Лента контента

Три недели. Берджесс написал «Заводной апельсин» за три недели — и стыдился этого всю жизнь. Мол, вот моя самая известная книга, а я ее сляпал наспех, потому что нужны были деньги. Что поделать. Шедевры иногда рождаются именно так — второпях, из необходимости, как будто автор просто открыл кран и отошел.

Алекс — пятнадцатилетний подросток из Англии будущего — любит три вещи: Бетховена, насилие и молоко с добавками. Он и его приятели по ночам избивают прохожих, грабят, насилуют. Просто так. Без идеологии, без злодейского плана, без глубокой травмы в детстве, которая все объяснит. Берджесс настаивает: это природа человека — способность выбирать зло. Свободная воля, понимаете? Та самая, о которой философы любят рассуждать на сытый желудок, за чужой счет.

Потом государство ловит Алекса. И ломает его — методично, научно, с документацией и отчетами.

Вот тут и начинается настоящий разговор.

Главная провокация книги — не насилие. Насилие тут шум, задник, декорация. Провокация в том, что Берджесс заставляет читателя сочувствовать Алексу. Не потому что тот раскаивается или перевоспитывается. А потому что государство, которое его «лечит», еще хуже. Это неприятно осознавать. Я несколько раз ловил себя на том, что переживаю за мерзавца — и каждый раз было это странное ощущение... знаете, как случайно съесть что-то вкусное на поминках. Не можешь наслаждаться, но и остановиться не получается.

Теперь про язык — потому что без этого роман вообще невозможно понять.

Nadsat. Берджесс придумал молодежный сленг, смешав английский с русским. «Horrorshow» — от «хорошо». «Droog» — от «друг». «Tolchock» — от «толчок», удар в бок. В оригинале это звучит как музыка: грязная, синкопированная, с ритмом дворовой перебранки и интеллектуальными подкладками. В русском переводе — переводчики изворачивались как могли, каждый по-своему. Выходило терпимо. Местами остроумно. Но что-то теряется. Что именно — трудно объяснить словами, это скорее запах, который исчезает при перевозке.

Первые пятьдесят страниц читаешь с усилием. Словарь незнакомый, события мерзкие, герой отвратительный. Хочется закрыть. Я закрывал — открывал снова. Потому что к шестидесятой странице происходит странная штука: начинаешь понимать Nadsat автоматически, без словаря, без усилий. Мозг перестраивается. И вот это — лучший аттракцион во всей книге. Ты физически чувствуешь, как тебя переделывают. Примерно то же самое делают с Алексом в третьей части — только там принудительно, а с читателем добровольно. Берджесс умеет.

Берджесс, кстати, ненавидел, что именно этот роман стал его визитной карточкой. Называл его «слишком коротким, слишком быстрым, слишком поверхностным». Злился на Кубрика, который снял по нему фильм и превратил книгу в поп-культурный артефакт. Я его понимаю. Это как если бы ты всю жизнь писал симфонии — а прославился тем, что однажды слепил снеговика на спор. Снеговик получился отличный. Но все равно.

Теперь о слабостях — а их достаточно.

Третья часть проседает. После жесткого второго акта финал кажется аккуратным до неприличия. Берджесс говорил, что американские издатели убрали двадцать первую — последнюю — главу, и американская версия стала куда более нигилистической, чем он задумывал. Прочитав обе — соглашусь. Без этой главы перед нами история о зафиксированном зле. С ней — о том, что люди все-таки меняются. Кубрик взял американскую версию. Разумеется. Потому что художники любят темноту; она фотогеничнее надежды.

Женские персонажи. Их нет. То есть физически они присутствуют — но как объекты, не как люди. Можно списать на точку зрения рассказчика, можно — на 1962 год. Осадок все равно остается. Тихий такой, настойчивый осадок. И еще — книга иногда позерствует. Знаете этот тип авторов, которые чуть-чуть любуются собственной скандальностью, поглядывая на читателя: ну как, впечатлились? Берджесс не исключение. Местами это раздражает сильнее самого насилия.

Кому читать? Если вы любите тексты, которые что-то с вами делают — читайте. Если хотите увлекательный сюжет без усилий, берите что-нибудь другое. «Заводной апельсин» требует работы: привыкания к языку, готовности терпеть неприятных героев, умения думать о свободе воли без готовых ответов. Это не детектив, не роман о взрослении, не антиутопия в привычном смысле. Это эксперимент. Читатель в нем — подопытный. Добровольный, но подопытный.

Кому точно не стоит: людям впечатлительным, тем, кто насилие воспринимает буквально, и тем, кто ищет в книгах утешение. Утешения здесь нет. Есть Бетховен, есть Nadsat, и есть Алекс — который смотрит прямо на вас с обложки, с этой своей ухмылкой человека, которому все равно, что вы о нем думаете.

Оценка: 8 из 10. За язык, за идею, за физическое ощущение перестройки сознания при чтении — это редкость, это дорого стоит. Минус балл за провисающий финал. Еще минус — за то, что книга иногда слишком любуется собственной мрачностью. Читать. Но подготовиться.

Эту книгу издали дважды. Нарочно. С разными страницами внутри.

Милорад Павич — сербский писатель, которого западные критики в восьмидесятых упорно сравнивали с Борхесом и Кальвино, произнося эти имена с видом людей, которые очень хотят казаться умными — опубликовал в 1984 году нечто, что официально именовалось романом-лексиконом. На деле это была ловушка. Красиво упакованная, абсолютно умышленная ловушка для читателя, который думал, что взял книгу, а взял кроличью нору без плана эвакуации. Книге сорок лет. Она до сих пор ловит.

Итак: «Хазарский словарь» — это три книги под одной обложкой. Три словаря: христианский, исламский, иудейский. Каждый описывает одни и те же события — обращение хазарского народа в одну из авраамических религий где-то в VIII–IX веке — со своей точки зрения. Берёшь статью об одном персонаже в христианском томе, находишь его же в иудейском — и обнаруживаешь, что это два разных человека. Которые, возможно, одно и то же существо. Или нет. Это не опечатка. Так задумано.

Хазары, кстати, существовали на самом деле. Тюркский народ, контролировавший торговые пути между Каспием и Чёрным морем с VII по X век. Их хаган действительно провёл диспут: пригласил представителей трёх религий, выслушал аргументы и сделал выбор. Какой — история не сохранила. Вот в эту дыру в исторических записях Павич и засунул три тома выдуманной правды, завёрнутой в академический формат. Гениально это или издевательство — решайте сами. По мне — оба варианта одновременно, и именно поэтому книга интересна.

Теперь про скандал с двумя версиями — потому что без этого не понять масштаб хулиганства. Книга вышла в мужском и женском варианте. Отличаются буквально несколькими абзацами в одной статье. Содержательно — почти ничего. Символически — Павич говорит: один и тот же текст читается по-разному в зависимости от того, кто его держит. Издатель продал одну историю дважды, покупатели были в восторге, и никто не требовал возврата денег. Это либо маркетинговый гений, либо философское высказывание о природе восприятия. Скорее всего — и то, и другое, и автор это отлично знал.

Как это читать — вот вопрос, на который Павич отвечает в предисловии с невозмутимостью человека, подложившего бомбу под стул и интересующегося, удобно ли вам сидеть. Можно в любом порядке. С любой статьи. Как настоящий словарь — открывая на нужном имени. Или как роман — если вам нравится боль. Попробуйте оба варианта. Первый: открываешь наугад, читаешь три абзаца про демона Адама Кадмона, закрываешь книгу, идёшь пить чай и думаешь «что это вообще было, зачем я». Второй: честно читаешь с первой страницы, добираешься до середины, обнаруживаешь, что уже не помнишь, кто такая принцесса Атех, возвращаешься назад и путаешься окончательно. Хорошая новость: в этом и суть. Запутаться у Павича — значит читать правильно.

Язык у него странный. Не плохой — именно странный, в хорошем смысле. Его образы приходят оттуда, откуда не ждёшь: не «время остановилось», не «в груди потеплело» — а что-то вроде «время двигалось у него как объеденная кость: никуда, но с хрустом». Я пересказываю приблизительно, точность не гарантирую; интонацию передаю верно. Павич не пользовался готовыми конструкциями — вытачивал свои. Иногда абзац застревал в голове на неделю. Иногда перечитывал трижды, думал «может, перевод виноват?» — и шёл дальше. Кстати, на русский переводила Лариса Савельева и перевела хорошо; а это, учитывая сложность оригинала, само по себе маленький подвиг. Статьи словарей пересекаются: в одном упомянут персонаж, о котором подробнее в другом. Автор даёт сноски «см. также». Вы листаете туда-сюда. Некоторые статьи настолько насыщены, что тянут на отдельный рассказ — «Принцесса Атех», «Самуэль Коэн», «Иоанн Дамаскин». Каждый мог бы стать героем романа на четыреста страниц. Павич отдал им по три-четыре страницы и пошёл дальше. Это либо авторская скупость, либо глубокое доверие к читателю. Наверное, второе. Нет, точно второе.

Стоит ли читать? Честно: зависит от того, что вы ищете. Если нужна история с началом, серединой и концом — нет. Возьмите Дюма, он не подведёт, и никакого стыда в этом нет. Если вам нравятся тексты, где каждый следующий фрагмент переписывает смысл предыдущего — да. Если вы из тех, кому нравится держать в руках книгу, которую не до конца понимаешь, но чувствуешь — внутри что-то есть, что-то важное, может и не для всех, но точно для тебя — тогда однозначно да. Таких книг мало. Этой сорок лет, и она не устарела ни на страницу.

Павич умер в 2009 году. Написал ещё много: «Пейзаж, нарисованный чаем», «Последнюю любовь в Константинополе», «Внутреннюю сторону ветра» — всё достойно. Но «Хазарский словарь» остался главным. Тем, с чего начинают разговор о нём, когда хотят проверить, читал ли ты что-то кроме обязательной программы. Не читал? Теперь знаешь, что делать. Читал? Перечитай. С другой статьи. В другой версии. Это другая книга — обещаю.

Есть книги, о которых говорят «классика, надо прочесть» — и тихо кладут обратно на полку. А эта — другая. Её брали в руки, начинали читать, и либо бросали на третьей странице («что за чертовщина вообще»), либо не могли остановиться, пока не кончались свечи. Так было в XVIII веке. Так бывает и сейчас.

Польский граф Ян Потоцкий написал «Рукопись, найденную в Сарагосе» на французском языке. Потому что мог. Потому что польская аристократия XVIII века говорила по-французски так же естественно, как мы сейчас пишем в мессенджерах — небрежно, не задумываясь. Граф путешествовал по Египту, Марокко, Монголии, ездил в научные экспедиции, изучал языки, издавал газеты — в общем, жил так, что другие писатели позавидовали бы и материалу, и биографии. Книгу он писал двадцать лет. С перерывами, конечно — у графа были дела.

Умер в 1815 году. Сам. Серебряной пулей, которую выточил из крышки сахарницы. Предварительно попросив священника её освятить — он был убеждён, что одержим дьяволом. Вот такой человек написал этот роман. Теперь о самой книге — потому что биография биографией, а читать-то что?

**Матрёшка из шестидесяти шести историй**

Представьте: молодой бельгийский офицер Альфонсо ван Ворден едет через испанские горы Сьерра-Морена. 1739 год, горы мрачные, постоялые дворы брошены — народ боится нечистой силы. Ночью к Альфонсо приходят две мавританские красавицы и говорят: ты наш двоюродный брат, пойдём с нами. И он идёт. Конечно идёт — он офицер, не трус.

Утром просыпается под виселицей. Рядом — два повешенных разбойника. И непонятно вообще: это был сон? Он мёртв? Соблазнился демонами? Что произошло? Никакого ответа. Тишина. Только скрип верёвки.

Это повторится шестьдесят шесть дней подряд. Каждый день — новая история. Новый рассказчик. И каждый рассказывает историю, в которой кто-то другой рассказывает историю, в которой... Вы поняли. Матрёшка. Но не деревянная и милая, а живая, запутанная, с привидениями, каббалистами, цыганами, маврами, инквизицией и философами-атеистами, которые говорят убедительнее любого священника.

Борхес — тот самый — называл «Рукопись» одним из величайших романов, когда-либо написанных. Не «интересным». Не «достойным внимания». Величайших. И Борхес не разбрасывался такими словами.

**Почему вы про неё не знали**

А вот это хороший вопрос. Ответ — слегка неудобный.

Роман написан по-французски польским автором — и автоматически выпал из обоих национальных канонов. Французы считали его экзотикой, поляки — заграничным баловством. Первый полный польский перевод появился только в 1847 году, через тридцать лет после смерти автора. Рукописи были разбросаны по архивам, часть текстов терялась, часть переписывалась в разных версиях; долгое время никто не знал, что считать «полным» вариантом.

Советский читатель получил «Рукопись» в переводе Дмитрия Горбова только в 1960 году. То есть книге к тому моменту было полтора века. Нормально, да? При этом роман не был забыт теми, кто его читал — его знали, им восхищались в узком кругу, том самом, что состоит из людей, читающих много и не рассказывающих об этом в соцсетях. В 1965-м польский режиссёр Войцех Хас снял по «Рукописи» фильм: три часа, чёрно-белый, совершенно феерический. Мартин Скорсезе лично восстановил его из небытия в девяностых — нашёл негативы, организовал реставрацию. Потому что считал шедевром.

**Три причины читать**

Первая — структура. Серьёзно, вы такого больше нигде не встретите. Истории вложены друг в друга с такой точностью, что через двести страниц забываешь, кто кому что рассказывает — и это не баг, это фича. Потоцкий играет с читателем в прятки. Иногда честно. Чаще нет.

Вторая — персонажи. Тут нет плоских злодеев и картонных героев. Главный герой — не особенно умный, но честный; такое сочетание в литературе встречается реже, чем кажется. Цыганский вождь Авадоро рассказывает свою историю так, что его жалеешь, даже когда он делает гадости. Кабалист Узеда философствует о природе зла так убедительно, что в груди что-то дёргается — не страх, скорее холодное любопытство. Потоцкий писал в эпоху Просвещения, и книга насквозь пропитана этим духом: разум против суеверий, наука против религии, свобода против традиций.

Третья — атмосфера. Испанские горы ночью, старые замки, призраки, которые могут оказаться людьми, и люди, которые ведут себя хуже призраков. Мрачно, красиво, с юмором — да, тут есть юмор, местами очень чёрный.

**Три причины не читать**

Нет, серьёзно — честность прежде всего.

Первая — объём и структура одновременно. Шестьдесят шесть историй — это много. Читать «Рукопись» линейно, страница за страницей, как обычный роман — тяжело. Нужна концентрация. Нужен читательский опыт. Нужно терпение, которое в эпоху клипового мышления превратилось в редкость почти что экзотическую.

Вторая — перевод. Горбовский перевод 1960 года добротный, но старый. Местами архаичный. Есть более новые версии, однако общей доступности у книги нет: в интернете найти можно, в хорошем книжном она встречается редко. Иногда просто нет.

Третья — финал. Или его отсутствие. Потоцкий так и не закончил роман в том виде, в котором хотел. Последние рукописи обрываются. Часть текстов не сохранилась вообще. Дойдёте до конца и почувствуете что-то вроде: «И что — всё?» Да. Всё. Граф ушёл раньше, чем успел.

**Кому читать**

Если вы любите Борхеса — обязательно. Если вас цепляет «Декамерон» или «Тысяча и одна ночь» — да, ваше. Если вздыхаете над тем, что «не пишут больше таких книг» — вот, писали. Сто лет назад минимум. Если хотите лёгкого чтения — нет. Ищите что-нибудь другое.

**Вместо вывода**

Граф Потоцкий написал книгу о человеке, который шестьдесят шесть дней ходит по кругу, слушает истории и пытается понять, что реально, а что нет. Потом выточил серебряную пулю, попросил освятить её у священника и ушёл.

Есть версия, что он слишком долго жил внутри собственного лабиринта. Что однажды перестал понимать, где кончается роман и начинается он сам.

Книга до сих пор стоит на полках. Лабиринт никуда не делся.

Он решил остановиться. Просто взял и решил. В три года.

Оскар Мацерат — главный герой «Жестяного барабана» Гюнтера Грасса — наблюдает за взрослыми и делает вывод, достойный самого циничного философа: эти люди безнадёжны, их мир — помойка, и расти туда незачем. Дальше — прыжок с лестницы, намеренное повреждение, и вот вам карлик, который официально ребёнок, а по факту — самый трезвый свидетель на всём этом карнавале безумия.

Барабан. Голос, разбивающий стекло. И взгляд изнутри, снизу, из-под колен взрослых — на нацизм, на войну, на смерть, на секс, на ложь, на Данциг 1930-х годов. Грасс написал это в 1959-м. Немцы тогда ещё не очень-то любили ворошить своё недавнее прошлое; многие предпочитали аккуратно забыть, кем были десять лет назад. И вот тут появляется карлик с барабаном и начинает орать — в буквальном смысле: его голос разносит витрины в мелкую крошку.

Метафора? Ну да. Только Грасс делает её плотской, неудобной, почти непристойной.

Роман скандальный со всех углов зрения. Польская сторона негодовала: немецкий автор пишет о Данциге — немецком Данциге, не польском Гданьске — и это воспринималось как культурная аннексия. Потом, уже после Нобелевки 1999 года, выплыло личное: сам Грасс в юности служил в Ваффен-СС. Он признался в этом лишь в 2006-м, в мемуарах, — и скандал разгорелся заново. Как так? Нобелевский лауреат, моральный голос нации, совесть немецкой литературы — и член СС? Польский Лех Валенса потребовал вернуть Грассу звание почётного гражданина Гданьска. Вернули.

Но книга-то при чём? Вот в чём вопрос.

Ни при чём. Книга стоит сама по себе — и стоит крепко. «Жестяной барабан» — это не политический манифест и не исповедь. Это роман о том, как человек выбирает дистанцию с реальностью и что из этого выходит. Оскар смотрит на ужасы XX века с позиции существа, которое формально не участвует — карлик, ребёнок, блаженный. И именно поэтому видит всё. Без фильтров, без самооправданий, без той тёплой мутной воды, в которой плавает нормальный взрослый, пытающийся объяснить себе собственное соучастие.

Темнота.

Именно туда Грасс тащит читателя — не за руку, а волоком, с хохотом. Потому что роман местами смешной. По-настоящему смешной, черно и жестоко, как бывает смешна только правда, которую приличные люди вслух не произносят. Оскар — ненадёжный рассказчик: он сумасшедший, он в психиатрической клинике, он сам признаёт, что не всегда уверен в собственных воспоминаниях. Грасс и не скрывает этот приём. Зато читатель, привыкший доверять нарратору, вдруг обнаруживает себя в ситуации: а кому я вообще верил все эти двести страниц?

Три тома. Да, роман огромный — около семисот страниц в зависимости от издания. Первые сто — тяжёлые. Грасс пишет плотно, барочно, с отступлениями и петлями. Он не торопится. Он намеренно затапливает читателя деталями — запахами, звуками, фактурой материй, ценой на рыбу в данцигском магазине. Это не слабость стиля; это метод. Когда потом среди этого бытового изобилия вдруг возникает насилие или смерть — удар приходится куда надо. Не потому что сцена жуткая сама по себе, а потому что ты уже живёшь там, в этом городе, среди этих людей.

Минут пять или десять — и привыкаешь. Или три — кто считал.

Стоит ли читать? Честный ответ: зависит от того, чего вы хотите от литературы. Если вы ищете сюжет с завязкой, кульминацией и хеппи-эндом — нет, не стоит, выйдет разочарование. Если вы хотите книгу, которая даёт что-то вроде опыта — странного, не всегда приятного, иногда раздражающего, — то да. Безоговорочно да.

Грасс сделал вещь, которая редко удаётся: написал роман о национальной вине без пафоса и без отпущения грехов. Оскар никого не прощает. Он просто барабанит — по детской жестянке, по жестянке истории, по черепу читателя. И когда заканчиваешь последнюю страницу, этот барабанный ритм почему-то не уходит. Остаётся. Сидит где-то под рёбрами, мерзкий и точный, как ритм чего-то, что было и о чём лучше бы не забывать.

Простая рекомендация для тех, кто раздумывает: прочтите первые пятьдесят страниц. Если не бросите — дочитаете до конца. Если бросите на двадцатой — эта книга не ваша, и в этом нет ни вашей, ни Грассовой вины. Так бывает. Литература не обязана нравиться всем; она обязана быть честной. «Жестяной барабан» — честен. До боли, до неудобства, до того самого момента, когда хочется отложить и не можешь.

Вот вам провокация с порога. Назовите хоть одного знакомого, который честно признался: «Бросил на сотой странице, скучно». Не можете? А знаете почему? Потому что таких людей вокруг вас — процентов сорок, а то и больше. Просто никто не скажет вслух. «Мастер и Маргарита» — это священная корова русской литературы, и усомниться в ней значит публично расписаться в собственном культурном банкротстве. Все вокруг читали, все восхищались, все цитировали — «рукописи не горят» на аватарках, в подписях к постам, на кружках в подарочных наборах. Ладно. Расписываюсь.

Булгаков писал роман двенадцать лет. С 1928 года до самой смерти в 1940-м. Под конец — диктовал жене Елене Сергеевне уже почти на ощупь: нефросклероз забирал зрение быстрее, чем приходили слова, а слов оставалось всё меньше. Первый вариант он сжёг в 1930-м — после того как советская власть запретила его пьесу «Кабала святош». В печь. Буквально, собственными руками. Потом начал снова. «Рукописи не горят» — это фраза из самого же романа, и она же, по-хорошему, должна была стать надгробной надписью над всей этой историей.

Книга вышла в 1966-м. Через двадцать шесть лет после смерти автора. Сначала в журнале «Москва» — изуродованная купюрами, порезанная на целые куски цензурным ножом. Полностью — только в 1973-м, в самиздате, на слепых машинописных копиях. Это важно понимать, прежде чем открывать текст: легенда о романе давно затмила сам роман. Мы любим не столько книгу — сколько историю человека, которому не давали её написать. Так что же там внутри, если отскрести всю мифологию?

Дьявол приезжает в советскую Москву. Вот и весь концепт. Воланд со свитой — Коровьевым, Бегемотом, Азазелло — устраивает в городе победившего атеизма форменный карнавал. Сеанс чёрной магии в Варьете. Червонцы рассыпаются в пепел прямо в карманах. Директора театров сходят с ума, не успев понять за что. В нехорошей квартире на Садовой происходит чёрт знает что — в самом что ни на есть буквальном смысле. Это — блистательно.

В советской литературе такого злого, такого точного и такого смешного сатирического текста не было. Ни у кого. Булгаков препарирует советского обывателя с нежностью хирурга и точностью энтомолога: буфетчик Соков хранит деньги в вентиляционных каналах, и Воланд сообщает ему дату смерти — рак печени, февраль. Соков не верит. Конечно не верит — ему же важнее деньги в вентиляции, чем какой-то там рак. Против этого мне нечего возразить. Это гений.

Но есть ещё две сюжетных линии — и тут начинаются вопросы, которые принято замалчивать.

Иешуа и Пилат. Ершалаим, первый век нашей эры. Эти главы написаны иначе — медленнее, тяжелее, почти библейски торжественно; с долгими паузами и надвигающимся чувством, будто сейчас произойдёт что-то, чему нет имени. Многие считают их лучшим, что есть в романе. Я — нет. Не потому что плохо написано. Написано хорошо. Но рядом со стрельбой из примуса и котом, требующим справку на проживание, — иерусалимские главы провисают. Ритм разваливается. Как будто читаешь два разных текста в одной обложке, и они не очень-то рады соседству.

Третья линия — любовная. Мастер и Маргарита. И вот здесь — та самая главная претензия, которую все стыдливо обходят стороной. Маргарита практически лишена характера. Она любит — безмерно, самозабвенно, готова лететь голой на метле. Это — всё. Нет истории, нет внутренних противоречий, нет никакого развития. Мастер — тоже фигура бледноватая: страдает, боится, сжигает рукопись. Их любовь не показывается — она декларируется. «Они любили давно и сильно», поверьте на слово. Любовная линия Булгакову давалась хуже, чем комедийная; притворяться, что нет, — значит обманывать себя.

Так стоит читать или нет? Да. Безоговорочно.

Но — с трезвой головой и без пиетета. Это не Библия русской литературы. Это очень неровный, очень личный, очень больной роман человека, которого советская власть методично уничтожала двадцать лет подряд. Который видел, как его пьесы запрещают одну за другой. Который писал в стол, зная, что опубликовать невозможно — и писал всё равно, потому что больше ничего не умел и не хотел уметь. Вот это ощущение — тихого, яростного упрямства — и держит весь текст.

Это чувствуется в каждой странице. Вот чего у Булгакова не отнять: в тексте живёт человек. Живой, злой, остроумный, отчаявшийся — и всё равно хохочущий над теми, кто его давил. Московские главы читайте с удовольствием — это лучшая сатира на советский быт, написанная изнутри. Главы про Пилата читайте медленно, думая о трусости и цене правды. А вот любовную линию — ну, снисходительно улыбайтесь. Не всё получилось.

И последнее — самое важное. «Рукописи не горят» — цитируют как торжество искусства над цензурой, как гимн свободного слова. Красиво, не поспоришь. Но эту фразу в романе произносит Воланд. Дьявол. Который и возвращает сожжённую рукопись — не люди, не справедливость, не время, а сатана. Вот вам весь Булгаков в одной детали. Он не верил в людей. После двадцати лет советского литературного пространства — совершенно неудивительно.

Открывайте. Только не ждите, что будет легко с первой страницы.

Есть книги, которые заканчиваются — и ты идёшь дальше. «Дом листьев» — нет. После неё ты идёшь на кухню ночью, считаешь шаги от двери до холодильника и думаешь: подождите. Раньше было меньше.

Марк Зэд Дэниелевски написал этот роман за десять лет. Сначала он ходил по рукам в виде распечаток — такой литературный самиздат в эпоху dial-up. Люди передавали пачки ксерокопий друзьям с запиской «прочти и потом не звони мне ночью». Издательство Pantheon Books выпустило книгу в 2000 году. Она стала культовой. Или нет — не сразу. Она прокралась. Медленно, как промозглый сквозняк из-под двери, которой там не должно быть.

Итак — что такое «Дом листьев» вообще?

Формально — роман ужасов. Семья Навидсон въезжает в дом в Вирджинии. Уилл Навидсон — документальный фотограф, он всё снимает на камеру, это его рефлекс. И в какой-то момент замечает: внутри дом больше, чем снаружи. На сантиметры сначала. Потом — на метры. Потом в стене появляется дверь, которой вчера не было. А за ней — коридор. Тёмный, бесконечный, и там минус семнадцать по Цельсию в самой сердцевине — если мерить, а кто-то мерил. Что там переступает с ноги на ногу в этой темноте, роман не скажет прямо. Это честнее, чем любой монстр с клыками.

Но «Дом листьев» — это не просто страшилка про жуткий дом.

Роман написан в трёх слоях одновременно, и вот тут начинается то, что я бы назвал литературным беспределом в лучшем смысле слова. Слой первый: сама история семьи Навидсон, якобы задокументированная на плёнку — так называемый «Навидсон Рекорд». Слой второй: академический анализ этого документального фильма, написанный неким слепым старцем по имени Зампано; старик умер раньше, чем закончил рукопись, и бумаги нашли в его квартире, рассыпанными по полу вперемешку с мусором и пустыми консервными банками. Слой третий — молодой татуировщик по имени Джонни Труант нашёл эти бумаги, принялся их расшифровывать и начал добавлять собственные сноски. Сноски постепенно превращаются в исповедь человека, который разваливается на части у тебя на глазах, страница за страницей.

Три нарратора, каждый из которых ненадёжен. Каждый чего-то не договаривает. Или не знает. Или просто врёт — зачем, непонятно, но мерзкое ощущение именно такое.

При этом — и вот здесь надо остановиться, потому что без этого непонятно вообще ничего — сам физический объект книги сконструирован как орудие психологической пытки, которую ты выбрал добровольно. Текст печатается в разных направлениях: некоторые страницы надо читать, повернув книгу на бок. Некоторые — вверх ногами. Сноски иногда занимают всю страницу, а иногда в сноске написано одно слово: «Нет». Есть страницы, залитые чёрным почти полностью. Есть страницы с пятью словами. Есть огромное приложение — список источников, среди которых половина выдуманных; люди годами гуглили эти ссылки, писали на форумах «я не могу найти вот эту монографию» и получали ответы «её не существует, приятель, успокойся». В романе есть целые главы, набранные разными шрифтами для разных персонажей. И страницы с графическими лабиринтами — буквально нарисованными прямо в тексте.

И слово «house» — дом — всегда набрано синим. Везде в тексте. Всегда. Даже в составных словах. Мелочь, которая начинает дёргать нерв на сотой странице и уже не останавливается.

Сестра Дэниелевски, певица с псевдонимом Poe, выпустила одновременно с романом альбом «Haunted». Прямое музыкальное сопровождение — отдельные треки буквально озвучивают главы. Наверное, единственный случай в истории, когда книга и альбом существуют как один неделимый объект. Ты читаешь — слушаешь. Слушаешь — читаешь. В три часа ночи это работает так, что потом долго не засыпаешь.

Так стоит ли читать?

Зависит от того, кто ты. Если хочешь что-то «красиво написанное» — иди к Набокову, там есть. Если нужна чёткая история с завязкой, кульминацией и развязкой — тоже не сюда. «Дом листьев» — это опыт, а не история. Что-то вроде горного похода: тяжело, местами мерзко, зачем вообще поехал — непонятно; но потом стоишь на вершине, молчишь, и это не потому что красиво, а потому что слова куда-то делись сами.

На русский язык роман официально не переведён. Есть любительские переводы разного качества — некоторые вполне приличные — но вся типографическая вакханалия в них теряется неизбежно. А без неё это уже другая книга. Как опера в пересказе: смысл передать можно, а что происходит у тебя в груди во время увертюры — уже нет.

Есть у меня знакомый, умный человек, читал «Дом листьев» три недели. Потом купил рулетку. «Измеряю комнаты», — говорит. «Все комнаты». Я его не спросил, что он там намерил. Честно — побоялся.

Вот это и есть лучшая рецензия, которую можно написать на эту книгу.

Начнём честно. Я взял эту книгу потому, что она выглядела как пособие по сумасшествию.

Текст, напечатанный вверх ногами. Страницы с одним словом посередине пустого листа. Сноски внутри сносок внутри сносок — примерно как матрёшка, только если бы её делал человек после трёх суток без сна. «Дом листьев» Марка З. Данелевски вышел в 2000 году, и с тех пор интернет не может договориться: это шедевр постмодернизма или самая дорогостоящая шутка в истории литературы? Форумы за двадцать лет накопили тонны версий, теорий и осколков личных кризисов читателей, которые книгу дочитали.

Ладно, по порядку.

Синопсис звучит как питч для слэшера категории Б: молодая семья въезжает в дом в Вирджинии и обнаруживает, что внутри он больше, чем снаружи. Измеряют рулеткой — не сходится. Снимают документальный фильм. Находят внутри коридор, которого не должно существовать. Спускаются. Дальше — темнота и вещи, о которых лучше не думать перед сном. Всё. Нет, стоп — это только один из трёх слоёв повествования.

Потому что Данелевски, человек с явно нездоровой тягой к усложнению, построил книгу как матрёшку из текстов. Снаружи — Джонни Труэнт, наркоман и бездомный, который находит рукопись мёртвого старика по имени Зампано. Зампано при жизни писал академический анализ несуществующего документального фильма о семье Нэвидсон. А сам фильм... его нет. Никакого фильма не существует. Зампано цитирует критиков, которые его разбирали, — но эти критики тоже выдуманы. Ссылки на книги, которых нет. Эссе о фильме, которого нет. Научный аппарат, выстроенный вокруг пустоты.

Это либо гениально. Либо невыносимо.

Я склоняюсь к первому варианту, хотя несколько раз хотел швырнуть книгу в стену — не из злости, а из того специфического ощущения, когда не можешь понять, тебя разыгрывают или нет. Данелевски работал над ней десять лет. Сначала распространял главы по интернету бесплатно, в конце девяностых, — и это в то время, когда у половины читателей не было стабильного соединения. Книга расходилась как вирус. Люди на форумах описывали приступы паники при чтении. Один тип написал, что после определённой главы у него несколько ночей не получалось спать — не из-за страха, а потому что мозг не мог «закрыть» какую-то мысль.

Я понял, о чём он. Есть там один момент — не расскажу какой — когда текст вдруг становится совсем тихим. После ста пятидесяти страниц хаоса и шума одна глава состоит почти из пустоты. Несколько строк на странице. Белое поле вокруг. И это молчание давит сильнее, чем всё предыдущее. Что-то в груди дёргается — не «сжимается», нет, именно дёргается, неловко, как будто тебя поймали врасплох посреди собственного страха.

Теперь — почему это важно исторически, а не просто как читательский опыт.

В 2000 году никакого «нарративного хоррора» как жанра ещё особо не было. Крипипаста появится позже. SCP Foundation появится позже. «Дом листьев» вышел раньше всего этого и, по сути, задал правила игры: страшно не потому, что монстр; страшно потому, что что-то не сходится в базовой математике реальности. Дом больше внутри, чем снаружи — один факт, одно несоответствие, и весь привычный мир начинает немного шататься. Данелевски нашёл архетипический ужас современного человека: не зубы, не кровь — а нарушение геометрии. Комната не той площади. Коридор не той длины. Мерзкий холодок под рёбрами от цифр, которые не совпадают.

Плохие новости.

Первые сто страниц читаются тяжело. Сноски реально мешают — ты читаешь абзац, потом ныряешь вниз страницы за ссылкой, потом возвращаешься и забываешь, где был. Данелевски намеренно строит дезориентацию, это часть замысла, но в моменте это раздражает примерно как разговор с человеком, который постоянно перебивает себя самого. Ещё: история Джонни Труэнта — наркомана с дневником — субъективно слабее основного нарратива. Его монологи затянуты, а философствования временами напоминают студенческий эссе в четыре утра. Но, знаете, три страницы Труэнтовского бреда в три часа ночи читаются с особым привкусом — почти сочувствуешь.

Стоит ли читать?

Да. Но с условиями. Если вы хотите быстро узнать, чем кончается — не читайте, вам не понравится. Если вы ждёте нормального хоррора с монстром и финальным твистом — не читайте, это не то. Если вас раздражает, когда книга ставит вопросы без ответов — точно не читайте, здесь ответов почти нет.

Но если вам когда-нибудь было интересно, как выглядит страх в виде чистой архитектуры — как пространство само по себе становится угрозой без какой-либо внятной причины — тогда читайте. Можете взять с собой линейку. Данелевски, говорят, проверял, чтобы коридор в книге всегда был чуть длиннее, чем это возможно геометрически. Мелочь. Но именно такие мелочи и не дают спать.

Тишина.

А потом — снова тишина, только другого сорта.

1984 год. Белград. Милорад Павич сдаёт в издательство рукопись, которую там не знают как описать. Это не роман. Не справочник. Не энциклопедия. Это... словарь. Словарь о народе, который, возможно, вообще не существовал. И этот словарь издаётся в двух версиях — мужской и женской, — различающихся ровно одним абзацем. Одним. Абзацем. В котором содержится эротическая сцена. Издатели спорили. Критики в растерянности скрещивали руки. Читатели — те, кому повезло достать обе версии, — зачитывались, ища этот абзац, как иголку в стоге сена.

Вот так начинается «Хазарский словарь». С провокации. С литературного мошенничества в лучшем смысле слова.

Что вообще такое хазары? Реальный народ — тюркский каганат, существовавший с VII по X век где-то между Каспием и Чёрным морем. В какой-то момент — это исторический факт, не выдумка — хазарская элита массово приняла иудаизм. Почему? Как? Что за этим стояло? История молчит; источники скудны, противоречивы, написаны с трёх враждующих сторон. Павич взял этот исторический пробел и заполнил его так, как мог только он.

«Хазарский словарь» — это три словаря в одном. Христианские источники о хазарах. Исламские. Иудейские. Статьи в алфавитном порядке. Разные персонажи видят одни и те же события по-разному. Один и тот же человек в трёх словарях — три разных существа. Или один и тот же? Зависит от того, кому верить.

Стоп.

Именно здесь большинство читателей открывает книгу, листает три страницы — и кладёт обратно. Потому что это требует работы. Не того расслабленного скольжения взглядом по строчкам, которое мы называем «чтением». А настоящей работы: держать в голове три версии реальности одновременно, прыгать между статьями (да, как в настоящем словаре — книга прямо предлагает это делать нелинейно), переосмысливать то, что казалось понятым три абзаца назад. Павич не просто написал сложную книгу. Он написал книгу, которая физически меняет структуру чтения. Читаешь статью «Атех» — хазарская принцесса, толкователь снов, — потом прыгаешь к «Мокадасе аль-Асхар» в исламском разделе, и вдруг оказывается: это один человек? Разные? Сон в реальности или реальность во сне?

Мерзкий холодок под рёбрами. Вот это ощущение, которое дарит книга на второй час.

А теперь про две версии — потому что это не маркетинговый трюк, как можно подумать. Ну или не только трюк. Идея в том, что реальность существует в нескольких версиях одновременно, и ни одна не является «правильной». Ровно так же, как существуют три взаимоисключающих описания хазарского обращения в веру. Ровно так же, как ваша память о совместном ужине с другом отличается от его памяти о том же ужине — порой кардинально. Один недостающий абзац. Мужчина и женщина — разные существа, которые видят мир по-разному. Книга это воплощает буквально, физически, двумя изданиями. Это либо гениально, либо невыносимо претенциозно. Или и то и другое — скорее всего, и то и другое.

Персонажи у Павича — существа из другого измерения. Они ходят во снах, ловят других людей в чужих снах, могут быть убиты только если вы их видите во сне. Один из персонажей — Самуэль Коэн, еврейский торговец XVII века — встречает в своём сне персонажа из IX века. Ведут беседу. Нормальную беседу, ничего особенного. Потом выясняется: торговец проснулся мёртвым. Павич, знаете ли, предупреждает об этом прямо в предисловии — «Хазарский словарь» может быть опасен для читателя. В некотором роде. Это, разумеется, шутка. Но в этой шутке ровно столько серьёзности, чтобы вы на секунду задумались.

Теперь честно — минусы. Книга неровная. Есть разделы, которые читаются как живые, горят, тянут за собой; есть куски, где Павич явно устал или заигрался с собственной концепцией настолько, что потерял читателя. Некоторые статьи — шедевры на двух страницах. Некоторые — туманные упражнения в псевдоакадемическом стиле, которые нужно продираться, как сквозь густой кустарник. Нелинейность — сильная сторона книги — она же и ловушка: читаешь подряд — одно впечатление, прыгаешь по перекрёстным ссылкам — другое, читаешь хаотично — третье. Три разных книги из одного текста. Это прекрасно; это также означает, что никакие два читателя не прочли одну и ту же «Хазарский словарь». Минут двадцать — или сорок, кто считал — я просто смотрел на оглавление, пытаясь выстроить маршрут.

Итого. Читать или не читать?

Читать — если вам надоело, что книги ведут вас за руку. Если хочется текст, который уважает ваш интеллект до степени лёгкого хамства. Если не против потратить на одну книгу месяц и перечитать её снова.

Не читать — если вы сейчас устали. Если не тот период жизни для игр в прятки с автором. Если ждёте от чтения комфорта, а не интеллектуальной встряски; тогда возьмите что-нибудь другое и не мучайтесь.

В 1988 году вышло американское издание. New York Times назвал Павича «первым писателем XXI века» — в 1984-м, когда тот сдал рукопись. Иногда провидцы ходят в образе людей, которые пишут словари о несуществующих народах. Стоит иметь в виду.

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые изучают. А есть «Дом листьев» Марка Данилевски — его скорее переживают. Или, если не повезёт, не заканчивают вовсе.

Вышел он в 2000 году. Данилевски писал его несколько лет, передавая главы по электронной почте случайным людям — в интернете, который тогда ещё пах новизной и казался чем-то вроде прилавка с диковинами. Люди пересылали страницы друг другу, как контрабанду. Потом он нашёл издателя, Pantheon Books, который взялся за это с явным азартом и напечатал книгу именно так, как задумал автор. Вот это и важно. Потому что задумал он кое-что странное.

Стоп. Прежде чем объяснять, о чём книга, нужно объяснить, как она выглядит. Потому что иначе не поймёшь ничего.

«Дом листьев» — это академическое исследование несуществующего документального фильма, написанное слепым стариком по имени Зампано (который мёртв, когда история начинается), найденное молодым татуировщиком Джонни Труэнтом, который добавляет к тексту свои сноски — и постепенно сходит с ума прямо у тебя на глазах; а вся эта конструкция ещё и снабжена примечаниями издателей, несколькими приложениями, стихами и страницами, где текст расположен в форме спирали, или вверх ногами, или в виде маленького прямоугольника в центре пустого листа. Слово «дом» напечатано синим. Везде — синим. В каждом предложении. Это не просто дизайн. Это — что-то другое, хотя объяснить точнее сложно даже после прочтения.

Ладно. Собственно, сюжет. Семья Нэвидсонов переехала в дом в Вирджинии — красивый, на лугу, всё чинно. Уилл, фотограф, развесил камеры по всему дому. И вдруг оказывается, что внутри дом на несколько сантиметров больше, чем снаружи. Потом — намного больше. Потом в стене появляется дверь, ведущая в коридор, которого раньше не было. Коридор уходит вглубь — очень вглубь — в темноту, которая не просто тёмная. Она живая. Туда отправляются исследователи. Некоторые возвращаются. Некоторые — не очень.

Звучит как банальный хоррор? Нет, совсем нет. Данилевски не описывает монстра — он описывает ужас в чистом виде, без оболочки. В коридорах дома нет ничего, что можно потрогать или увидеть. Есть только пространство, которое не подчиняется физике, и звук — низкий рокот, который слышишь откуда-то из-за страниц, и ты не уверен: это в книге или это твой холодильник? Твой вентилятор? Соседи снизу?

(Проверяешь холодильник. Нет, это в книге. Вроде бы.)

Говорить о «Доме листьев» как о романе — примерно то же самое, что говорить о фуге Баха как о «просто музыке». Технически верно; по существу — мимо. Данилевски выстроил систему, в которой форма и содержание срослись намертво. Академический текст Зампано анализирует фильм о доме, который буквально поглощает людей. Сноски Джонни превращаются в его собственную историю распада — нервный срыв, наркотики, девушки, которые приходят и уходят, параноя, нарастающая медленно, как плесень за обоями. Всё это вместе создаёт эффект, который литературоведы потом долго пытались назвать правильным словом. Остановились на «нарративном лабиринте». Пресно, но точно.

Самое честное, что можно сказать читателю, который ещё не открывал эту книгу: первые сто страниц — ад. Сухой академический текст, сноски на несуществующих авторов (Данилевски написал около шестисот фиктивных цитат; некоторые так убедительны, что читатели гуглили источники — и не находили, естественно), игра с шрифтами, пустые страницы. Многие бросают. Понять их нетрудно — раздражение абсолютно законное. Но те, кто продирается через первую сотню страниц, рассказывают одно и то же: в какой-то момент что-то щёлкает, и ты понимаешь правила игры; и тогда это становится одним из самых напряжённых читательских опытов, на который ты когда-либо соглашался добровольно.

Страх.

Не тот киношный, который живёт полтора часа и исчезает с титрами под попкорном. Долгий, въедливый, тихий — тот, что остаётся ночью, когда гасишь свет. Несколько читателей на форумах описывали одно и то же: начинаешь замечать размеры комнат. Измеряешь шагами. Считаешь. «Да нет, тут всё нормально» — и сам понимаешь, что это немного смешно и немного нет. Это, кстати, и есть главный критерий хорошего хоррора: когда страх переезжает из книги к тебе домой.

Стоит ли читать? Если тебе нужен отдых — нет. Это не та книга. Если ты хочешь что-то, что встряхнёт твоё представление о том, что вообще может делать текст на бумаге — да, однозначно. «Дом листьев» — одна из тех редких вещей, после которых смотришь на другие романы немного свысока. Не из снобизма, а просто потому что они плоские. А это — нет.

На русский книга официально не переведена. Существуют самиздатовские переводы разного качества — от вполне читаемых до откровенно кривых. Честный совет: если английский позволяет — читайте в оригинале. Дизайн страниц там родной, не искажённый. Сноски Данилевски писал так, что при переводе половина шуток умирает тихой смертью, даже не простившись.

Последнее. «Дом листьев» — не просто дом и не просто листья. «Leaves» по-английски — и «листья», и «страницы». Дом из страниц. Дом, который ты держишь в руках. Дом, в который ты входишь, когда начинаешь читать, и из которого — это уже вопрос открытый — выходишь ли ты полностью. Или оставляешь там что-нибудь. Что-нибудь небольшое. Часть того ощущения, что твои комнаты — нормального размера.

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые ставят на полку — для солидности, чтобы гости не усомнились. И есть «Хазарский словарь» Милорада Павича — вещь, которую большинство людей никогда не откроет, потому что само название звучит как курсовая по медиевистике третьего курса.

Это ошибка. Колоссальная.

Давайте по порядку. Павич — сербский писатель, академик, специалист по барочной литературе XVII века. Звучит так себе, признаю. Но в 1984 году он сделал то, за что любой постмодернист продал бы душу, почку и дедовскую пишущую машинку: написал роман в форме словаря. Не «нестандартная структура» в духе игривого предисловия — это честный лексикон, с буквами алфавита, словарными статьями, перекрёстными ссылками. Три параллельных словаря: христианский, исламский и иудейский. Каждый описывает одно событие — обращение хазар в одну из трёх религий где-то в VIII–IX веке. И каждый уверен, что победил именно он.

Хазары, кстати, реально существовали. Тюркский каганат между Каспием и Чёрным морем — мощная держава, которая действительно выбирала веру. Кому досталась — историки спорят до сих пор. Павич эту неопределённость взял и превратил в несущую конструкцию текста; не проблему, требующую решения, а двигатель сюжета, который никуда не приедет. И это хорошо.

Теперь самое интересное. Книга существует в двух версиях: мужской и женской. Различаются они одним абзацем. Одним. Этот абзац — эротическая сцена, более или менее откровенная в зависимости от версии. Павич сделал это намеренно: читатель сам выбирает, какую историю хочет прочитать. Не концовку, как в детских «Выбери своё приключение» — мировоззрение. Ту линзу, через которую смотришь на всё остальное.

Читать это можно с любой статьи. Хочешь — с буквы «А». Хочешь — с середины. Хочешь — открыть наугад и читать оттуда. Автор предупреждает: порядок не важен. Ну, почти. Есть одна хитрость — если прочитать три определённые статьи из разных словарей подряд, в правильном порядке, умрёшь. Нет, серьёзно, Павич это написал прямо в тексте. Предупреждение. С пометкой.

Розыгрыш? Частично. Но это и точная метафора того, как устроена любая история: выбери другую точку входа — получишь другой смысл. Те же факты, другой порядок — другая реальность. Павич не препарирует постмодернизм, объясняя, как это работает; он его использует, как инструмент — грубо и без снисхождения к читателю.

На Западе «Хазарский словарь» стал сенсацией. Павича называли «первым писателем XXI века» — в 1984 году, Карл. За тридцать лет до того, как нелинейный нарратив стал нормой в видеоиграх и сериалах со сложными арками. Он придумал это первым. На бумаге, без рекламного бюджета и без алгоритмических подсказок.

Что внутри? Детективные линии — есть. Любовная история через несколько веков — есть. Загадочные убийства учёных, которые изучают хазар, — есть. Персонажи, которые появляются в разных словарях под разными именами и не подозревают об этом, — есть. Мистика, густая как белградский туман в ноябре, — есть.

Писать красиво Павич умеет. Не «красиво» в смысле «цветисто» — точно. Его метафоры не украшают, они объясняют. «Она читала его лицо, как читают дорогу, — не глазами, а подошвами.» Вот так. Просто и странно одновременно. В хорошем смысле странно — в смысле «откуда это вообще взялось».

Теперь честно: кому эта книга не подойдёт. Если вы любите линейный сюжет — вам будет больно. Финала в привычном смысле нет. Удовлетворения от разгаданной тайны — тоже. Есть нечто другое: ощущение, что вы прочитали не книгу, а чужой сон. Подробный, логичный изнутри, но всё равно чужой. Мерзкий холодок под рёбрами, когда понимаешь: они все правы, и никто из них не победил.

Если хотите отдохнуть после работы — возьмите что-нибудь другое. Детектив. Любовный роман. «Хазарский словарь» — это работа. Умственная, но работа. Вы будете листать назад, искать ссылки, читать примечания. Несколько раз скажете себе «подождите, это тот же персонаж?» — и окажетесь правы. Или нет. Это, кстати, тоже часть книги.

Кому читать? Тем, кто устал от нормальных книг. Тем, кому интересно, как вообще устроена история как конструкция, а не как последовательность событий. Тем, кто хочет не развлечения, а разговора — сложного, немного сумасшедшего, но честного.

В России «Хазарский словарь» вышел в переводе в 1991 году. Продавалось неплохо, но особого культа не сложилось — слишком странная, слишком неудобная. Зря. Иногда именно неудобные книги оставляют след; удобные забываешь к следующей пятнице.

Читать или не читать? Читать. Но не сегодня, если у вас мало времени и плохое настроение. Это не та книга, которую прочитаешь в очереди или в метро. Это книга, которую открываешь, когда готов к тому, что она откроет тебя. И это, если подумать, довольно редкое ощущение для бумаги и типографской краски.

Представьте: вы открываете роман — и не знаете, с какой страницы начать. Никто не знает. Можно начать с буквы «А», можно с середины, можно вообще с конца — автор не возражает. Милорад Павич смотрит из-за угла истории с довольным видом и молчит. «Хазарский словарь» — пожалуй, самая наглая книга, которую вы никогда не держали в руках. И одна из лучших.

1984 год, социалистическая Югославия. Сербский писатель публикует роман в форме настоящего словаря. Не «вдохновлённый» словарём, не «имитирующий» — буквально словарь. Статьи расположены по алфавиту. Есть перекрёстные ссылки — читаешь одну запись, она отсылает к другой, та к третьей, и через полчаса ты понимаешь, что держишь в руках паутину, а не книгу. Три раздела: христианский, исламский, иудейский. Три версии одной загадки. Ни одна — не полная.

Подождите. Это важно.

Хазары — реальный тюркский народ, живший между Каспием и Чёрным морем примерно в VII–X веках. В какой-то момент их правитель принял иудаизм, и весь народ последовал за ним. Это исторический факт, один из самых странных фактов мировой истории. Почему? Как? Что стало с хазарами потом? Историки разводят руками. Павич взял этот провал в истории и заполнил его так, что швы не видны.

Три религии, три посла при дворе хазарского кагана: христианин Кирилл — тот самый, из «Кирилла и Мефодия», человек, придумавший алфавит, которым вы сейчас читаете эту статью; исламский дервиш Фараби ибн Кора; иудей Исаак Сангари. Все трое участвовали в знаменитом диспуте о вере. Каждый записал свою версию того, что произошло. Все три версии — в книге. Они противоречат друг другу. Дополняют. Иногда просто врут. Читатель сидит посередине и думает: ну и кто тут прав?

Павич не отвечает. Никогда.

Это нечестно. Это прекрасно. И это — главный художественный жест книги: история как нечто принципиально недостижимое, как сон, который пересказывают трое людей, и у каждого — свой сон. Совершенно другой.

Теперь про яд — и это не фигура речи. «Хазарский словарь» существует в двух версиях: мужской и женской. Разница между ними один абзац, семнадцать строк. Один. Но издательство честно предупреждает на обложке: одна из версий «содержит яд». Какая именно? Зачем? Что за яд? Это часть игры Павича с читателем — игры без правил, или, вернее, с правилами, которые он придумал сам и никому не объяснил. Кто после такого предупреждения не купит книгу — тот, видимо, железный человек. Или просто не читает аннотаций; таких тоже хватает.

Для кого эта книга? Честно — не для всех. Читатель, который садится вечером с пледом и хочет следить за судьбой главного героя, уйдёт страниц через тридцать. Главного героя нет. Сюжетной линии в привычном смысле — тоже нет. Есть персонажи, которые появляются в одной статье словаря, умирают в другой, воскресают в третьей; есть события, происходящие одновременно в разных веках; есть смерти, случившиеся раньше самого рождения. Нормально, да?

Но что там внутри. Принцесса Атех, которая ловит сны людей — буквально, как рыбу сетью, и складывает их в коллекцию. Демон Адам Кадмон, собранный из всех людей сразу, гигант, в теле которого живут целые поколения. Охотник за снами, умеющий читать чужие мысли через запах. Книга балансирует между историческим романом, магическим реализмом и философским трактатом — и не падает ни в одну сторону. Или падает во все три одновременно; смотря как держать.

Сравнение с Борхесом — честное; Павич его не отрицал. Но если Борхес холоден и точен, как хирург со скальпелем, то Павич тёплый и чуть безумный — как дядя, который рассказывает историю за ужином и постоянно сбивается на побочные истории, которые оказываются важнее главной. Русский перевод Ларисы Савельевой — отдельный разговор; текст звучит так, будто кто-то взял старославянскую рукопись, добавил туда Маркеса, перемешал, забыл на полгода и достал. Пыльный снаружи, живой внутри.

Стоит ли читать? Если готовы к тому, что книга задаёт больше вопросов, чем отвечает — да, определённо. Если получаете удовольствие от самого процесса чтения, от того, как слова складываются в образы, а образы — в загадки — да. Если вам интересно, как выглядит роман, написанный против всех правил романа, — тем более да. Если хотите знать, чем всё кончится — нет. Ничем не кончится. Или всем сразу. Павич умер в 2009-м и унёс ответ с собой. Нечестно? Он так и задумывал.

Напоследок — деталь, которую редко упоминают. «Хазарский словарь» вышел в Югославии без интернета, без социальных сетей, без алгоритмов рекомендаций. И всё равно был переведён на тридцать с лишним языков ещё при жизни автора. Книга распространялась сама — из рук в руки, с видом заговорщиков: «Ты читал? Нет? Вот, держи. И не говори никому». Такие книги бывают редко. Может, раз в поколение.

Все знают «Войну миров». Слышали про Жюля Верна, про Герберта Уэллса с его бравыми марсианами и машинами времени. Но в том же 1901 году вышла книга, о которой в приличном обществе почти не говорят — и совершенно зря. «Пурпурное облако» (The Purple Cloud) Мэтью Фиппса Шила. Запомните имя — хотя и не обязательно. Он о вас тоже уже ничего не узнает.

Шил родился в 1865 году на острове Монтсеррат, Карибы, в семье методистского священника. Перебрался в Лондон. Писал безумное количество всего: детективы, романтические истории, научную фантастику, философскую прозу — не всегда понятно, что именно он имел в виду и зачем. Умер в 1947-м. За восемьдесят два года жизни выдал около сорока книг, из которых широкая публика помнит одну. Вот её и разберём.

Суть «Пурпурного облака» проста до ужаса. Лиловое облако водородного цианида — да, именно это — прокатывается по всей поверхности планеты и убивает человечество. Всех. Буквально каждого. Остаётся один: Адам Джефсон, молодой врач и полярный исследователь, случайно оказавшийся в Арктике именно тогда, когда это случилось. Он возвращается. Обнаруживает тишину — абсолютную, ватную, нечеловеческую. В которой уже не орут птицы, потому что мертвы и птицы.

Что делает последний человек на Земле? Голливуд знает ответ: ищет выживших, строит укрепления, сражается с зомби. Шил знал другой ответ — более честный и куда более страшный. Джефсон несколько лет просто ездит по Европе. На яхтах, на автомобилях, взятых прямо с заводских стоянок. Ест консервы из погребов Версаля, ночует в Ватикане, читает чужие книги в библиотеках, где уже начинается плесень. И очень медленно, с той органичностью, которая вызывает мерзкий холодок где-то под рёбрами, — сходит с ума.

А потом начинает жечь города.

Не из злобы — нет. Не в приступе ярости. Константинополь горел семь дней. Рим — меньше. Париж он поджёг и уехал, даже не дождавшись, пока займётся как следует. В груди у него что-то такое, для чего в 1901 году слов просто не было. Фрейд только выпустил «Толкование сновидений», и ни у автора, ни у читателей не было инструментов, чтобы назвать то, что происходило с Джефсоном. Сегодня мы сказали бы: диссоциация, экзистенциальный коллапс, утрата смысла. Тогда — просто смотрели, как он едет дальше и снова разводит огонь. Пустой человек в пустом мире жжёт, потому что огонь хотя бы виден.

Проза Шила — отдельный разговор; да нет, отдельная территория, куда заходят не все. В оригинале это нечто среднее между Томасом Де Куинси и Эдгаром По, только значительно менее контролируемое. Предложения разрастаются на полстраницы, потом — стоп. Один абзац. Одно слово. И снова — цветистая, полубезумная риторика о Боге, о смысле городов, о природе одиночества. Читать это на русском можно: переводы существуют, хотя найти их труднее, чем следовало бы.

Почему забыли? Несколько причин, ни одна из которых не красит историю литературы. Во-первых, Шил был неудобен: смешанная карибско-британская идентичность в викторианском Лондоне, плюс некоторые его взгляды сейчас требуют дисклеймеров. Во-вторых, роман имеет странную рамочную конструкцию: текст якобы надиктован самим Джефсоном через медиума — в 1901-м это был серьёзный приём, спиритуализм был в моде, Конан Дойл увлекался всерьёз. Сейчас выглядит как курьёз. В-третьих, и это главное — финал. Джефсон в конце концов находит выжившую женщину по имени Лала. Это не хэппи-энд. Конец открытый, почти философский, с намёком на то, что весь роман мог оказаться видением. Или нет. Шил не объяснял.

Лавкрафт читал Шила и ссылался на него. В узких кругах репутация была — за пределами этих кругов ни слуху ни духу.

Стоит ли читать «Пурпурное облако»? Да — если вас интересует, как фантастика думала о человеческой психике ещё до того, как появилась психология. Да — если хочется апокалипсиса без злодея, без экшена, без объяснений — только человек и пустота. Да — если терпите викторианскую прозу с её медлительностью и избыточным красноречием.

Нет — если нужен нормальный сюжетный конфликт, динамика или хотя бы антагонист. В книге нет злодея. Вообще никакого. Есть только облако. И человек, который не умер и не знает, зачем.

Мы читаем сотый скандинавский детектив и пропускаем роман 1901 года, в котором кто-то уже всё придумал. «Я — легенда» Ричарда Матесона, «На берегу» Невила Шюта, «Дорога» Кормака Маккарти — вся традиция последнего выжившего растёт из той же почвы, из которой вырос Шил. Только его никто не помнит, а Маккарти получил Пулитцера.

Впрочем — кто считал.