Лента контента

«Парфюмер» Зюскинда — книга, которую принято любить. Выходишь из книжного с томиком под мышкой, небрежно упоминаешь за ужином: «Ах, я давно читал Зюскинда» — и сразу становишься немного умнее в глазах собеседника. Удобно. Вот только никто вслух почему-то не говорит главного: роман про серийного убийцу, который нюхает молодых девушек до смерти, — это не просто «необычно». Это странно, жутко и при этом — гениально. Разбираемся честно.

Жан-Батист Гренуй.

Он родился в 1738 году в Париже — на рыбном рынке, под прилавком с гниющими потрохами. Мать рожала его как шестого по счёту; тех пятерых, что были до него, она благополучно бросила. Мать казнили. Ребёнок выжил. И с самого начала в нём что-то не так — не в смысле детских травм и неправильного воспитания: нет, Зюскинд умнее. Гренуй просто нечеловек. Он не пахнет ничем — совсем, от слова «вообще» — хотя при этом различает запахи так, как мы не различаем цвета. У него нет собственного запаха. И это, пожалуй, страшнее любого психологического объяснения.

Роман вышел в 1985 году. Немецкий писатель Патрик Зюскинд, известный до этого разве что камерной пьесой «Контрабас», написал нечто, что переведут на 46 языков и продадут тиражом больше 20 миллионов экземпляров. Почему? Официальная версия — это притча о природе таланта, об одиночестве гения, о власти красоты. Моя версия, неофициальная: людям просто хотелось прочитать что-то, от чего слегка замутит, — и они получили именно это. В нужных пропорциях и с нужной литературной упаковкой, чтобы не было стыдно держать на полке.

Структурно книга делится на три части — не буквально, просто так чувствуется при чтении. Первая: детство Гренуя, его мытарства по дубильням, мастерским и парфюмерным лавкам. Зюскинд рисует Францию XVIII века как нечто гротескно-достоверное — вонючей, сырой, почти физически ощутимой. Читаешь про парижские улицы и невольно думаешь: как хорошо, что дезодорант изобрели. Вторая часть — Гренуй в одиночестве в горах; семь лет без людей, без запахов, в полном вакууме; возвращение с планом — страшным, методичным, холодным, как анатомический стол в зимнем морге. Третья: Грасс, молодые девушки, убийства и финал, о котором — чуть позже.

А проза, кстати, очень хорошая. Не «хорошая для такой темы» — просто хорошая. Зюскинд делает нечто редкое: он описывает запахи так, что у читателя возникает физическое ощущение. Не метафора — буквально закрываешь книгу и нюхаешь воздух. Переводить несинестезируемый опыт в слова так, чтобы мозг заполнял пустоту сам, — это редкий талант. Ирония в тексте холодная, точная, как укол иглой — и отдёргиваешь руку уже после того, как укололся.

Но вот что меня цепляет. Гренуй убивает двадцать пять девушек. Молодых, красивых — он выбирает только таких, потому что у некрасивых, по его наблюдению, запах не тот. Срезает их аромат — как садовник срезает розы. И Зюскинд описывает всё это... без морализаторства. Совсем. Никакой авторской позиции, никакого осуждения — автор смотрит на происходящее спокойно, как энтомолог на новый вид жука, приколотый к пробке. И это самое жуткое в книге. Не убийства. Именно это равнодушие рассказчика. Читатель остаётся наедине с собой и обязан сам решать, что думать. Большинство решает думать поменьше и просто наслаждаться прозой.

Финал — и тут придётся рассказать, предупреждаю: спойлер. Гренуй создаёт величайший аромат в истории человечества. Надевает несколько капель на себя прямо перед казнью — и толпа, собравшаяся его убить, внезапно влюбляется. Всем скопом. Устраивает оргию вместо казни. Это одновременно абсурдная и по-настоящему страшная сцена: Зюскинд говорит прямо — дай людям правильный химический сигнал, и они забудут про всё. Про убийства. Про справедливость. Про себя самих. В 1985 году это была смелая метафора о харизме и власти. В 2026-м — это звучит как описание любого популярного блогера с правильным запахом успеха.

После этого Гренуй идёт обратно — в Париж, в ту самую помойку, где родился. Выливает на себя весь флакон. И нищие, уличный сброд, отребье буквально разрывают его на части от любви. Пожирают. Буквально поедают. И расходятся довольные. Гений умирает в момент своего высшего триумфа — пожранный теми, кого он никогда не любил. Зюскинд явно был в не лучшем расположении духа, дописывая последние страницы.

Итак. Стоит читать?

Да — но с пониманием того, что берёшь в руки. Если вам нужен стиль — это высший класс. Если сюжет — он есть, держит, но уже к середине книги ясно: Гренуя не остановить, он движется как стихийное бедствие, как лавина, у которой нет злого умысла — только физика. Если вы ищете мораль — её тут нет намеренно. Это не «Преступление и наказание», где Достоевский берёт вас за руку и терпеливо объясняет, что убивать старушек топором нехорошо. Зюскинд просто смотрит. И молчит.

Один тип читателей, которым книга не зайдёт точно: те, кому нужна эмоциональная связь с персонажем. Гренуй — не герой, с которым сопереживаешь. Он механизм. Инструмент. Почти насекомое. За ним интересно следить — примерно как за тарантулом в террариуме: когда стекло достаточно толстое и вы точно уверены, что крышка закрыта.

Книга тонкая — около 300 страниц — и читается за два-три вечера. После прочтения хочется открыть окно. Это хороший знак. Патрик Зюскинд после «Парфюмера», кстати, почти перестал публиковаться и избегает любого публичного внимания — живёт затворником, отказывается от интервью. Написал книгу о существе без запаха — и сам стал невидимым. Симметрично.

1991 год. Издательство Simon & Schuster напечатало тираж, заплатило аванс — и за три месяца до выхода отказалось публиковать книгу. Не порнографию. Не нацистский манифест. Роман про инвестиционного банкира с Уолл-стрит, который разбирается в шампанском лучше, чем в людях. Людей он разбирает на части. Феминистки из NOW пикетировали магазины. Норман Мейлер написал эссе в защиту. В Австралии книгу продавали только в запаянных пакетах — строго 18+. Брет Истон Эллис наблюдал за этим спектаклем и молчал.

А потом роман разошёлся миллионными тиражами. Вот такая история запрета.

Патрик Бейтман — вот кто виноват в скандале. Инвестиционный банкир, двадцать шесть лет, Гарвард, Уолл-стрит, квартира на Манхэттене. Он коллекционирует визитные карточки с такой страстью, с какой другие коллекционируют марки; знает, что правильный шрифт Silian Rail говорит о человеке больше, чем любое резюме. По ночам он убивает людей. Иногда — весьма изобретательно. Детали опустим.

Первые сто страниц «Американского психопата» — это пытка. Намеренная, продуманная пытка брендами. Кто в каком пиджаке пришёл на ужин. Какие часы у Тимоти Прайса. Какой ресторан считается достаточно престижным, а какой уже нет. Эллис душит читателя логотипами до тех пор, пока не начинаешь понимать: убийство для Бейтмана и выбор галстука — это ровно одно и то же чувство. То есть — никакого чувства. Машинально. Между делом.

Это и есть главный жест книги. Не натурализм насилия — хотя его здесь с избытком. А то, что насилие и потребление описаны одним языком, с одинаковой бухгалтерской точностью. Эллис уравнял шопинг и убийство. И этого ему не простили.

Мизогиния? Да, есть. Жертвы Бейтмана — преимущественно женщины, сцены жёсткие до тошноты, без всякой романтизации. Пикеты у книжных в 1991-м были вполне объяснимы; авторам угрожали. Но честный вопрос звучит иначе: это роман мизогинный — или мизогинен сам Бейтман? Достоевский не убивал старух. Набоков не был педофилом. Автор и персонаж — разные люди; этому учат на первом курсе филфака, но в девяносто первом, на фоне рейганомики и феминистских войн, про азбуку почему-то забыли.

Справедливости ради — Мейлер тоже был странным защитником. Тот самый Мейлер, которого феминистки называли главным женоненавистником американской литературы. Получилось, что книгу защищает её предполагаемый единомышленник. Эллис, надо думать, оценил иронию.

Темнота.

Примерно на ста пятидесяти страницах — неожиданно для себя — начинаешь смеяться. Не над насилием; над абсурдом. Бейтман может прямо сказать коллеге: «Я убил двадцать человек». Коллега кивает и продолжает обсуждать ресторан. Никто не слышит Бейтмана — потому что никто никого не слышит. Все заняты собственным статусом; в этом смысле маньяк-убийца ничем не отличается от остальных яппи. Он просто немного буквальнее в своих импульсах.

Финал оставляет вопрос без ответа: а было ли что-то из этого вообще? Может, убийства — фантазии измотанного человека, который каждое утро надевает маску и едет в офис? Эллис не скажет. Это его любимый приём — выдать картинку, убрать подпись и уйти. Сам разбирайся.

Читать «Американского психопата» физически неприятно — страниц сто из трёхсот, примерно. Потом привыкаешь. Потом начинаешь видеть конструкцию. Восьмидесятые прошли. Культура — нет.

Кому читать: всем, кто хочет понять, что происходило в американской культуре при Рейгане; тем, кого интересует постмодернизм в его злом изводе; тем, кто работает в корпорации и иногда смотрит на коллегу с тем мерзким холодком под рёбрами, который лучше не называть по имени. Вы узнаете Бейтмана. Или — что хуже — узнаете в нём что-то своё.

Кому не читать: если сцены насилия выбивают вас из равновесия — серьёзно, не надо. Если вы ищете сюжет с началом, серединой и концом — тоже мимо. Структура романа примерно такая же, как рабочая неделя Бейтмана: офис, ужин, клуб, убийство, офис, ужин.

Стоит ли читать? Да — со скрипом, с паузами, с желанием иногда закрыть книгу и выйти подышать. Потому что «Американский психопат» — это зеркало. Грязное, мутное, с трещиной в углу. Но зеркало. И то, что вы в нём увидите, зависит исключительно от того, где вы стоите.

Стоять неудобно. Это и есть цель.