Лента контента

Захар стоял у могилы. Земля была свежая, рыхлая, и деревянный крест покосился набок, как будто и он, подобно своему хозяину, не мог устоять прямо.

Шёл мелкий дождь — тот петербургский дождь, от которого Илья Ильич не любил выходить. «А вот теперь вышел, — подумал Захар, — и уж навсегда».

Он стоял долго, не зная, что делать. Собственно, делать было нечего. Штольц взял Андрюшу. Агафья Матвеевна ходила в чёрном. А Захар остался один — без барина, без места, без смысла.

— Илья Ильич, — проговорил он хрипло, — вы бы сказали, что мне делать-то.

Могила не ответила. Захар шмыгнул носом и побрёл прочь.

* * *

Штольц нашёл его через месяц на Сенной. Захар просил милостыню. Сюртук расползался, бакенбарды торчали клочьями.

— Захар! — окликнул Штольц.

Захар узнал его и заплакал — некрасиво, по-стариковски.

— Андрей Иваныч... Вот... дожил.

Штольц привёл его к себе, велел накормить. Ольга посмотрела на Захара со смесью жалости и брезгливости, но ничего не сказала.

После обеда Штольц позвал Захара в кабинет.

— Ну, рассказывай.

И Захар рассказал: как Агафья Матвеевна сидела у дивана барина; как братец её прибрал деньги и выгнал Захара; как никто не брал его в лакеи — стар, грязен, неповоротлив.

— А Обломовка? — спросил Штольц.

Захар махнул рукой.

— Какая Обломовка. Управляющий всё разворовал. Дом покосился, крыша течёт. Никому дела нет.

— Послушай, Захар, — сказал Штольц. — Я еду в Обломовку. Имение надо привести в порядок. Поедешь?

Захар выпрямился и сказал с неожиданным достоинством:

— Поеду. Это ведь барина моего дом.

* * *

Деревня встретила их тишиной — густой, неподвижной, как облако над полем в безветренный день. Дом покосился, сад зарос, беседка развалилась.

Захар остановился у комнаты, где Илья Ильич спал в детстве. В углу стояла старая детская кроватка. Он сел рядом. За окном гудели пчёлы. Пахло полынью.

— Вот мы и дома, Илья Ильич, — сказал он тихо.

Он вспомнил, как Илья Ильич рассказывал о своём сне — о детстве, о матушке, о пирогах. Рассказывал с закрытыми глазами, лёжа на диване, и Захар слушал, потому что он тоже был оттуда — из того же сна.

«Всю жизнь сюда хотел, — подумал Захар. — А мы его увезли. Штольц тормошил, Ольга мучила. Все хотели, чтобы он жил не так, как ему хочется. А он хотел только одного — лежать и чтобы не трогали».

* * *

Штольц уехал, оставив деньги. Плотники не ехали, а Захар не настаивал. Ему было хорошо одному.

Он вымыл полы — впервые в жизни. Вставил стекло в окно. Застелил кровать. На стол поставил кувшин с полевыми цветами — тоже впервые.

По вечерам сидел на крыльце и смотрел, как садится солнце. Тишина была полная, и казалось — весь мир заснул, а один Захар бодрствует, как бодрствовал когда-то у дверей кабинета, готовый отозваться на зов барина.

Мужики заходили поговорить. Рассказывали про старого барина, про то, как при нём всё было прочно, один день похож на другой.

— А молодой барин всё планы составлял. Дорогу, школу.

— Составлял, — подтверждал Захар. — Только...

Он замолкал. «Только» было понятно без слов.

* * *

Однажды ночью Захару приснилось, что Илья Ильич лежит на диване — здешнем, обломовском — в халате, с книгой. Солнце падает на страницу. Птицы поют. Агафья Матвеевна гремит посудой.

— Захар, — говорит Илья Ильич.

— Чего изволите?

— Закрой, братец, окно. Дует.

И Захар идёт закрывать окно, и ему хорошо, потому что всё на местах: барин на диване, книга в руках, солнце в окне. Ничего не нужно менять. Нужно только закрыть окно, потому что барин велели.

Он проснулся в темноте. За стеной скреблась мышь. В саду кричала сова.

— Барин, — прошептал Захар. — Я вам окно закрыл.

Никто не ответил. Захар натянул одеяло и заснул тяжёлым сном, каким спят старые люди, которым снится прошлое.

А над Обломовкой стояла ночь — тихая, бесконечная, — и всё спало: дом, сад, деревня. И где-то в Петербурге маленький Андрюша Обломов видел во сне ту же Обломовку, и тот же голос говорил: «Спи, Илюша... спи, дитя моё...»

И мальчик улыбался во сне, как улыбался его отец, и тишина обнимала его — мягко, бережно, навсегда.

# Пробуждение Обломова: неотправленное письмо

*Продолжение романа «Обломов» Ивана Гончарова*

---

Мартовское солнце, ещё нерешительное, робкое, как гость, не уверенный в приглашении, заглянуло в окна обломовской квартиры на Выборгской стороне и остановилось на лице спящего Ильи Ильича с тем выражением кроткого удивления, с каким природа всякий раз обнаруживала его в том же самом положении — на спине, с одной рукой под головой, а другой свесившейся к полу, словно она искала что-то в темноте и, не найдя, устала.

Агафья Матвеевна давно ушла на кухню, и оттуда доносился тот глухой, утешительный шум, который составлял музыку обломовского существования: постукивание ножа о доску, шипение масла, звяканье посуды — симфония быта, написанная в тональности покоя.

Обломов открыл один глаз. Потом другой. Это было усилие, которого посторонний наблюдатель не оценил бы, но которое для Ильи Ильича равнялось восхождению на гору. Луч солнца, перебравшись с его лица на стену, высветил знакомую трещину в штукатурке — она за зиму сделалась чуть длиннее, — и Обломов подумал, что надо бы её замазать, и тотчас же успокоился этой мыслью, как будто намерение уже было равно исполнению.

Он потянулся было за халатом — тем самым, персидским, хотя давно уже не персидским, а чем-то неопределённого цвета и бесконечной мягкости, — и пальцы его наткнулись в складке на бумагу. Это был конверт, пожелтевший, чуть надорванный с одного угла, и Обломов, развернув его с тем ленивым любопытством, которое он питал ко всему на свете, узнал почерк Ольги.

Письмо было старое — из тех времён, когда она ещё верила, что может его разбудить, когда каждое её слово было маленьким колокольчиком, звонящим над его сном. Он не помнил, чтобы получал его. Может быть, Захар спрятал и забыл, а может быть, оно само забралось в складки халата, как забираются туда крошки пирога и мелкие монеты — всё то, что составляло археологию обломовского дивана.

«Илья, — писала Ольга, — я не знаю, прочтёте ли вы эти строки или они останутся лежать где-нибудь на вашем столе, под слоем пыли, рядом с нечитаными газетами и остывшим чаем. Но я пишу, потому что не могу не писать, как не может река не течь, даже когда путь её лежит через камни. Вы спите, Илья, и сон ваш так глубок, что иногда мне кажется — вы видите в нём что-то такое, чего не увидеть наяву. Может быть, вы правы. Может быть, ваш покой — это мудрость, которой мне не дано понять. Но сердце моё не принимает этой мудрости, и каждый раз, когда я вспоминаю ветку сирени, мне хочется плакать — не от горя, а от того, что красота бывает так близко и так невозможна...»

Обломов опустил письмо на грудь и закрыл глаза. Не от лени — нет, на этот раз не от лени. Что-то шевельнулось в нём, в той глубине, куда не доставал ни дневной свет, ни голос Агафьи Матвеевны, зовущей к пирогу. Что-то, что он считал давно уснувшим, как засыпает река подо льдом, — и вот теперь, в марте, лёд этот дал трещину.

Он вспомнил Ольгу — не лицо её даже, а голос. Тот голос, которым она пела «Casta diva», и как он стоял тогда и слушал, и как весь мир на мгновение сделался таким ясным и звонким, точно кто-то протёр его, как протирают запотевшее стекло. И вот теперь, столько лет спустя, письмо — как эхо того голоса — нашло его в складках халата, в складках жизни, которая так удобно улеглась вокруг него, как перина.

— Илья Ильич! — раздался голос Агафьи Матвеевны. — Пирог готов!

Он слышал её. Пирог был с той рыбой, которую она покупала у мужика на углу, — всегда свежая, всегда одинаково вкусная. Жизнь была проста и кругла, как этот пирог, и в этой круглости была своя совершенность.

Но письмо лежало на груди, и буквы, написанные рукой Ольги, поднимались и опускались вместе с его дыханием, как будто слова её были живыми и дышали вместе с ним.

Обломов сел. Это было событие такого масштаба, что, если бы Захар был жив и находился в комнате, он бы уронил поднос. Илья Ильич сел на диване, спустив ноги в туфли — одну правильно, другую задником вперёд, — и посмотрел в окно.

Март. Снег на крышах серел и оседал, как старое тесто. Воробьи суетились на карнизе с деловитостью, которая всегда казалась Обломову чрезмерной. Куда они торопятся? Чего ищут? Разве им не довольно того, что есть крыша и крошки?

Но сегодня он смотрел на них иначе. Сегодня в их суете ему почудилось что-то — не смысл, нет, скорее напоминание о том, что смысл бывает. Что когда-то, давно, он тоже был воробьём, который летел куда-то, и крылья его были расправлены, и ветер нёс его.

Он поднёс письмо к глазам и перечитал последние строки.

«...и каждый раз, когда я вспоминаю ветку сирени, мне хочется плакать — не от горя, а от того, что красота бывает так близко и так невозможна...»

Так близко и так невозможна.

Обломов сложил письмо, аккуратно — неожиданно аккуратно для человека, который за всю жизнь ничего не складывал аккуратно, — и положил его не в халат, а в карман жилета, ближе к сердцу, хотя он бы никогда не признался в этом жесте и самому себе.

Потом он встал.

Ноги его, отвыкшие от решительных действий, понесли его к столу, где среди засохших чернил и разрозненных бумаг лежало перо. Он сел, взял лист — чистый, белый, как мартовский снег за окном, — и задумался.

Что он напишет? Что он жив? Что он помнит? Что ветка сирени до сих пор цветёт где-то внутри него, под слоями покоя и пирогов? Что он знает — всегда знал — что она была права, и что его сон был не мудростью, а только сном?

Перо коснулось бумаги. Чернила оставили маленькую каплю — точку, не ставшую началом слова.

— Илья Ильич! Пирог стынет! — голос Агафьи Матвеевны был ближе.

Обломов посмотрел на каплю чернил. Потом на окно. Потом на перо в своей руке.

И медленно, с той улыбкой, которая появляется у человека, понявшего о себе что-то одновременно печальное и нежное, он положил перо обратно, поднялся и пошёл к пирогу.

Письмо Ольги осталось в кармане жилета. Лист бумаги — на столе, с одинокой чернильной каплей, похожей на слезу.

А марта было ещё много. Весь месяц — впереди.

И кто знает — может быть, завтра. Может быть, завтра он допишет.

Прошло три года после кончины Ильи Ильича Обломова. Штольц, верный своему слову, воспитывал маленького Андрюшу — сына Обломова и Агафьи Матвеевны. Мальчик рос странным ребёнком: в нём удивительным образом сочетались деятельная натура Штольца, прививаемая воспитанием, и та самая мечтательная обломовская нега, что текла в его крови.

Однажды осенним вечером, когда дождь барабанил по стёклам петербургской квартиры Штольцев, Ольга Ильинская застала мужа в странной задумчивости. Андрей Иванович сидел у камина, держа в руках старый халат — тот самый, обломовский, который он зачем-то сохранил.

— Андрей, что с тобой? — спросила Ольга, опускаясь в кресло напротив. — Ты сегодня сам не свой.

Штольц не сразу ответил. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на его лицо, и в этом неверном свете Ольге показалось, что муж её постарел за этот год.

— Я думаю об Илье, — наконец произнёс Штольц. — Знаешь, Ольга, чем больше проходит времени, тем меньше я понимаю его. И тем больше... тем больше начинаю понимать.

— Это противоречие, Андрей.

— Да, противоречие. Вся жизнь — противоречие. Я всю жизнь бежал, действовал, строил. А он лежал на диване и мечтал. И вот теперь я сижу у камина с его халатом в руках и спрашиваю себя: кто из нас был счастливее?

Ольга промолчала. Она знала эти минуты у мужа — редкие минуты сомнения, которые он никому другому не показывал.

— Андрюша сегодня опять не хотел вставать, — сказала она, переводя разговор. — Лежал в постели до полудня. Говорит: «Зачем вставать, если можно думать?»

Штольц горько усмехнулся:

— Кровь. Обломовская кровь. Я учу его немецкому, математике, истории. Заставляю двигаться, работать, думать деятельно. А он смотрит на меня своими большими серыми глазами — глазами Ильи — и спрашивает: «Дядя Андрей, а зачем всё это?»

— И что ты отвечаешь?

— Я отвечаю: чтобы жить. А он говорит: «Папенька тоже жил. Только по-другому».

Ольга встала и подошла к окну. Дождь усилился, и Петербург за стеклом превратился в размытое серое пятно.

— Андрей, — сказала она, не оборачиваясь, — ты никогда не рассказывал мне, как именно умер Илья Ильич.

— Тихо, — ответил Штольц. — Он умер тихо. Заснул и не проснулся. Агафья Матвеевна сказала, что накануне он был необыкновенно весел. Играл с Андрюшей, ел пироги, даже вышел во двор посмотреть на закат. А ночью сердце остановилось.

— Он был счастлив?

— Думаю, да. По-своему. По-обломовски.

Разговор прервал стук в дверь. Горничная доложила, что пришёл Захар.

Старый слуга Обломова появился в дверях — ещё более обветшалый, чем прежде, с трясущимися руками и мутным взглядом. После смерти барина он окончательно опустился: пил, бродяжничал, побирался у церквей. Штольц несколько раз предлагал ему место, но Захар отказывался.

— Барин Андрей Иванович, — прохрипел Захар, кланяясь, — простите, что тревожу. Я пришёл... пришёл попрощаться.

— Попрощаться? Куда же ты собрался, Захар?

— Помирать, барин. Чую, скоро. Вот пришёл сказать... и отдать.

Он порылся за пазухой и вытащил сложенный вчетверо листок бумаги, пожелтевший от времени.

— Это Илья Ильич писали. Давно ещё, когда вы их в деревню возили. Велели после смерти ихней вам отдать. А я, старый дурак, забыл. Только вчера нашёл, в подкладке сюртука.

Штольц взял письмо. Руки его дрогнули, когда он узнал знакомый почерк — крупный, неровный, с характерными завитушками.

— Ступай, Захар, — сказал он. — Завтра приходи, я найду тебе место. Тёплое, спокойное.

— Благодарствуйте, барин. Только не надо мне места. Мне бы к Илье Ильичу поскорее.

Захар поклонился и вышел, шаркая разбитыми сапогами.

Ольга подошла к мужу:

— Читай вслух.

Штольц развернул письмо и начал читать:

«Друг мой Андрей!

Когда ты будешь читать эти строки, меня уже не будет. Не скорби обо мне — я прожил жизнь так, как хотел, хотя ты никогда этого не понимал и не примешь.

Ты всегда спрашивал меня: зачем я лежу? почему не действую? отчего не живу, как все? Теперь, когда ничто уже не имеет значения, я отвечу тебе.

Я искал покоя, Андрей. Не лени — покоя. Это разные вещи, хотя ты их путаешь. Лень — это когда не хочешь делать то, что должен. А я не хотел делать то, что делают все, потому что не понимал — зачем. Зачем бежать, суетиться, копить деньги, добиваться чинов? Ради чего?

Ты скажешь: ради жизни. Но разве моя жизнь на диване — не жизнь? Я мечтал, Андрей. Я создавал миры в своей голове — прекрасные, совершенные миры, где нет суеты, обмана, борьбы. Я был счастлив в этих мирах. Разве это не стоит всех твоих деловых успехов?

Ты женился на Ольге, которую любил я. Не упрекаю тебя — я сам её оттолкнул, потому что знал: она ищет того, чего я дать не могу. Она ищет движения, а я предлагал покой. Вы подходите друг другу, и я рад за вас обоих.

Агафья Матвеевна — другое дело. Она не искала во мне ничего, кроме меня самого. Она кормила меня, заботилась обо мне, любила меня — просто так, без условий, без требований. С ней я был счастлив тем простым, тихим счастьем, которого искал всю жизнь.

Позаботься об Андрюше, Андрей. Но не делай из него себя. Пусть он найдёт свой путь — даже если этот путь будет похож на мой. В мире должны быть и деятели, и мечтатели. Без мечтателей мир стал бы слишком жёстким и холодным.

Прощай, друг. Не суди меня строго. И иногда, устав от дел, позволь себе прилечь на диван и помечтать. В память обо мне.

Твой Илья Обломов».

Штольц опустил письмо. Ольга плакала беззвучно, отвернувшись к окну.

— Он всё понимал, — сказал Штольц. — Всё время понимал, а я думал, что он не способен понимать.

— Мы все думали, — ответила Ольга сквозь слёзы. — Мы все ошибались.

Они долго молчали. Огонь в камине догорал, и комната постепенно погружалась в темноту.

— Я пойду к Андрюше, — сказал наконец Штольц, вставая. — Расскажу ему об отце. Настоящем отце, не том, каким я его представлял.

Он вышел, унося с собой письмо.

Ольга осталась одна. Она взяла халат Обломова, который муж оставил в кресле, и поднесла к лицу. Халат ещё хранил слабый запах — запах табака, яблок и чего-то неуловимого, что было самим Обломовым.

«Прости меня, Илья, — подумала она. — Я тоже не понимала. Я хотела переделать тебя, а надо было просто любить — такого, какой ты есть».

За окном дождь стихал. Тучи расходились, и между ними проглядывала луна — большая, жёлтая, спокойная. Такая же, как над Обломовкой в те далёкие летние ночи, о которых так любил вспоминать Илья Ильич.

А в детской Штольц сидел у кровати маленького Андрюши и рассказывал ему о человеке, который умел мечтать. И мальчик слушал, широко раскрыв серые глаза — глаза своего отца — и в этих глазах мерцало что-то, чего Штольц никогда не видел раньше: не обломовская сонливость, не деятельный блеск, а что-то третье, новое, своё.

«Может быть, — подумал Штольц, — может быть, он найдёт ответ, которого не нашли ни я, ни Илья. Может быть, он соединит в себе то, что мы так и не смогли соединить».

Мальчик заснул с улыбкой на губах. Штольц вышел тихо, бережно прикрыв дверь.

В ту ночь ему приснилась Обломовка — такой, какой описывал её Илья: тихая, залитая солнцем деревня, где время остановилось, где никто никуда не торопится, где жизнь течёт размеренно и спокойно, как широкая река. И в этом сне Штольц впервые почувствовал то, о чём всю жизнь говорил ему друг: великий, всеобъемлющий покой, в котором нет места тревогам, сомнениям, вечной погоне за чем-то.

Он проснулся поздно, почти к полудню. Ольга с удивлением смотрела на него — обычно Андрей Иванович вставал с рассветом.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она.

— Я видел прекрасный сон, — ответил Штольц и улыбнулся. — Я видел Обломовку.

И Ольга поняла, что что-то изменилось. Не в мире — в них самих. Илья Ильич Обломов, которого они похоронили три года назад, продолжал жить — в письме, в халате, в глазах маленького Андрюши, в том новом понимании, которое медленно, но неуклонно прорастало в их душах.

Может быть, думала Ольга, может быть, в этом и был смысл его жизни. Не в том, чтобы сделать что-то великое, а в том, чтобы напомнить миру: не всё измеряется действием, не всё определяется пользой. Есть ещё мечта, есть покой, есть простое счастье бытия.

И это тоже — жизнь. Настоящая, полноценная жизнь.

Обломовская.

Прошло пять лет после смерти Ильи Ильича Обломова. Андрей Иванович Штольц сидел в своём кабинете в Петербурге, разбирая старые бумаги, когда наткнулся на пожелтевший конверт с надписью: «Андрею, после моей смерти». Почерк был обломовский — крупный, неторопливый, с характерными завитушками.

Руки Штольца дрогнули. Пять лет он нёс в себе чувство вины, тяжёлое, как свинцовая гиря. Он, человек действия, не смог спасти друга от его сладостной погибели. Конверт был запечатан сургучом с оттиском какого-то древнего перстня — откуда у Обломова перстень с печатью?

Штольц сломал печать и развернул письмо.

«Милый друг Андрей!

Если ты читаешь эти строки, значит, я уже там, где нет ни деловых бумаг, ни визитов, ни необходимости вставать по утрам. Не думай, что я не понимал своей болезни — я понимал её лучше, чем ты, чем доктора, чем кто бы то ни было. Ты называл это ленью, апатией, обломовщиной. А я знал — это была тоска по раю, который мы все потеряли.

Помнишь Обломовку? Ты был там однажды, в детстве. Ты видел только запустение, сонную одурь, застой. А я видел вечность. Каждый полдень там был похож на предыдущий не потому, что ничего не происходило, а потому, что происходило главное — жизнь текла, как река, без спешки, без цели, без страха.

Ты хотел меня спасти. Но от чего? От покоя? От созерцания? От той глубокой, как колодец, тишины, в которой слышно, как растёт трава и как бьётся собственное сердце?

Я любил Ольгу. Это была правда. Но я любил её так, как любят музыку — издалека, не прикасаясь, боясь разрушить гармонию. Она хотела от меня действия, движения, перемены. Она хотела, чтобы я стал тобой. Но я не мог стать тобой, Андрей. Я мог только быть собой — Обломовым».

Штольц отложил письмо и подошёл к окну. За окном Петербург жил своей лихорадочной жизнью — сновали экипажи, спешили чиновники, кричали разносчики. Весь этот муравейник, который он так любил, вдруг показался ему пустым и бессмысленным.

— Андрей Иванович, — раздался голос Ольги, — тебя ждёт Мюллер по делу о поставках.

Ольга вошла в кабинет, всё такая же красивая, хотя в уголках глаз уже наметились тонкие морщинки. Она заметила письмо в его руках.

— Что это?

— Письмо от Ильи. Он написал его перед смертью.

Ольга побледнела и опустилась в кресло.

— Прочти мне.

Штольц продолжил:

«Ольга! Я знаю, что Андрей прочтёт тебе это письмо. Ты была светом, который я не мог вынести. Не потому что он был плох — потому что я был слишком слаб для такого света. Ты звала меня к вершинам, а я хотел лежать в долине. Ты предлагала мне весь мир, а мне хватало одного дивана.

Но я хочу, чтобы вы оба знали: я был счастлив. Не тем счастьем, которое понимаете вы — счастьем достижений, побед, свершений. Я был счастлив счастьем младенца в утробе матери. Счастьем зерна, которое ещё не проросло. Счастьем сна, в котором нет пробуждения.

Агафья Матвеевна — не смейтесь — дала мне то, чего не могли дать вы оба. Она не требовала от меня ничего. Она просто была рядом. Она кормила меня, укрывала одеялом, смотрела, как я сплю. Для неё я был не проектом, не задачей, не вызовом. Я был просто Ильёй Ильичом — человеком, которого она любила таким, какой он есть».

— Прекрати, — прошептала Ольга. По её щекам текли слёзы. — Я не могу это слышать.

— Нет, — твёрдо сказал Штольц. — Мы должны дослушать. Мы задолжали ему это.

Он продолжил чтение:

«Андрей, ты помнишь, как мы спорили о смысле жизни? Ты говорил: действовать, строить, преобразовывать. А я молчал, потому что не мог объяснить словами то, что чувствовал. Теперь попробую.

Смысл жизни — в самой жизни. Не в том, что мы делаем, а в том, что мы есть. Дерево не спрашивает себя, зачем оно растёт. Река не сомневается в своём течении. Только человек мучает себя этими вопросами — и мучается.

Ты построил заводы, открыл конторы, заработал миллионы. А что ты чувствовал, когда подписывал эти контракты? Был ли ты счастлив? Или ты просто бежал — от себя, от пустоты, от страха остановиться?

Я не бежал. Я остановился. И в этой остановке нашёл что-то, чего ты никогда не найдёшь в своём вечном движении.

Не жалей меня, Андрей. Пожалей себя».

Штольц дочитал письмо и долго молчал. Ольга плакала, закрыв лицо руками.

— Он был прав, — наконец сказал Штольц. — Во всём прав.

— Что ты говоришь? — Ольга подняла заплаканные глаза. — Он погубил свою жизнь!

— Нет. Он прожил её так, как хотел. А я... я прожил чужую жизнь. Жизнь, которую выдумал мой отец. Жизнь, которую одобрило общество. Жизнь, в которой нет места для... для тишины.

Он подошёл к жене и взял её за руки.

— Ольга, когда мы в последний раз просто сидели вместе? Без дел, без планов, без разговоров о будущем? Когда мы в последний раз смотрели, как заходит солнце?

Ольга смотрела на него с изумлением.

— Ты хочешь сказать, что Илья...

— Я хочу сказать, что он понимал что-то, чего мы не понимали. И теперь, когда его нет, я начинаю это понимать. Слишком поздно.

В дверь постучали. Слуга доложил:

— Господин Мюллер ожидает.

Штольц посмотрел на дверь, потом на письмо, потом на Ольгу.

— Скажи ему, что меня нет.

— Но, Андрей Иванович...

— Скажи ему, что меня нет. И что меня не будет до вечера. А может быть, и завтра.

Слуга удалился в полном изумлении. Штольц сел в кресло напротив Ольги и впервые за много лет позволил себе просто сидеть — без цели, без плана, без необходимости.

За окном продолжал суетиться Петербург. Но в кабинете Штольца наступила тишина — та самая тишина, которую так любил Обломов.

Ольга смотрела на мужа и не узнавала его. В его глазах появилось что-то новое — не усталость, не разочарование, а какое-то странное спокойствие.

— Ты знаешь, — сказал Штольц, — Илья однажды сказал мне: «Андрей, ты так занят приготовлением к жизни, что забываешь жить». Я тогда посмеялся. А теперь понимаю — он был прав.

— И что же нам делать? — спросила Ольга.

— Ничего. В этом и есть секрет. Просто быть. Просто жить. Просто любить друг друга — без условий, без требований, без вечного «ты должен стать лучше».

Он достал из письма последний листок, который не читал вслух:

«P.S. Андрей, позаботься о моём сыне. Не делай из него меня. Но и не делай из него себя. Пусть он будет самим собой — кем бы он ни оказался. Это единственное, о чём я тебя прошу.

Твой друг навеки,
Илья Обломов.

P.P.S. Халат я завещаю тебе. Примерь его хотя бы раз. Может быть, тогда поймёшь».

Штольц улыбнулся сквозь слёзы.

— Халат... Чёртов халат...

Он встал и подошёл к шкафу, где среди его строгих сюртуков висел тот самый обломовский халат — широкий, мягкий, цвета восточных небес. Штольц взял его, привезённый из Выборгской стороны после смерти друга, и впервые за пять лет развернул.

Халат пах Обломовым. Пах тишиной. Пах покоем.

Штольц надел его поверх жилета и сел обратно в кресло.

— Ты похож на него, — прошептала Ольга.

— Нет, — ответил Штольц. — Я никогда не буду похож на него. Но может быть, теперь я смогу хотя бы понять его.

Они сидели в тишине до самого вечера. Мюллер уехал. Дела остались несделанными. А в кабинете петербургского коммерсанта поселился призрак Обломовки — тот самый сонный, ленивый, счастливый призрак, от которого Штольц бежал всю свою жизнь.

И впервые за много лет Андрей Иванович Штольц почувствовал себя по-настоящему живым.