Лента контента

Если вам кажется, что американский пригород — это газон, гриль и тоска цвета майонеза, вы не читали Джона Апдайка. В дату его 94-летия особенно видно: он сделал из супружеской скуки и аккуратных улиц литературу, от которой у приличных людей то горели уши, то чесались руки листать дальше.

Апдайк не был бронзовым классиком. Парень из пенсильванского Шиллингтона, выпускник Гарварда, автор Harvard Lampoon, сотрудник The New Yorker, он еще и успел поучиться рисунку в Оксфорде. Рано понял неприятную вещь: тело, стыд, желание и бытовая ложь интереснее большинства манифестов. Поэтому писал не с кафедры. Кожей.

Неловко.

В 1960 году вышел Rabbit, Run, и стало ясно: Апдайк не собирается утешать. Гарри «Кролик» Энгстром — бывшая школьная звезда баскетбола, взрослый мужик с женой, ребенком и паническим зудом под рёбрами — просто сбегает. Не к свободе как идеалу, а от быта как от плохо закрытой духовки. В этом романе не происходит ничего героического; зато происходит главное. Американская мечта вдруг оказывается не сияющим проспектом, а коридором, где пахнет пеленками, бензином и стыдом.

Потом пришли продолжения — Rabbit Redux, Rabbit Is Rich, Rabbit at Rest, и этот бег превратился в биографию страны. Через одного не слишком умного, не слишком доброго, местами попросту жалкого человека Апдайк провёл Америку от шестидесятых до рейгановских восьмидесятых: секс, деньги, телевизор, политика, жирок на талии, жирок на совести. Два романа цикла взяли Пулитцера. Тут, что называется, экспертиза состоялась: мелкий частный невроз оказался эпосом.

А потом грянули Couples и маленький литературный скандал, который сегодня уже кажется почти невинным, но в 1968-м рванул прилично. Апдайк описал жизнь десяти супругов в вымышленном городке Тарбокс так, будто вел протокол обыска в спальнях среднего класса: кто с кем, зачем, как потом врет за ужином и почему пастор уже не спасает. Его обвиняли в порнографии, самодовольстве, мужском тщеславии. И, если честно, иногда было за что. Но книга попала в нерв эпохи так метко, что спорить с ней было бессмысленно — она уже сидела у всех в голове, как навязчивый мотив из радио.

И вот что любопытно: автора, которого многие записали в летописцы мужского желания, однажды прорвало совсем в другую сторону. The Witches of Eastwick, роман 1984 года, не просто дал миру трех ведьм и дьявольски обаятельного Дэррила Ван Хорна; он показал, что Апдайк умеет быть злым, смешным и почти карнавальным, когда речь заходит о власти, сплетне, женском союзе и пуританской гнили под лакированной поверхностью маленького городка. Там уже не исповедь бегущего мужчины, а шабаш, сатира и фейерверк. Да, с серой. Да, с помадой. Да, с отличным слухом на человеческую подлость.

Он бесил.

И правильно. Апдайк вообще был машиной: романы, рассказы, стихи, эссе, критика — он выпускал тексты так, будто времени в запасе не пятьдесят лет, а пятьсот. При этом писал он не про «вечные темы» в музейной упаковке, а про то, что принято прикрывать салфеткой: старение кожи, похоть, семейную скуку, религиозную фальшь, потребительский рай с пластиковой улыбкой. Его проза могла быть роскошной — длинной, переливчатой, почти барочной, — а через строчку вдруг хлестнуть бытовой деталью, от которой делалось зябко. Некоторые критики не без яда замечали, что женское тело он порой описывает внимательнее женского сознания. Верно, и этот упрек никуда не деть. Но у него был редкий дар: слышать, как история страны скрипит в дверце холодильника, в церковной проповеди, в рекламном слогане, в том, как супруги молчат в машине после ссоры.

Влияние Апдайка на литературу огромно, хотя оно не всегда удобно для поклонников удобных формул. Он узаконил мысль, что роман о пригороде может быть не «маленьким», а хищным; что частная жизнь — не мелочь, а место, где государство, религия, реклама и секс устраивают драку без свистка. После него американская проза стала смелее смотреть на средний класс без скидок и открыток. Франзен, Ричард Форд, целая армия авторов, ковыряющих семейный фасад, живут в тени этого наблюдения — иногда благодарно, иногда с раздражением.

Через 94 года после его рождения спор вокруг Апдайка не утих. И слава богу. Хуже всего с писателем не когда его ругают, а когда им украшают полку. Апдайк неудобен, временами самодоволен, местами ослепительно точен, а местами откровенно заносчив. То есть живой. Его книги напоминают неприятный разговор, после которого выходишь на улицу, щуришься и вдруг замечаешь: мир вокруг не стал красивее, зато стал резче. Иногда этого достаточно. Иногда это и есть литература.

Сегодня Джеку Керуаку исполнилось бы 104, и это не юбилей в бронзе, а повод вскрыть миф. Его привыкли продавать как икону свободы: рюкзак, трасса, джаз. Но за этим плакатом стоял тревожный парень из Лоуэлла, который превращал собственные срывы в прозу с оголённым нервом.

Послевоенная Америка сияла, как вылизанная витрина, и Керуак швырнул в неё не лозунг, а ритм. Его фразы мчались без ремней безопасности: герой философствует, врёт, смеётся, исчезает, снова едет на запад — будто за следующей заправкой можно получить новую личность по скидке.

Шум.

Родился он 12 марта 1922 года в Лоуэлле, Массачусетс, в семье франкоканадцев; дома звучал жуаль, а не школьно-правильный английский. Отсюда, похоже, его дикая музыкальность: фраза у него то почти церковная, то дворовая. Сначала футбол и стипендия в Колумбийском университете, потом травма, конфликт, разворот не туда, куда ждали взрослые. Немного торгового флота, короткий эпизод в ВМС США и списание по психиатрической линии. Биография уже тогда шла не по линейке.

В Нью-Йорке всё щёлкнуло: Гинзберг, Берроуз, Нил Кэссиди. Особенно Кэссиди — человек-ускоритель, у которого речь летела так, будто тормоза признали незаконными. Из этого электричества вырос On the Road. И да, Beat Generation не прилетело с обложки журнала: Керуак крутил слово beat ещё в конце 1940-х, обсуждая с Джоном Клеллоном Холмсом побитых жизнью и одновременно блаженных. Термин прижился, как заноза.

Легенда про «роман на рулоне» настоящая. В апреле 1951 года Керуак заправил в машинку длинный свиток, около 120 футов, и за три недели выдал сырой, нервный массив текста. Потом — годы редакторской хирургии и задержек. Лишь в 1957-м Viking Press выпустил книгу, и началось: студенты в восторге, критики в драке, приличная публика ворчит, что молодёжь испортится. Когда роман вызывает семейный скандал за ужином, это не провал, это точное попадание.

Почему это живёт до сих пор? Потому что его spontaneous prose — не «сел и понёс ахинею». Там слышна дисциплина, почти джазовая: повтор, сдвиг, ускорение, обрыв; потом снова ход, уже на другом нерве. Он поднимал фразу до высоты проповеди — и тут же ронял её в пыль мотеля, где спорят о дзене, бензине и о том, где спать сегодня, потому что завтра может не наступить в прежнем виде.

Потом вышел The Dharma Bums (1958), и Керуак внезапно свернул с трассы в горы. Прототипом Джафи Райдера стал поэт Гэри Снайдер; в книге много дзена, походов, физической усталости и странной трезвости после эйфории дороги. Полстраны сыграло в «духовность на выходных», это правда. Но есть и факт поинтереснее: после этой книги разговор о внутренней жизни в американской прозе перестал быть сугубо церковным и стал уличным, телесным, смешным.

А затем Big Sur (1962), и маска «вечно свободного» начинает трещать по швам. Не роман-плакат, а почти дневник распада: бессонница, алкоголь, нервные срывы, попытка спрятаться от шума в домике у океана, которая заканчивается внутренним обвалом. Минут пять он держится. Или десять. Или две — кто там сидел с секундомером. Именно эта книга режет сильнее прочих: герой не позирует, герой платит.

Влияние Керуака огромно, но не стерильное. От Хантера Томпсона и Патти Смит до бесконечной дорожной прозы, от репортажной дерзости до меланхоличной беглости у Мураками — везде видно его метод: писать так, будто язык ещё тёплый. Претензии тоже по делу: женские образы часто плоские, самофокус местами невыносим, романтизация саморазрушения иногда просто вредная. Всё так. И всё равно без него литература второй половины XX века звучала бы тише и аккуратнее. Скучнее.

Вот итог на его 104-й день рождения: Керуак не даёт инструкцию «как жить». Он показывает, как человек мечется, врёт себе, ловит просветление на обочине и через минуту вляпывается в ту же яму. Поэтому On the Road читают не как музейную реликвию, а как срочное сообщение без фильтров: поехали, если смелости хватит; только не путай скорость со спасением.

Восемьдесят четыре года. В таком возрасте приличные писатели либо уже умерли, либо пишут мемуары о том, как умирали понемногу. Джон Ирвинг — ни то ни другое. Что характерно.

Родился он 2 марта 1942-го в Эксетере, штат Нью-Гэмпшир. Семья с хитрой предысторией: мать вышла замуж за Колина Ирвинга, чью фамилию маленький Джон и получил. Биологический отец — военный лётчик Джон Уоллес Блантли — оставался загадкой несколько десятилетий. Представьте: человек пишет романы о поиске идентичности, о незаконнорождённости, о тайнах семьи — и при этом сам десятки лет не знает, кто его настоящий отец. Вот и первый роман прямо в жизни, без всякой выдумки.

О дислексии. У Ирвинга она есть. Была — с детства. Слова плыли, буквы путались, учителя смотрели с жалостью. Та жалость — отличное топливо для злости. Злость — топливо для прозы. Из мальчика, которому тяжело читать, вышел один из самых продаваемых американских романистов второй половины XX века. Парадокс? Ну и ладно. Бывает.

Борьба. Одно слово — и сразу ключевое. Ирвинг серьёзно занимался греко-римской борьбой, дошёл до уровня тренера и тренировал её потом годами. Борцовский ковёр как метафора у него не случаен — сам автор от этого никогда не открещивался. В его книгах персонажи борются. С судьбой, с похотью, с семьёй, с прошлым, с выбором — который никогда не бывает чистым. Никто не побеждает красиво. Никто не падает без урона для противника.

«Мир глазами Гарпа» — 1978 год. Книга о писателе, его матери-феминистке, его жизни и его нелепой, страшной гибели. Читаешь — и не понимаешь: это трагедия или чёрная комедия? Мерзкий такой вопрос, на который автор намеренно не даёт ответа. Мать Гарпа, Дженни Филдс, стала феминистской иконой раньше, чем читатели успели решить, нравится им это или нет. Медведи бродят по страницам — живые, настоящие, совершенно неуместные в контексте. Насилие происходит внезапно и страшно. А потом — шутка. Или нет.

Роман стал бестселлером. Экранизация 1982-го с Робином Уильямсом — тоже. Ирвинг проснулся знаменитым. Что он с этим сделал? Написал следующую книгу.

«Правила виноделов» — 1985-й, и это другой разговор. Врач в сиротском приюте делает подпольные аборты в 1940-е; мальчик Гомер Уэллс выбирает, как жить — по правилам, написанным теми, кто никогда не был в его ситуации, или по своим. Морально неудобная книга; противники абортов ненавидели Ирвинга публично и шумно. Сторонники права на выбор любили его не менее шумно. Сам автор в итоге написал сценарий к экранизации 1999 года и получил «Оскар» за лучший адаптированный сценарий. Что само по себе выглядит как финал хорошего романа: герой проходит через всё дерьмо и добирается до награды с усмешкой, а не с торжеством.

«Молитва об Оуэне Мини» — 1989-й. Тут уже серьёзнее некуда. Мальчик знает, что умрёт. Точно знает — дату, обстоятельства, смысл. И идёт к этому осознанно, без истерики. Голос у Оуэна особый — в книге его реплики набраны заглавными буквами. РАЗДРАЖАЕТ ПОНАЧАЛУ. ПРИВЫКАЕШЬ. НАЧИНАЕШЬ СЛЫШАТЬ ЗА ЭТИМ ЧТО-ТО ЖИВОЕ. Роман о вере и её отсутствии, о дружбе между неравными людьми, об Америке, потерявшей невинность во Вьетнаме, — и о том, может ли один маленький человек быть инструментом чего-то огромного или просто жертвой слепой случайности. Ирвинг не объясняет, что правда. Хитрый.

Курт Воннегут. Нельзя не упомянуть. Ирвинг учился у него в Айовской писательской мастерской — легендарном рассаднике американских литераторов. Воннегут был Воннегутом: циничным, блестящим, с усами. Ирвинг взял у него темп и умение разрушать пафос одной фразой. Пошёл в другую сторону — к большому реалистическому полотну, густо населённому и густо прожитому. Воннегутовская лёгкость у него потяжелела. Зато обросла мясом и костями.

Что отличает Ирвинга от литературных современников — так это упрямство. Постмодернизм гремел, экспериментальная проза расцветала, умные журналы писали о деконструкции и ненадёжном нарративе. Ирвинг сидел и писал длинные романы с чёткими сюжетами, прописанными персонажами и концовками — настоящими, где что-то разрешается. Пусть не хорошо. Пусть болезненно. Но разрешается. Консерватор от литературы? Наоборот — бунтарь, которому совершенно всё равно на чужие тренды.

Темы его не меняются от романа к роману. Сексуальность — часто табуированная, неловкая, иногда вызывающая. Потеря — почти всегда внезапная и насильственная, без предупреждения. Семья — источник травмы и единственное спасение от неё же, одновременно. Судьба — механизм, который работает независимо от твоих планов и молитв. И медведи. Медведи — почти всегда.

Его последние работы — «В одной персоне» (2012), «Авеню тайн» (2015), «Последний подъёмник» (2022) — свидетельствуют: восемь десятилетий не смягчили ни стиль, ни темы. В «В одной персоне» главный герой — бисексуал в Вермонте 1960-х, и это написано без извинений и без скидок на эпоху. В «Последнем подъёмнике» — полтора тысячи страниц семейной саги, снова лыжные курорты, снова утраты, снова судьба как лавина. Он всё так же лезет в неудобные места. Всё так же ставит своих героев в ситуации, из которых нет выхода с чистыми руками.

Может, в этом и есть его главный урок. Не в ответах — в вопросах, которые остаются после последней страницы, как заноза под кожей. В дискомфорте, который хорошая книга должна оставлять — как синяк после борцовского приёма. Проходит. Но пока болит — знаешь: было настоящим.

С днём рождения, Джон Ирвинг. Восемьдесят четыре — это не возраст. Это тираж.

Представь: ты написал книгу. Издал. И тут же выяснилось, что тиражи изымают, жгут, а сам ты — персона нон грата в собственной стране. Именно это случилось с Дэвидом Гербертом Лоуренсом. Вот только он не извинился. Не переписал. Умер в 44 года — и оказался одним из самых влиятельных писателей XX века.

Сегодня — 96 лет со дня его смерти. И, блин, до сих пор не отпускает.

**Сын шахтёра, которому было нечего терять**

Лоуренс родился в 1885 году в Иствуде — шахтёрском городке в Ноттингемшире. Отец — грубый, пьющий шахтёр. Мать — женщина с амбициями, которая видела в сыне что-то большее и тянула его из угольной пыли к книгам. Это противоречие — грубость земли против тяги к прекрасному, тело против духа — потом войдёт во всё, что он напишет. Ни одна его книга не забудет, откуда он.

«Сыновья и любовники» (1913) — это в значительной мере автобиография. Молодой Пол Морел, мать которого живёт через него, потому что муж давно разочаровал. Эдипов клубок такой плотности, что Фрейд, наверное, читал и кивал. Лоуренс не стеснялся — он описывал отношения матери и сына с такой психологической интимностью, что читатели викторианской закалки краснели. А потом перечитывали. Потому что это была правда — некрасивая, неудобная, живая.

Погоди. Это важно. Он писал в 1913 году. Когда слово «секс» в литературе было почти неприличным. Когда роман должен был заканчиваться свадьбой, а не психологическим срывом. И он уже тогда говорил: вот как оно на самом деле. Не как должно быть — а как есть.

**«Любовник леди Чаттерлей» — книга, которую боялись**

Но настоящий скандал случился позже. В 1928 году, за два года до смерти, Лоуренс написал «Любовника леди Чаттерлей». Леди Конни — аристократка, муж-инвалид после Первой мировой, и Меллорс — егерь в её поместье. На первый взгляд — просто история неверности. На самом деле — нет.

Книга была про классовую пропасть, которую тело может пересечь, а ум — нет. Про индустриализацию, которая убивает не только природу, но и людей изнутри. Муж Конни — Клиффорд — умный, тонкий, образованный, богатый. И совершенно мёртвый. Буквально (ноги парализованы после войны) и метафорически (душа давно). А Меллорс — живой. Весь. Без лишних слов.

Британское правительство запретило книгу немедленно. В США — тоже. Полный текст на английском языке в Великобритании не публиковали аж до 1960 года — через тридцать лет после смерти автора. Penguin Books решили рискнуть, издали — и сразу попали под суд за непристойность. Суд проиграли. И это стало историческим прецедентом для свободы слова в издательском деле. Буквально поворотный момент для всей литературы.

Кстати, на том процессе прокурор спросил присяжных — в основном мужчин — хотели бы они, чтобы их жёны и слуги читали такое. Эта фраза стала знаменитой — её цитируют до сих пор как образцовый пример снобизма и патернализма. Лоуренс, наверное, был бы доволен.

**«Влюблённые женщины» — и почему никто не понял сразу**

Есть у него ещё одна великая книга — «Влюблённые женщины» (1920). Менее скандальная на первый взгляд, но, наверное, самая глубокая. Две пары, четыре человека, которые пытаются понять: что вообще такое близость? Можно ли любить, не теряя себя? Должны ли люди в паре сливаться или оставаться отдельными? Вопросы — без ответов. Лоуренс не давал простых решений.

Это звучит как запрос к психотерапевту в 2026 году. Он задавал те же вопросы в 1920-м. Опередил на сто лет — и умер, не дождавшись понимания. Он вообще опережал время с неприятной регулярностью: природа против города — когда урбанизация только набирала обороты; психология отношений — до того, как психология стала массовым явлением; тело и чувственность — в эпоху, когда тело было табу.

**Почему он всё ещё важен — и это не риторика**

Хорошо, скажешь ты, ну написал про секс в начале XX века, молодец. Что с того сегодня? А вот что. Лоуренс поставил вопрос, который мы до сих пор не можем закрыть: как примирить инстинкт с цивилизацией? Как оставаться живым в мире, который тебя усредняет? «Сыновья и любовники», «Влюблённые женщины», «Любовник леди Чаттерлей» — это не про секс. Это про страх потерять себя — в отношениях, в работе, в социальных ролях. Про то, что система всегда пытается тебя выровнять, а ты сопротивляешься. Или перестаёшь — и умираешь как Клиффорд: живой по документам.

Стоп. Это же буквально то, о чём пишут в блогах про осознанность и аутентичность. Только Лоуренс делал это в виде романов с живыми, дышащими людьми — а не карточек с цитатами на размытом фоне. Он умер от туберкулёза в 44 года — в Венсе, на юге Франции. Нищим. Изгнанником. Его книги жгли в разных странах. Он так и не вернулся в Англию. Хотя, наверное, ему там и не было места — слишком живой для их вкуса.

**Наследие, которое неудобно замалчивать**

Без Лоуренса не было бы — ну или было бы совсем иначе — ни Генри Миллера с его «Тропиком Рака», ни Анаис Нин с её дневниками и прозой, ни всей традиции откровенной психологической прозы. Он первым сказал вслух: да, это тоже литература. Сексуальность — не грязь, которую надо прятать. Это часть человека. Часть, которую стоит понять, а не подавить.

И это, знаешь, до сих пор звучит радикально. В 2026 году. Когда, казалось бы, говорить можно всё. Может, потому что Лоуренс говорил не просто откровенно — он говорил честно. А это разные вещи. Откровенность сегодня дешевле грязи. Честность — по-прежнему редкость.

96 лет. А он всё ещё жжёт.

Сегодня ровно 84 года со дня смерти Штефана Цвейга, а ощущение такое, будто он только что выложил новый текст в наш общий чат тревожников. В мире, где мы хвастаемся «осознанностью», Цвейг приходит и неприятно спрашивает: ты правда понимаешь, что с тобой делает страх, стыд и чужая власть? Спойлер: чаще всего нет.

Цвейг умер в 1942-м в бразильском Петрополисе вместе с женой Лоттой, оставив прощальное письмо без истерики и с холодной ясностью человека, который видел, как Европа красиво самоубивается. С тех пор его регулярно пытаются поставить на полку «классиков для цитат». Не выходит: он слишком живой, слишком нервный и слишком про нас.

Возьми «Шахматную новеллу» (The Royal Game). Формально это история о партии на корабле. По факту это учебник о том, как изоляция и давление ломают мозг быстрее, чем любая дубинка. Доктор Б. выживает в одиночной камере, раскалывая сознание на игрока и соперника. Сегодня это читается как портрет человека, который третий час подряд спорит сам с собой в ленте новостей.

Самое неприятное в этой повести: Цвейг не романтизирует травму. Никакого «страдание делает тебя глубже». Он показывает другое: травма делает тебя уязвимым к одержимости. Мы называем это «прокрастинацией», «залипанием», «дофаминовым циклом», терминов много, механизм тот же. Ты думаешь, что контролируешь игру, а игра уже играет тобой.

«Письмо незнакомки» (Letter from an Unknown Woman) вообще хирургия без наркоза. Женщина строит всю жизнь вокруг мужчины, который даже не запоминает ее лица. Если это не диагноз эпохи подписок, лайков и односторонней близости, то что? Цвейг описал parasocial relationship задолго до того, как мы придумали само слово и начали продавать курсы по «здоровым границам».

И да, это не «женская истерика», как лениво писали старые критики. Это рассказ о социальном неравенстве желания: у одного есть право забыть, у другой обязанность помнить. Поэтому новелла так больно бьет сегодня, когда один человек исчезает из чата на месяц, а второй перекраивает под это всю самооценку. Технологии сменились, психология нет.

«Нетерпение сердца» (Beware of Pity) его единственный законченный роман, и он беспощаден к милосердию ради самодовольства. Офицер Хофмиллер жалеет девушку, но на самом деле жалеет себя в роли «хорошего человека». Результат трагичен, потому что жалость без ответственности это не доброта, это нарциссизм в белом пальто.

Звучит знакомо? Корпорации делают «социальные кампании» на неделю, публичные фигуры извиняются по шаблону, друзья раздают советы, чтобы почувствовать моральное превосходство. Цвейг предупреждал: сочувствие, которое не готово платить цену поступком, превращается в форму насилия. Жестко, но честно.

Почему он снова на пике? Потому что Цвейг писал не про события, а про внутренний механизм катастрофы. Не случайно его книги жгли нацисты в 1933-м, а после войны экранизировали снова и снова: от «Письма незнакомки» Макса Офюльса до новых адаптаций «Шахматной новеллы» в XXI веке. Когда эпоху трясет, его тексты работают как детектор самообмана.

Наследие Цвейга не в бронзовом бюсте и не в «уважении к классике». Его главное наследие в неудобном навыке: не путать ум с иллюзией контроля, жалость с любовью, а тревогу с глубиной. Через 84 года после смерти он все еще делает то, что редко умеют живые авторы: ставит диагноз, от которого сначала хочется спорить, а потом меняться.

Представьте себе парня из захолустного миннесотского городка, который умудрился так разозлить всю Америку, что его книги жгли на площадях, а потом та же Америка рыдала от гордости, когда он первым из янки получил Нобелевскую премию по литературе. Звучит как плохой сценарий? Добро пожаловать в жизнь Синклера Льюиса — человека, чьё имя вы, возможно, слышали краем уха, но чьи книги изменили то, как американцы смотрят на самих себя.

Ровно 141 год назад, 7 февраля 1885 года, в городке Соук-Сентр, штат Миннесота, родился рыжий мальчик с ужасной кожей и ещё более ужасным характером. Гарри Синклер Льюис был тем ребёнком, которого не звали играть, над которым смеялись в школе и который проводил всё время за книгами. Классическая история аутсайдера, скажете вы? Да, но этот аутсайдер потом отомстил всем — он написал про них книги, от которых у провинциальной Америки загорелись уши.

«Главная улица» 1920 года — это как если бы кто-то взял типичный российский райцентр, вывернул его наизнанку и показал всю духоту, мещанство и интеллектуальное убожество. Только вместо райцентра — вымышленный городок Гофер-Прери. Героиня Кэрол Кенникотт приезжает туда молодой и полной надежд, а уезжает... никуда она не уезжает, в том-то и трагедия. Книга разошлась тиражом в два миллиона экземпляров, а жители Соук-Сентра узнали в Гофер-Прери свой городок и устроили Льюису такую обструкцию, что он много лет не мог туда вернуться.

Но настоящая бомба взорвалась в 1922 году. «Бэббит» — это не просто роман, это диагноз. Джордж Бэббит — риелтор, член всех правильных клубов, носитель всех правильных взглядов и абсолютно, катастрофически пустой внутри человек. Льюис препарировал американского бизнесмена с хирургической точностью: вот его дом с новейшими гаджетами, вот его машина как символ статуса, вот его речи о «настоящих американских ценностях», за которыми — ничего, кроме конформизма и страха выделиться. Слово «бэббит» вошло в английский язык как обозначение самодовольного обывателя. Попробуйте добиться такого — чтобы ваш персонаж стал нарицательным!

А потом был «Эроусмит» — роман о враче-исследователе Мартине Эроусмите, который пытается заниматься наукой в мире, где всем нужны только деньги, слава и быстрые результаты. Льюис написал эту книгу вместе с микробиологом Полем де Крюи, и получилось настолько убедительно, что ему присудили Пулитцеровскую премию 1926 года. Он её отказался принять. Публично. Со скандалом. Потому что считал, что премия присуждается не за лучшую книгу, а за «самое благопристойное прославление американской жизни». Каково, а?

В 1930 году Шведская академия присудила Льюису Нобелевскую премию по литературе — первому американцу в истории. В нобелевской речи он устроил разнос американскому литературному истеблишменту, обвинив его в трусости и подражательстве. Вернувшись домой, он обнаружил, что половина страны им гордится, а другая половина хочет его линчевать. Типичный Льюис, в общем.

Личная жизнь Льюиса — это отдельный роман, который он так и не написал. Два брака, оба закончившихся катастрофой. Вторая жена, журналистка Дороти Томпсон, была настолько яркой личностью, что Гитлер лично выслал её из Германии в 1934 году за антинацистские статьи. Представьте себе этот союз: два эго размером с Эверест под одной крышей. Спойлер: крыша не выдержала.

Алкоголизм преследовал Льюиса всю жизнь. Он пил так, что даже по меркам богемы 1920-х это было чересчур. Друзья описывали его как человека, который мог быть блестящим собеседником первые два часа, а потом превращался в невыносимого зануду. Но именно эта разрушительная энергия питала его творчество. Он писал так, будто торопился куда-то, будто знал, что времени мало.

В 1935 году Льюис выпустил роман «У нас это невозможно» — антиутопию о фашистской диктатуре в Америке. Книга оказалась пророческой настолько, что её переиздают каждый раз, когда в американской политике происходит что-то тревожное. То есть примерно раз в четыре года.

Умер Льюис в Риме в 1951 году, в одиночестве, от сердечного приступа, вызванного хроническим алкоголизмом. Прах перевезли в тот самый Соук-Сентр, который он так безжалостно высмеял. Городок, кстати, к тому времени уже простил своего блудного сына и даже гордился им. Главная улица там теперь называется «Оригинальной Главной Улицей» — в честь романа.

Сегодня Льюиса читают меньше, чем он заслуживает. Его затмили Хемингуэй с его лаконизмом, Фицджеральд с его романтикой, Фолкнер с его сложностью. Но именно Льюис первым показал Америку без прикрас — не как землю возможностей, а как страну, где посредственность возведена в культ, где оригинальность опасна, где «быть как все» — высшая добродетель. И когда вы в следующий раз увидите очередного самодовольного обывателя, транслирующего банальности с видом первооткрывателя, — вспомните рыжего парня из Миннесоты, который сто лет назад уже всё про таких написал.

Представьте себе ирландца, который был настолько упёртым, что двадцать лет писал книгу, которую никто не мог опубликовать, половина читателей не могла понять, а вторая половина объявила шедевром. Сегодня, 2 февраля, исполняется 144 года со дня рождения Джеймса Джойса — человека, который взял традиционную литературу, разобрал её на запчасти и собрал заново так, что она стала похожа на сломанные часы, показывающие точное время.

Джойс — это тот случай, когда биография автора не менее безумна, чем его книги. Полуслепой изгнанник, живший в вечных долгах, с патологической привязанностью к Дублину, который он покинул в 22 года и куда больше никогда не вернулся. Он писал о родном городе с точностью картографа, сидя в Триесте, Цюрихе и Париже. Говорят, он мог часами допрашивать приезжих ирландцев о том, изменился ли цвет дверей на Экклс-стрит. Нормальный человек? Определённо нет. Гений? К сожалению для всех, кто пытался понять «Улисса» — безусловно.

Начнём с начала. Джойс родился в 1882 году в Дублине, в семье, которая стремительно катилась от среднего класса к откровенной нищете. Отец пил, детей было много, денег мало. Классическая ирландская история, скажете вы, и будете правы. Но вот что интересно: молодой Джеймс получил блестящее иезуитское образование и мог бы стать приличным членом общества. Вместо этого он решил, что католическая церковь — это не для него, Ирландия — провинциальное болото, а он сам — непризнанный гений, которому тесно в рамках приличий. В двадцать два года он сбежал на континент с Норой Барнакл — необразованной горничной из Голуэя, которая, по её собственному признанию, не прочитала ни одной его книги до конца.

Первый серьёзный удар по литературному истеблишменту Джойс нанёс сборником рассказов «Дублинцы» (1914). Казалось бы, что революционного в пятнадцати рассказах о жителях Дублина? А вот что: Джойс показал обычных людей без прикрас, без нравоучений, без викторианского морализаторства. Его герои — пьяницы, неудачники, мечтатели, застрявшие в своих маленьких трагедиях. Знаменитый финал «Мёртвых», где снег падает на всю Ирландию, на живых и мёртвых — это такая концентрация тоски и красоты, что хочется немедленно выпить виски и уставиться в окно.

Затем последовал «Портрет художника в юности» (1916) — автобиографический роман о взрослении, религиозных кризисах и художественном становлении. Здесь Джойс уже экспериментирует: язык меняется вместе с героем, от детского лепета к сложным философским конструкциям. Стивен Дедал — альтер эго автора — провозглашает, что уходит из церкви, семьи и отечества, чтобы «выковать в кузнице своей души несотворённую совесть своей расы». Скромненько так, правда?

Но настоящая бомба взорвалась в 1922 году. «Улисс» — роман о единственном дне 16 июня 1904 года в Дублине. Семьсот с лишним страниц о том, как Леопольд Блум ходит по городу, ест, пьёт, справляет нужду, думает о жене, которая ему изменяет, и случайно встречает молодого Стивена Дедала. Звучит скучно? А теперь представьте, что каждая глава написана в разной технике — то это поток сознания, то пародия на рыцарские романы, то вопросы и ответы в стиле катехизиса, то сорокастраничный монолог Молли Блум без единого знака препинания. Джойс впихнул в эту книгу всё: гомеровские параллели, символизм, непристойности, энциклопедические знания о Дублине и человеческом теле, латынь, итальянский, ирландский гэльский, музыкальные отсылки и бог знает что ещё.

Книгу немедленно запретили в Англии и США за непристойность. Контрабандисты провозили её через границу, как виски во времена сухого закона. Литературные критики разделились на два лагеря: одни кричали о гениальности, другие — о графомании. Вирджиния Вулф назвала роман «работой неотёсанного самоучки», что довольно иронично, учитывая её собственные эксперименты с потоком сознания. А Карл Юнг, прочитав «Улисса», признался, что книга его «раздражала, утомляла, поражала и восхищала» — что, пожалуй, самый честный отзыв.

Последние семнадцать лет жизни Джойс потратил на «Поминки по Финнегану» — произведение, которое делает «Улисса» лёгким чтением для пляжа. Это книга, написанная на языке, который Джойс выдумал сам, смешав английский с десятками других языков. Сюжет? Сны дублинского трактирщика, который то ли умер, то ли нет. Понять её целиком невозможно, но отдельные куски завораживают своей музыкальностью. Джойс говорил, что эта книга займёт критиков на триста лет. Учитывая, что прошло меньше ста, а учёные всё ещё спорят о значении первого предложения, — похоже, он был прав.

Влияние Джойса на мировую литературу сложно переоценить. Без него не было бы Фолкнера, Вулф (хотя она его терпеть не могла), Беккета (который работал его секретарём), постмодернистов и вообще всей экспериментальной прозы двадцатого века. Он доказал, что роман может быть чем угодно — энциклопедией, симфонией, лабиринтом, издевательством над читателем. После «Улисса» фраза «а можно ли так писать?» потеряла всякий смысл. Можно. Джойс уже это сделал.

Он умер в Цюрихе в 1941 году, так и не вернувшись в Ирландию. На его могиле нет креста — только скульптура задумчивого человека с тростью. Каждый год 16 июня фанаты по всему миру отмечают Блумсдэй: надевают эдвардианские костюмы, едят почки на завтрак, ходят по маршруту Блума и читают вслух самые непристойные куски. Человек, который сбежал от своей страны, стал её главным литературным экспортом.

Так что если вы до сих пор не читали Джойса — может, пора попробовать? Начните с «Дублинцев», это почти нормальная проза. А потом, когда привыкнете к его ирландской меланхолии, беритесь за «Улисса». Да, это сложно. Да, вы половину не поймёте. Но когда вы дочитаете до финального «да я сказала да я хочу Да» — вы поймёте, почему этот полуслепой упрямец изменил литературу навсегда. И почему спустя 144 года мы всё ещё о нём говорим.

Сто сорок четыре года назад в Дублине родился человек, который потратит жизнь на то, чтобы этот самый Дублин возненавидеть, покинуть и... написать о нём величайший роман XX века. Джеймс Августин Алоизиус Джойс — писатель, которого цитируют все, читали немногие, а дочитали до конца единицы. И это не оскорбление, а констатация факта: сам Джойс как-то заявил, что вложил в «Улисс» столько загадок, что литературоведам хватит на триста лет работы. Прошло сто — и они до сих пор не справились.

Давайте честно: Джойс был тем ещё типом. Родился 2 февраля 1882 года в многодетной семье, где отец пил, а деньги утекали быстрее, чем вода из дырявого ведра. Из всех детей (а их было десять, выжило семеро) именно Джеймс оказался самым упрямым и талантливым. Иезуитское образование научило его двум вещам: блестяще писать и яростно ненавидеть католическую церковь. Впрочем, и Ирландию он тоже не жаловал — в двадцать два года сбежал с возлюбленной Норой Барнакл в Европу и возвращался на родину только дважды, по острой необходимости.

Нора Барнакл заслуживает отдельного абзаца. Горничная из Голуэя, которая при первой встрече не знала, кто такой Ибсен, стала главной женщиной в жизни Джойса. Их первое свидание состоялось 16 июня 1904 года — и именно эту дату Джойс выбрал для действия «Улисса». Теперь весь мир празднует Блумсдэй, а поклонники романа наряжаются в эдвардианские костюмы и ходят по Дублину маршрутом Леопольда Блума. Романтика? Ещё какая. Особенно если знать, что письма Джойса к Норе были настолько откровенными, что их полностью опубликовали только в 1975 году. И поверьте, там такое, что покраснел бы даже интернет.

Первый сборник рассказов «Дублинцы» Джойс написал к двадцати пяти годам. Казалось бы — пятнадцать коротких историй о жизни ирландской столицы. Что может пойти не так? Всё. Издатели шарахались от книги как от чумы. Один потребовал убрать слово «кровавый», другой — все упоминания реальных дублинских заведений. Джойс отказался. Рукопись кочевала по издательствам девять лет, один тираж даже сожгли. Когда «Дублинцы» наконец вышли в 1914 году, первый тираж раскупался со скоростью черепахи с похмелья — 379 экземпляров за первый год.

Но Джойс уже работал над «Портретом художника в юности» — романом взросления, где автобиографический герой Стивен Дедал проходит путь от религиозного ребёнка до художника-бунтаря. Это была разминка. Проба пера перед главным безумием. Потому что дальше случился «Улисс».

«Улисс» — это семьсот страниц одного дня из жизни Дублина. 16 июня 1904 года. Рекламный агент Леопольд Блум просыпается, готовит жене завтрак, идёт на похороны, обедает, гуляет, размышляет о жизни, заходит в бордель и к полуночи возвращается домой. Всё. Никаких драконов, никаких убийств, никакого экшена. Просто человек проживает обычный день. Звучит скучно? Это как сказать, что «Мона Лиза» — просто портрет женщины без бровей.

Джойс писал «Улисса» семь лет, почти ослепнув в процессе (у него было около двадцати пяти операций на глазах за жизнь). Каждый эпизод романа соответствует песне из «Одиссеи» Гомера, имеет свой цвет, орган тела, стиль повествования и технику письма. Восемнадцатый эпизод — знаменитый монолог Молли Блум — написан без единого знака препинания на сорока страницах. Это поток сознания в чистом виде, и да, там много про секс.

Когда роман начали публиковать частями в американском журнале, разразился скандал. Книгу признали непристойной и запретили в США до 1933 года, в Британии — до 1936-го. Ирония в том, что судьи, выносившие вердикт, скорее всего, не осилили и первых ста страниц. Парижское издание 1922 года стало библиографической редкостью — контрабандисты провозили «Улисса» через границы, как наркотики. Эрнест Хемингуэй хвастался, что лично перевёз несколько экземпляров в США.

После «Улисса» Джойс мог бы остановиться. Но нет. Он потратил ещё семнадцать лет на «Поминки по Финнегану» — книгу, которую не понимает вообще никто. Это написано на языке, которого не существует: смесь английского, ирландского, латыни и ещё шестидесяти языков. Первая строчка — окончание последней. Текст закольцован. Джойс объяснял, что книга должна читаться вслух, как музыка. Критики до сих пор спорят: это гениальность или издевательство над читателем. Скорее всего, и то, и другое.

Влияние Джойса на литературу сложно переоценить. Поток сознания? Благодарите Джойса (и немного Вулф с Прустом). Модернизм? Без «Улисса» он был бы другим. Набоков называл роман величайшим достижением прозы XX века. Борхес признавался, что Джойс изменил его понимание того, что может быть литературой. Даже те, кто ненавидел его стиль — включая Вирджинию Вулф, которая назвала «Улисса» «творением рабочего-самоучки» — признавали его значимость.

Джойс умер в Цюрихе в 1941 году, в пятьдесят восемь лет, после операции на желудке. На похороны не пришёл ни один представитель ирландского правительства. Вдова отказалась от предложения перенести останки в Ирландию — страну, которую её муж так демонстративно покинул. Джойс лежит на цюрихском кладбище Флунтерн, рядом со статуей, изображающей его с сигаретой и книгой.

Сегодня «Улисс» стабильно входит в списки величайших романов всех времён. Его изучают в университетах по всему миру. Каждый год 16 июня тысячи людей отмечают Блумсдэй. И каждый год миллионы студентов начинают читать книгу и бросают где-то на третьей главе. Это нормально. Джойс писал не для удобства. Он писал, чтобы показать: литература может быть чем угодно. Может длиться один день и при этом вместить целую вселенную. Может быть непристойной и возвышенной одновременно. Может сломать все правила — и создать новые.

Полуслепой ирландец, живший на займы и переводы, изменил литературу навсегда. И если вы никогда не дочитывали «Улисса» до конца — это не ваша проблема. Это его победа.

Представьте себе писателя, который потратил семнадцать лет на книгу о событиях одного-единственного дня. Представьте человека, который был настолько близорук, что перенёс более двадцати операций на глазах, но при этом видел литературу так ясно, как никто до него. Сегодня, 2 февраля, исполняется 144 года со дня рождения Джеймса Джойса — ирландца, который перевернул представление о том, что вообще может быть романом, и заодно свёл с ума несколько поколений литературоведов.

Джойс — это тот парень, после которого писать «нормально» стало как-то неприлично. Он взял английский язык, встряхнул его как коктейль и подал в совершенно новой форме. И если вы думаете, что «Улисс» — это просто толстая книга про мужика, который гуляет по Дублину, то вы драматически недооцениваете масштаб безумия этого человека.

Родился наш герой в 1882 году в Дублине, в семье, которая знала лучшие времена. Отец Джойса был весёлым выпивохой, который умудрился промотать приличное состояние и оставить семью с десятью детьми в относительной бедности. Именно от папаши Джеймс унаследовал две вещи: любовь к хорошим историям и умение влезать в долги. Мать была набожной католичкой, и религия в семье Джойсов присутствовала в таких количествах, что юный Джеймс получил от неё стойкое отвращение к церкви на всю жизнь.

Образование Джойс получил у иезуитов — и надо отдать им должное, учили они качественно. Латынь, греческий, философия, теология — всё это потом всплывёт в его текстах с такой частотой, что читатели будут хвататься за энциклопедии. Но самое главное, что дали иезуиты — это дисциплину мысли и умение строить сложные конструкции. Без этого «Улисс» был бы просто кучей слов.

В двадцать два года Джойс совершил поступок, который определил всю его жизнь: он сбежал из Ирландии с женщиной по имени Нора Барнакл. Нора была горничной из Голуэя, малообразованной, но чертовски практичной. Она не читала книг своего мужа — и, честно говоря, правильно делала, потому что «Улисс» способен разрушить любые отношения. Но именно она стала прототипом Молли Блум и её знаменитого монолога, который заканчивается словом «да», повторённым столько раз, что это уже похоже на мантру.

Первый серьёзный удар Джойс нанёс литературному миру в 1914 году, опубликовав «Дублинцев» — сборник рассказов, который издатели отвергали десять лет. Почему? Потому что Джойс отказывался убирать названия реальных пабов и магазинов, а также некоторые слова, которые викторианская мораль считала неприличными. Слово «кровавый» в то время было почти ругательством. Представляете, какой скандал вызвал бы «Улисс», если бы его начали читать сразу?

«Портрет художника в юности» вышел в 1916 году и показал миру, что Джойс умеет не просто рассказывать истории, а залезать в голову персонажа и показывать, как там всё устроено. Поток сознания — техника, которую он позже доведёт до абсолюта — здесь уже присутствует, но ещё в приручённом виде. Это как демо-версия перед полноценным релизом безумия.

А потом случился «Улисс». Книга, которую писали семнадцать лет, запрещали в Америке и Британии, сжигали, изымали на таможне и называли то порнографией, то бессмысленным набором слов. Формально это история одного дня — 16 июня 1904 года — в жизни рекламного агента Леопольда Блума. Неформально — это энциклопедия всего, что можно сделать с языком, если снять с него все ограничения. Каждая из восемнадцати глав написана в своём стиле: одна как газетные заголовки, другая как пьеса, третья как катехизис в вопросах и ответах. Джойс будто поспорил сам с собой, что сможет писать вообще как угодно — и выиграл.

Кстати, 16 июня теперь официально называется «Блумсдэй» и отмечается по всему миру. В Дублине в этот день люди одеваются в костюмы начала века, ходят по маршруту Блума и читают вслух отрывки из романа. Это, пожалуй, единственный литературный праздник, где принято завтракать почками — потому что именно так начинается день главного героя.

После «Улисса» Джойс решил, что этого недостаточно, и следующие семнадцать лет посвятил «Поминкам по Финнегану» — книге, которую невозможно прочитать. Это не преувеличение: текст написан на языке, который Джойс изобрёл сам, смешав английский с десятками других языков. Там есть слова, которые не существуют ни в одном словаре, потому что он их выдумал. Зачем? Потому что мог. Потому что ему было интересно. Потому что он хотел передать структуру сна, где логика не работает.

Здоровье Джойса всю жизнь было отвратительным. Глаза отказывали настолько регулярно, что временами он диктовал текст, потому что не мог писать. Зубы пришлось удалить все до единого из-за инфекций. Живот мучил язвой. При этом он умудрялся пить как ирландец — то есть много и с удовольствием — и сохранять работоспособность, которой позавидовали бы здоровые люди.

Умер Джойс в 1941 году в Цюрихе, куда бежал от войны. Ему было всего пятьдесят восемь, и он так и не узнал, что станет одним из главных писателей двадцатого века. Не узнал, что «Улисс» войдёт во все списки величайших романов, что его будут изучать в каждом приличном университете мира, что целые институты посвятят себя расшифровке его текстов.

Влияние Джойса на литературу сравнимо с влиянием Эйнштейна на физику. После него писатели получили разрешение экспериментировать. Поток сознания, нелинейное повествование, игра с языком — всё это было и до Джойса, но он показал, как далеко можно зайти. Фолкнер, Вулф, Беккет, Набоков — все они так или иначе отвечали на вызов, который бросил этот полуслепой ирландец.

Если вы никогда не читали Джойса — начните с «Дублинцев». Там есть рассказ «Мёртвые», который заканчивается одним из самых красивых абзацев в английской литературе. Если осилите — переходите к «Портрету». А «Улисс»... ну, «Улисс» подождёт. Он никуда не денется. Он будет лежать на полке, толстый и пугающий, напоминая о том, что литература — это не только развлечение. Иногда это вызов. И Джеймс Джойс бросил его всем нам — сто сорок четыре года назад.

Если бы сегодня Норман Мейлер завёл Твиттер, его бы отменили за первые три твита. Драчун, скандалист, шестикратный муж, кандидат в мэры Нью-Йорка с программой отделения города от штата — и при всём этом один из величайших американских писателей XX века. Сегодня ему исполнилось бы 103 года, и это отличный повод поговорить о том, почему гениев иногда хочется придушить.

Мейлер родился 31 января 1923 года в Нью-Джерси в еврейской семье. Мать обожала его до безумия и вырастила с железобетонной уверенностью, что он — избранный. Спойлер: он в это поверил. В 18 лет поступил в Гарвард на инженерный факультет, но быстро понял, что строить мосты — это не его. Его дело — строить литературные империи и разрушать чужие репутации.

Вторая мировая война забросила молодого Мейлера на Филиппины. Там он насмотрелся достаточно, чтобы в 25 лет выпустить роман «Нагие и мёртвые» (The Naked and the Dead). Книга взорвала литературный мир как граната. Это была не очередная патриотическая жвачка про героизм американских парней — это был жёсткий, циничный, местами почти натуралистический текст о том, что война превращает людей в животных. Роман мгновенно стал бестселлером, а Мейлер — знаменитостью. Ему было 25, он был богат, востребован и абсолютно уверен, что может позволить себе всё. Это, как выяснилось позже, было и его суперсилой, и его проклятием.

Следующие два романа провалились с оглушительным треском. Критики, которые ещё вчера кричали о гении, радостно принялись его хоронить. Но Мейлер был не из тех, кто тихо уходит со сцены. Он изобрёл себя заново, создав жанр, который сегодня называют «новой журналистикой» или литературой факта. Идея была простой и гениальной: писать о реальных событиях с размахом романиста, с полным погружением в головы персонажей, с драматургией и метафорами.

«Армии ночи» (Armies of the Night, 1968) — это рассказ о марше на Пентагон против войны во Вьетнаме, в котором сам Мейлер участвовал, был арестован и провёл ночь в камере. Он написал об этом от третьего лица, называя себя «Мейлер», будто персонажа романа — тщеславного, пьяного, храброго и нелепого одновременно. Книга получила и Пулитцеровскую премию, и Национальную книжную премию. Критики были в замешательстве: это журналистика? Автобиография? Роман? Мейлер пожал плечами и забрал все награды.

«Песнь палача» (The Executioner's Song, 1979) стала его вторым Пулитцером. Тысяча страниц о Гэри Гилморе — убийце, который потребовал собственной казни и стал первым человеком, расстрелянным в США после десятилетнего моратория на смертную казнь. Мейлер взял интервью у всех: у родственников жертв, у семьи Гилмора, у адвокатов, у тюремщиков. Он создал полифонический портрет Америки, в которой смерть — это шоу, а убийца может стать знаменитостью. Книга читается как триллер, написанный Достоевским под спидами.

Но давайте о слоне в комнате. В 1960 году, пьяный и обкуренный на вечеринке, Мейлер ударил свою вторую жену Адель Моралес перочинным ножом, едва не убив её. Лезвие прошло в миллиметре от сердца. Адель отказалась выдвигать обвинения, Мейлер отделался условным сроком и психиатрическим наблюдением. Он продолжил писать, побеждать, получать премии. Эта история — чёрная дыра в его биографии, которую невозможно игнорировать и которую его поклонники до сих пор пытаются как-то объяснить или забыть.

Мейлер был женат шесть раз и имел девять детей от шести женщин. Он боксировал, режиссировал фильмы, баллотировался на пост мэра Нью-Йорка, постоянно лез в драки (однажды Гор Видал получил от него в челюсть на телевизионном шоу), писал о Мэрилин Монро, о Мухаммеде Али, о египетских фараонах и об американских астронавтах. Его интересовало всё, и обо всём он имел мнение — громкое, провокационное, часто невыносимое.

Феминистки его ненавидели, и было за что. Его высказывания о женщинах сегодня звучат как манифест пещерного человека. Он писал, что мужская сексуальность — это завоевание, что настоящий писатель должен быть хищником. При этом его романы полны сложных женских персонажей, а его репортажи демонстрируют поразительную эмпатию к людям любого пола. Противоречие? Мейлер состоял из противоречий.

Он умер в 2007 году в возрасте 84 лет, оставив после себя более 40 книг, два Пулитцера, репутацию главного литературного хулигана Америки и вопрос, на который никто так и не ответил: можно ли отделить искусство от художника? Должны ли мы? Мейлер бы сказал, что это глупый вопрос. Искусство и есть художник — со всем его безумием, жестокостью и величием.

Читать Мейлера сегодня — странный опыт. Его проза всё ещё обжигает, его репортажи всё ещё задают стандарт жанра, его провокации всё ещё работают. Но каждую страницу теперь сопровождает тень — история с ножом, женоненавистничество, непомерное эго. Может быть, в этом и суть: настоящая литература не бывает комфортной. Она должна царапать, кусать, оставлять шрамы. Мейлер это понимал лучше всех — и платил за это понимание, и заставлял платить других.

103 года со дня рождения человека, которого хочется одновременно прочитать и забыть. Нормальная реакция на ненормального гения.