулитцеровская премия. Роман о Шведе Ливове — идеальном американце, кумире квартала, отце, муже, владельце перчаточной фабрики. И о том, как его безупречная жизнь рассыпается из-за дочери-террористки. Это, конечно, про шестидесятые, про Вьетнам, про социальные разломы. Но это и про что-то более универсальное: про иллюзию контроля, которую мы все тщательно поддерживаем — пока она не рассыпается за один день, а то и за один телефонный звонок. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что оставляет эта книга. Долго.

«Людское пятно», 2000-й. Пожалуй, самый злой из поздних романов. Профессор классики, которого обвиняют в расизме — нелепо, случайно, за слова, вырванные из контекста. И оказывается, что у этого профессора есть тайна: он чернокожий, который всю жизнь притворялся белым евреем. Рот написал это в разгар скандала с Клинтоном и Левински, и «пятно», которое нельзя отмыть — метафора, работающая сразу на трёх уровнях. Политическом. Личном. Расовом. Литературные критики тогда тихо взвыли от зависти: вот как надо.

Нобелевская премия. Тут прямо: он её не получил. Ни разу. Был в списках, был фаворитом букмекеров — и каждый октябрь Стокгольм присуждал кому-то другому. В литературных кругах это стало ритуалом: угадывать, кому дадут вместо Рота. Когда члена Нобелевского комитета спросили напрямую, тот ответил, что Рот «слишком нишевый» и «читается только в Америке». Читается, заметьте, — только в Америке. Там, где живёт триста сорок миллионов человек. И переведён на три десятка языков. Но ладно, мы не считаем.

Феминистская критика его не любила. И не тихо. Обвиняли в мизогинии, в том, что женские персонажи плоские, существуют исключительно как объекты мужской тревоги. Бывшая жена — британская актриса Клэр Блум — написала мемуары в 1996-м, «Покидая куклу»: описала их брак такими словами, что читать неловко. Рот публично не отвечал. Его молчание было тяжёлым, как хорошая зимняя шуба — давит, не объяснить, просто давит.

В 2012-м он остановился. Написал себе стикер: «Борьба окончена». Прилепил к монитору. Тридцать одна книга за пятьдесят лет — и тишина. Не депрессия, не болезнь; просто кончился огонь, которым всё это писалось. Он говорил потом, что попробовал ещё раз, перечитал написанное — и понял: не тот уровень. Рот умел быть безжалостным к другим; к себе — тоже умел.

Умер 22 мая 2018-го, сердечная недостаточность, квартира на Манхэттене. В одном из последних больших интервью сказал, что доволен прожитой литературной жизнью — и категорически не советует её никому. «Это каторжный труд», — объяснил он. — «Единственное, что даёт писательство: ты хоть как-то контролируешь хаос».

93 года — хороший повод перечитать хотя бы «Американскую пастораль» или «Жалобу Портного». Не потому что классика. Не потому что «надо». А потому что после них в груди что-то дёргается — как рыба на крючке. И долго не отпускает.

Если вам кажется, что американский пригород — это газон, гриль и тоска цвета майонеза, вы не читали Джона Апдайка. В дату его 94-летия особенно видно: он сделал из супружеской скуки и аккуратных улиц литературу, от которой у приличных людей то горели уши, то чесались руки листать дальше.

Апдайк не был бронзовым классиком. Парень из пенсильванского Шиллингтона, выпускник Гарварда, автор Harvard Lampoon, сотрудник The New Yorker, он еще и успел поучиться рисунку в Оксфорде. Рано понял неприятную вещь: тело, стыд, желание и бытовая ложь интереснее большинства манифестов. Поэтому писал не с кафедры. Кожей.

Неловко.

В 1960 году вышел Rabbit, Run, и стало ясно: Апдайк не собирается утешать. Гарри «Кролик» Энгстром — бывшая школьная звезда баскетбола, взрослый мужик с женой, ребенком и паническим зудом под рёбрами — просто сбегает. Не к свободе как идеалу, а от быта как от плохо закрытой духовки. В этом романе не происходит ничего героического; зато происходит главное. Американская мечта вдруг оказывается не сияющим проспектом, а коридором, где пахнет пеленками, бензином и стыдом.

Потом пришли продолжения — Rabbit Redux, Rabbit Is Rich, Rabbit at Rest, и этот бег превратился в биографию страны. Через одного не слишком умного, не слишком доброго, местами попросту жалкого человека Апдайк провёл Америку от шестидесятых до рейгановских восьмидесятых: секс, деньги, телевизор, политика, жирок на талии, жирок на совести. Два романа цикла взяли Пулитцера. Тут, что называется, экспертиза состоялась: мелкий частный невроз оказался эпосом.

А потом грянули Couples и маленький литературный скандал, который сегодня уже кажется почти невинным, но в 1968-м рванул прилично. Апдайк описал жизнь десяти супругов в вымышленном городке Тарбокс так, будто вел протокол обыска в спальнях среднего класса: кто с кем, зачем, как потом врет за ужином и почему пастор уже не спасает. Его обвиняли в порнографии, самодовольстве, мужском тщеславии. И, если честно, иногда было за что. Но книга попала в нерв эпохи так метко, что спорить с ней было бессмысленно — она уже сидела у всех в голове, как навязчивый мотив из радио.

И вот что любопытно: автора, которого многие записали в летописцы мужского желания, однажды прорвало совсем в другую сторону. The Witches of Eastwick, роман 1984 года, не просто дал миру трех ведьм и дьявольски обаятельного Дэррила Ван Хорна; он показал, что Апдайк умеет быть злым, смешным и почти карнавальным, когда речь заходит о власти, сплетне, женском союзе и пуританской гнили под лакированной поверхностью маленького городка. Там уже не исповедь бегущего мужчины, а шабаш, сатира и фейерверк. Да, с серой. Да, с помадой. Да, с отличным слухом на человеческую подлость.

Он бесил.

И правильно. Апдайк вообще был машиной: романы, рассказы, стихи, эссе, критика — он выпускал тексты так, будто времени в запасе не пятьдесят лет, а пятьсот. При этом писал он не про «вечные темы» в музейной упаковке, а про то, что принято прикрывать салфеткой: старение кожи, похоть, семейную скуку, религиозную фальшь, потребительский рай с пластиковой улыбкой. Его проза могла быть роскошной — длинной, переливчатой, почти барочной, — а через строчку вдруг хлестнуть бытовой деталью, от которой делалось зябко. Некоторые критики не без яда замечали, что женское тело он порой описывает внимательнее женского сознания. Верно, и этот упрек никуда не деть. Но у него был редкий дар: слышать, как история страны скрипит в дверце холодильника, в церковной проповеди, в рекламном слогане, в том, как супруги молчат в машине после ссоры.

Влияние Апдайка на литературу огромно, хотя оно не всегда удобно для поклонников удобных формул. Он узаконил мысль, что роман о пригороде может быть не «маленьким», а хищным; что частная жизнь — не мелочь, а место, где государство, религия, реклама и секс устраивают драку без свистка. После него американская проза стала смелее смотреть на средний класс без скидок и открыток. Франзен, Ричард Форд, целая армия авторов, ковыряющих семейный фасад, живут в тени этого наблюдения — иногда благодарно, иногда с раздражением.

Через 94 года после его рождения спор вокруг Апдайка не утих. И слава богу. Хуже всего с писателем не когда его ругают, а когда им украшают полку. Апдайк неудобен, временами самодоволен, местами ослепительно точен, а местами откровенно заносчив. То есть живой. Его книги напоминают неприятный разговор, после которого выходишь на улицу, щуришься и вдруг замечаешь: мир вокруг не стал красивее, зато стал резче. Иногда этого достаточно. Иногда это и есть литература.