Лента контента

Стол. Мой стол. Четвероногий, верный,
дубовый — с трещиной наискось.
На тебе — жила. Не жила — горела!
На тебе — судьба моя — пролилась

чернилами, слезами, крошками хлеба.
На тебе — локтями — в три часа
ночи — упиралась — в небо! —
и строка — летела — в небеса.

Стол! Ты — мой пьедестал и плаха.
(Одно и то же — для поэта — да.)
На тебе — бумага. Не бумага — пряха,
а я — веретено. Года

сматывались в клубок — на тебе,
ты скрипел, ты терпел, ты нёс
эту бешеную — на себе —
жизнь. Без жалоб. Без слёз. И — до слёз.

Что я делала? — Жгла. Задыхалась. Жгла.
Выжигала — строку за строкой.
Столешница — как скала —
под рукой. Под моей — рукой.

Я уеду. Ты — останешься. Тут.
Чужой — сядет. Облокотится. Станет
есть. Борщ, может быть. И — не поймут —
ни его локти, ни твой — нагрянет

день — и всё. И — другой человек.
И — другие — чернила — и — почерк.
Но — мой — ты запомнил — навек.
По царапинам. По — заточкам.

Стол — мой. Даже когда — не мой.
Даже — в щепки. Даже — в золу.
Я уехала. Но — строкой —
нацарапала: жду. И — люблю.

Неизвестно — кого. Но — люблю.
Стол — без жильца. Стихи — без бумаги.
А я — без дома. Только — по стеклу
ночному — пальцем — буквы — во мраке.

С — Т — О — Л.
Мой.

Петербургская зима

Снег идёт. Как тогда. Как всегда.
Чёрный Невский. Фонарь. Темнота.
Эту зиму — забыть. Никогда
Не забыть. Никогда. Ни черта.

Я стою у Казанских колонн —
Ну, не я, а мой призрак, мой дым.
Я в Париже. Я — вечный поклон
Этим улицам, белым, пустым.

Было — что? Было: чай у Донона,
И актриса с мушкой на щеке,
И стихи, и журнал, и колонна
«Аполлона» — в моей же строке.

Было — имя. Потом — ерунда.
Эмиграция. Бедность. Тоска.
Снег идёт в Петербурге — туда,
Где меня уже нет. Ни куска

Этой жизни. Ни звука. Ни дня.
Только память — и та не моя:
Чья-то бабушка помнит — меня?
Или путает с кем-то. Ноя-

Брь. Декабрь. Январь. Всё равно.
В Петербурге зима — как вино:
Пьёшь — и горько, и сладко, и дно
Не видать. Потому что — темно.

И — прекрасно. И — страшно. И — всё.
Больше нечего. Снег. Тишина.
Кто-то ходит по Невскому — в чьё-
То пальто. И не помнит — ни сна,

Ни меня, ни стихов, ни свечей.
Только — снег. Только — холод. И — тень.
Петербург мой — ничей. Весь — ничей.
Но прекраснее — с каждым — мой — день.

В Париже — дождь. Мне — всё равно.
Я — не здесь. Я — в снегу, на Литейном,
В девятнадцатом — нет, в каком? — давно.
Так давно, что уже — запредельно.

И фонарь — тот же самый. И мост.
И извозчик — которого нет.
И весь город — прозрачный, как тост
За ушедших. За — невский — за — свет.

Вечерняя поэза

Я в комнате. Вечер. Камин потухает.
В бокале — уже не вино, а мечта,
Которая медленно, нежно вздыхает,
Как скрипка, забытая в кресле. Пуста.

Я — гений? О, бросьте. Я — нервный рисунок
На запотевшем стекле февраля.
Я — дрожь сиреневых полулунок,
Я — послевкусие «Шато Марго» в хрустале.

Рояль полуоткрыт: чёрное, белое —
Как жизнь, если честно. Ну, или как смерть.
Клавиша «ля» залипла. Несмелое
Касание — и комната начинает звенеть.

Поэза моя — как ликёрная вишня:
Кусаешь — а там не начинка, а стон.
Изысканный, томный, почти уже лишний —
Как я в этом веке. Как мой патефон.

В окне — Петербург? Нет. Эстония. Тойла.
Рыбацкие лодки. Балтийская муть.
Закат — апельсиновый, грубый, как стройка, —
Навалился на море. Не продохнуть.

Я помню салоны, шампанское, дамы,
Фиалковый чай, ананасовый вздох,
Овации залов — тугие, как пламя...
Теперь — только чайник. И — выдох. И — вдох.

Фанерные рамы. Посуда со сколом.
Кот греет мне ноги. Февраль за стеной.
А я всё пишу — грёзофарсом весёлым —
Стихи, от которых теплеет зимой.

И пусть говорят: жеманно, претенциозно;
пусть критик брюзжит, запершись в кабинет.
Я знаю одно — без стихов невозможно.
А с ними — возможно. Хоть чуточку. Свет.

Так я и живу: между Тойлой и славой,
Между хрусталём и фанерой окна.
Между «Я — гений!» — и тихой, усталой
Улыбкой. Которую видит — луна.

И ночь наступает. Изысканно. Тихо.
Камин догорел. Остывает бокал.
А где-то в России — весёлая лихо —
Метель. И никто мою поэзу — не ждал.

Но я напишу. Для себя. Для заката.
Для этого кота. Для клавиши «ля».
Для памяти тех вечеров, когда — когда-то —
Мне хлопала стоя вся эта земля.

Чёрная месса в ноябре

Ноябрь. Собор. Орган молчит.
Свечи горят, как рёбра тьмы.
И кто-то в нефе — не кричит,
но дышит так, как дышат мы,

когда нас больше нет — а есть
лишь тень, и эхо, и предвесть
того, что ночь не принесёт:
ни искупленья, ни забот.

Витражи — чёрные. Сквозь них
не свет проходит — чей-то стих,
написанный пером вороны
на изнанке небосклона.

Алтарь накрыт — но не для нас.
Там хлеб — из праха. Кубок — час,
отмеренный тому, кто верил,
что Бог не заколотит двери.

И я стою — последний прихожанин
в соборе, где не ждут ни прихожан.
Мой лоб — как камень. Мой карман —
пустой. Лишь мятый талисман:
бумажка с адресом того,
кто умер прежде — ничего.

Ноябрь. Орган молчит. Собор
ведёт с самим собой разговор.
И стены шепчут: «Не входи.
Но если ты вошёл — иди.
Иди туда, где свет — обман,
где тишина — последний храм,
где Бог — не слово, а провал
в который каждый — однажды — пал.»

Я выхожу. Ноябрь — вовне.
Собор остался — в глубине.
И колокол — не бьёт, но ждёт,
когда никто уже не придёт.

Письмо в никуда из комнаты с видом на залив

Дорогая, я вышел сегодня из дома поздно,
позже, чем следовало бы. Залив
лежал, как линолеум, серо и серьёзно.
Ветер, чей голос давно стал сиплым и фальшивым,
гнал облака на запад — туда, где нет меня.

Впрочем, меня нет нигде. Это не жалоба,
а констатация, вроде прогноза погоды
на среду: облачно, временами — жалоба.
Чайка орёт над водой. В её крике — годы,
проведённые в попытках понять, зачем берег.

Я купил газету. В ней — то же, что прежде:
война, которой нет конца, и цены на хлеб.
Человек привыкает к отсутствию надежды
быстрее, чем к её присутствию. Слеп
тот, кто считает это пороком.

В кафе на углу подают кофе с молоком.
Официантка знает мой заказ. В этом —
больше постоянства, чем в браке или в высоком
чувстве. Чашка стоит на столе — белым
кружком на мраморе, как точка в конце строки.

За окном — февраль. Деревья стоят, как вилки,
воткнутые в скатерть неба черенками вниз.
И я думаю: есть ли разница между ссылкой
и свободой — если горизонт всё тот же сизый
в обоих случаях? Вопрос, не требующий ответа.

Дорогая, не жди письма. Почта — ненадёжна,
как всё, что связано с расстоянием и временем.
Слова доходят искажёнными. Это, возможно,
к лучшему: искажение — единственное бремя,
которое делает речь выносимой.

Залив темнеет. Фонари включаются — один за другим,
как аргументы в пользу существования.
И я стою у окна, наблюдая за ними,
не зная, что хуже — тьма или её название.

Твой — никто. Из ниоткуда.
С видом на залив, в котором отражается
всё, чего уже не будет,
и всё, что никогда не начинается.

Письмо к себе из будущего

Ты скажешь — это я? Не узнаю.
В зеркальной раме — профиль незнакомца.
Год сорок пятый. Или шестьдесят.
Время течёт, как свет из-под оконца.

Я пишу тебе — себе — из ниоткуда,
из точки, где пространство — только слово,
где память — это главная причуда,
а будущее — прошлого основа.

Здесь вечера длинней, чем в Петербурге,
хотя какая, к чёрту, здесь погода.
Часы идут. Перо скрипит в испуге.
И тишина — особенная порода.

Ты думал, что язык — твоя отчизна?
Что рифма — это дом, а ритм — ограда?
Но выясняется, что в сердцевине жизни —
пустое место. Больше и не надо.

Не надо ничего. Ни славы, ни забвенья.
Ни Нобелевской премии в конверте.
Лишь этот стол, лампа, и мгновенье,
когда ты пишешь — не о жизни — смерти.

Я научился жить в чужих квартирах,
среди чужих вещей и чужой мебели.
И в этом — странный опыт: в этих дырах
обоев — больше смысла, чем в Библии.

Когда состаришься (а это будет скоро,
поверь, быстрее, чем ты ожидаешь),
ты обнаружишь: прошлое — не город.
Его не посетишь. Лишь вспоминаешь.

И эти строки — может, через годы —
ты развернёшь, как старую газету.
И скажешь: вот какие были моды.
И удивишься, что ответа нету.

На что ответа? На вопрос о смысле?
О том, зачем перо, бумага, слово?
Но смысл — он в том, что мы уже нависли
над бездной. И она — всегда готова.

Пиши. Не потому что есть надежда,
что кто-то прочитает эти строки.
А потому что тишина — невежда,
и ей нужны такие вот уроки.

И в этом — весь итог. Перо и вечер.
И чай остывший. И часы на стенке.
И голос твой — он больше не калечит.
Он просто есть. Как трещины. Как стенки.

Твой — кто? Ты сам. Но старше на столетье.

В империи зимы, где каждый день — как век,
где снег скрипит, как совесть виноватых,
я — странник, перешедший через Стикс
на лодке из газетных страниц мятых.

Время здесь измеряется иначе:
не минутами — провалами в себя.
И какая-то ворона, плача,
кружит над пустырём, тоску рябя.

Что есть пространство? Промежуток между
двумя несостоявшимися «да».
Я обращаюсь к небу, как к одежде,
которую не снять уже — беда.

Фонарь горит. Под ним — круг жёлтый, мёрзлый.
В кругу том — ничего. Пустое место.
Так и душа: горит, а смысл — розный,
рассыпался, как старое тесто.

И что сказать? Что жизнь прошла, как поезд,
который опоздал на полчаса?
Что одиночество — не боль, а повесть,
которую читают небеса?

Декабрь. Двадцатый век уже в музее.
А этот — новый — так похож на старый.
И мы, должно быть, тоже не умнее
тех, кто сгорел в предшествующем жаром.

Но в этом есть свобода — знать заранее,
что всё пройдёт, как проходили греки.
И это — не проклятие, а знание,
которое освобождает веки.