Лента контента

В 1967 году французский философ Ролан Барт совершил литературное убийство века — он официально объявил автора мёртвым. Нет, не конкретного писателя, а саму идею авторской власти над текстом. С тех пор читатели всего мира получили индульгенцию: теперь можно смело заявлять, что Достоевский ошибался насчёт Раскольникова, а Толстой неправильно понял Анну Каренину.

Звучит как интеллектуальное хулиганство? Возможно. Но за этой провокацией стоит одна из самых влиятельных идей в истории литературоведения. И знаете что? Она работает.

Представьте ситуацию: Рэй Брэдбери всю жизнь утверждал, что «451 градус по Фаренгейту» — это книга об опасности телевидения, а не о цензуре. Когда студенты на встрече с писателем начали спорить и доказывать, что роман именно о цензуре, Брэдбери разозлился и ушёл из аудитории. Классика жанра: автор буквально говорит «вы неправильно меня поняли», а читатели в ответ — «нет, это вы себя неправильно поняли». И с точки зрения Барта, студенты были правы.

Концепция «смерти автора» утверждает простую, но революционную вещь: как только текст написан и опубликован, он перестаёт принадлежать создателю. Автор — всего лишь скриптор, переписчик культурных кодов, а не демиург, диктующий единственно верное прочтение. Текст становится пространством, где встречаются бесчисленные цитаты, отсылки и смыслы, а читатель — тем, кто эти смыслы собирает в единое целое.

Возьмём хрестоматийный пример. Франц Кафка завещал сжечь все свои рукописи. Его друг Макс Брод проигнорировал эту просьбу и опубликовал «Процесс», «Замок» и всё остальное. С точки зрения авторской воли — это предательство. С точки зрения мировой литературы — подарок человечеству. Кафка-автор умер дважды: физически в 1924-м и символически — когда его тексты зажили собственной жизнью, порождая интерпретации, о которых он не мог и помыслить. Фрейдистские, экзистенциалистские, политические, религиозные — Кафку читают через любую оптику, и каждое прочтение по-своему легитимно.

Но тут возникает справедливый вопрос: если автор мёртв, не превращается ли литературоведение в анархию? Можно ли утверждать, что «Колобок» — это марксистская притча о классовой борьбе, а «Война и мир» — эротический роман? Технически — да, но на практике интерпретация должна опираться на текст. Вы можете игнорировать намерения Толстого, но не можете игнорировать слова, которые он написал. Текст — это улика, и ваша версия событий должна ей соответствовать.

Интересно, что сами авторы давно интуитивно понимали эту истину. Пушкин после публикации «Евгения Онегина» получал письма от читательниц, влюблённых в Онегина. Он иронизировал, но не спорил — понимал, что его герой уже живёт отдельной жизнью. Набоков, напротив, яростно боролся за контроль над интерпретациями «Лолиты», требуя, чтобы читатели видели в романе именно то, что он вложил. Спойлер: не помогло. «Лолиту» продолжают читать как угодно — от обвинительного приговора педофилии до (к ужасу Набокова) романтической истории.

Самый парадоксальный случай — это «Гамлет». Шекспир умер четыреста лет назад и не оставил ни одного комментария о смысле пьесы. Мы не знаем, считал ли он принца датского безумным или притворяющимся, героем или трусом. И это не мешает «Гамлету» оставаться одним из самых анализируемых текстов в истории. Каждая эпоха находит в нём своё: романтики видели меланхоличного мечтателя, фрейдисты — эдипов комплекс, постколониальные критики — жертву имперских интриг. Шекспир молчит — и именно это молчание делает текст бессмертным.

Критики концепции Барта указывают на очевидную проблему: если автор мёртв, то кто несёт ответственность за текст? Когда Салман Рушди получил фетву за «Сатанинские стихи», он не мог спрятаться за идеей, что читатели сами придумали оскорбительные интерпретации. Автор физически присутствовал и физически пострадал. Смерть автора — красивая метафора, но иногда авторы очень даже живы и платят за свои слова реальную цену.

И всё же идея Барта освободила литературу от тирании «правильного прочтения». Когда учительница в школе говорит, что занавески в рассказе символизируют тоску героя, а вы думаете «может, автор просто любил синие занавески» — вы оба правы. Или оба неправы. Текст — это зеркало, в котором каждый видит своё отражение, преломлённое через слова. Автор создал зеркало, но не может контролировать, что в нём увидят.

В конечном счёте «смерть автора» — это не убийство, а освобождение. Освобождение текста от диктата создателя и освобождение читателя от комплекса неполноценности. Вы имеете право находить в книге то, чего автор не закладывал. Вы имеете право спорить с Толстым о том, что он имел в виду. Потому что литература — это не монолог мёртвого гения, а диалог между текстом и каждым, кто его читает.

Так что в следующий раз, когда кто-то скажет вам, что вы «неправильно поняли» книгу — улыбнитесь и ответьте: автор мёртв, да здравствует читатель.

Берлиоз потерял голову. Кот платил кондукторше за проезд. Маргарита летела голой над Москвой. Всё это читатели «Мастера и Маргариты» знают назубок — по цитатам, по фильму, по театральным постановкам. Но есть кое-что, чего большинство не замечает при трёх, пяти, десяти прочтениях подряд: хронология романа не сходится. Вообще. Совсем. Не мелкий сбой, не опечатка в дате — системная, многоуровневая хронологическая невозможность, которую несколько поколений педантичных читателей обнаруживали снова и снова, каждый раз думая, что первый.

Московские события начинаются в среду вечером на Патриарших прудах. Берлиоз полемизирует с иностранцем о Боге; иностранец предсказывает ему гибель; трамвай подтверждает прогноз. Среда — принимаем. Дальше: Воланд устраивает сеанс в Варьете; Мастер обнаруживается в психиатрической клинике, где провёл уже достаточно времени; Маргарита готовится к балу; Иван Бездомный проходит курс лечения; следствие по делу подозрительного иностранца набирает обороты. Это явно не три дня. Не пять. Сколько — непонятно, но роман не торопится.

Между тем Воланд устраивает свой ежегодный великий бал в ночь перед Пасхой. В 1929 году — а именно этот год чаще всего фигурирует как время московских событий — православная Пасха пришлась на 5 мая, воскресенье. Значит, ночь бала — 4 мая, суббота. От первой среды до этой субботы — три дня. Три дня, в которые должна была уместиться вся московская катастрофа. Кто-нибудь верит, что уместилась? Нет. И правильно не верит.

Но луна. Вот где начинается настоящий кошмар для тех, кто дружит с календарём. Ершалаимские главы — рукопись Мастера — происходят в четырнадцатый день нисана. По еврейскому лунному календарю это всегда полнолуние: именно так устроена Пасха — привязана к первому полнолунию после весеннего равноденствия. Булгаков это знает, он прямо описывает: луна полная, она освещает Лысую гору, в её свете Пилат видит Иешуа. Логика железная. Только вот загвоздка: в 1929 году полнолуния приходились на числа, которые с пятым мая никак не стыкуются — ближайшие к нужной дате полнолуния были в конце апреля и конце мая. Луна категорически отказывается светить там и тогда, где это нужно Булгакову. Луне всё равно.

Объяснение простое — и до обидного скучное. Роман писался двадцать лет. Переписывался, правился, снова переписывался. Булгаков диктовал последние поправки жене, когда уже почти не видел. Умер в 1940-м, книга вышла в 1966–67-м, уже с купюрами. Исследователи, работавшие с рукописями, зафиксировали: в разных вариантах — разные годы действия. В одном — намёки на 1929-й, в другом — на 1937-й, в третьем хронология вообще не выстраивается. Редакторская работа попросту не была завершена. Луна светит не в ту ночь — потому что никто в итоге не проверил. Вдова собрала из черновиков что смогла.

Но вот подождите. Давайте подумаем: что такое Воланд? Он — дьявол. Существо, для которого линейного времени не существует в принципе. Мессир стоит рядом с Понтием Пилатом в Иерусалиме первого века — и он же прогуливается по Садовой в Москве спустя почти две тысячи лет, явно помня Иерусалим как позапрошлую среду. Для него нет «тогда» и «сейчас». Нет «среды» и «субботы». Зачем тогда вообще его визиту подчиняться нормальной хронологии?

Ряд исследователей развивали именно эту идею: хаос в датах — не небрежность, а авторская стратегия. Когда Воланд приходит в Москву, время ломается вместе с ним. Три дня растягиваются до невозможности. Луна светит не по расписанию — потому что над этим городом в эти дни действует другой порядок вещей. «Никогда ничего не просите, — говорит Воланд Маргарите, — и в особенности у тех, кто сильнее вас». Вот и календарь не просит разрешения у астрономии. Он просто перестаёт работать, пока мессир здесь.

Нормальный читатель проходит мимо. Смеётся над Бегемотом, запоминает «рукописи не горят», закрывает книгу. А читатель с карандашом и лунным календарём — застревает на неделю. Рисует схемы. Считает дни. Злится. Забывает про давно остывший чай — впрочем, он и горячим был дрянной. И в какой-то момент вдруг понимает: он пытался поймать Воланда на ошибке — а Воланд над ним смеётся с каждой страницы. Мессир намеренно не вписывается в сетку дат, потому что он не часть этой сетки; и читатель, заметивший это, только что лично ощутил присутствие чего-то потустороннего в тексте.

Это литературный трюк высшего класса: хронологическая невозможность романа сама является персонажем. Она существует наравне с Воландом, Коровьевым и котом — и так же, как они, отказывается вести себя по правилам. Текст работает на двух уровнях одновременно: на поверхности — история, а под ней — доказательство нечеловеческой природы этой истории. Структурный сбой становится структурным смыслом; ошибка календаря — частью мирозданья.

Полнолуние не в ту ночь. Дни недели не сходятся. Три дня, в которые не умещается ничего. Исследователи спорят об этом уже полвека: одни говорят — небрежность, другие — гениальность. Правда, скорее всего, где-то посередине: черновая небрежность, которая оказалась гениальностью — потому что роман вышел именно таким, с расползающимся временем и луной не в те ночи. И, положа руку на сердце, попробуйте представить «Мастера и Маргариту» с идеально выверенным лунным календарём. Стало бы лучше? Или просто стало бы скучнее?