Писательский блок: великая отмазка гениев или настоящая болезнь?
Скажу прямо: большинство людей, которые жалуются на «писательский блок», просто не хотят работать. Вот так — без предисловий, без реверансов.
Конечно, кто-нибудь сейчас обязательно подумает что-то про «ты не понимаешь творчества» и «у настоящих художников всё иначе». Но давайте по-честному — сколько раз вы сидели перед пустым документом не потому что «не было вдохновения», а потому что полчаса смотрели мемы, потом пили кофе, потом проверяли почту, потом опять мемы? Просто. Не. Хотели. Работать.
Впрочем, есть нюансы.
Само слово «писательский блок» придумал психоаналитик Эдмунд Бергер в 1947 году. Заметьте: психоаналитик. Человек, чья профессия — превращать лень и прокрастинацию в красивые диагнозы с латинскими названиями. Бергер описывал состояние, при котором автор не может начать или продолжить работу — и объяснял это, конечно же, бессознательными конфликтами. Фрейдизм на максималках. Удобная концепция для тех, кому нужно оправдать шесть пустых месяцев: «Я не ленился, у меня был писательский блок». Врач сказал — значит, всё серьёзно.
Но вот что интересно. Достоевский писал «Игрока» за 26 дней. Двадцать шесть дней — полноценный роман. Диктовал стенографистке, потому что иначе потеряет права на все свои произведения — долговой договор с издателем Стелловским был именно таким: если не сдашь роман к первому ноября 1866 года, всё твоё творчество уходит ему бесплатно на девять лет. Вот тебе и «не пишется». Когда на кону стоит всё, внезапно пишется очень даже хорошо. Кстати, той стенографисткой была Анна Сниткина — она потом стала его женой. История умалчивает, было ли у неё в тот момент вдохновение.
Антропологи установили — нет, это не байка — что большинство профессиональных авторов, когда их спрашивают о «вдохновении», реагируют примерно как сантехники на вопрос о «вдохновении для починки труб». Стивен Кинг в «Как писать книги» прямым текстом говорит: сел в девять утра — пишешь. Не ждёшь музу. Не завариваешь особый чай. Не расставляешь кристаллы по углам рабочего стола. Муза сама придёт, когда увидит, что ты уже за столом. Потому что муза — существо практичное; она не тратит время на тех, кто лежит на диване и «собирается с мыслями».
Темнота.
Ну, то есть — метафорически. Именно так выглядит голова автора, который три недели «в блоке»: темнота, пустота, что-то неприятно пульсирует где-то под черепом. И это, знаете ли, бывает по-настоящему. Депрессия, тревожные расстройства, клиническое выгорание — это реальные состояния, которые реально мешают работать. Сильвия Плат не писала не потому что была ленивой; у неё в буквальном смысле не было сил встать с кровати. Жан-Поль Сартр в какой-то период жизни был настолько накачан амфетаминами, что его «продуктивность» представляла собой горы нечитаемого, бредового текста — вот такой вот блок наоборот, когда пишешь слишком много и всё равно ничего.
Разница между «не хочу» и «не могу» — принципиальная. Только вот большинство людей, которые говорят «не могу», при ближайшем рассмотрении оказываются из первой категории. Проверить просто: поставьте себе дедлайн с реальными последствиями — и посмотрите, как быстро «не могу» превращается в «ну ладно, попробую».
Флобер писал «Госпожу Бовари» пять лет. Пять лет — один роман. Это звучит как эпический творческий кризис; на самом деле Флобер просто был невозможным перфекционистом, который мог целый день работать над одним абзацем, а потом его выбросить. «Я провёл сегодня утро, поставив запятую, а после обеда убрал её», — писал он в письмах. Он не был заблокирован — он был невыносимым. Это разные вещи. Хотя с точки зрения продуктивности, наверное, не очень.
А вот случай Харпер Ли уже интереснее. Она написала «Убить пересмешника» в 1960 году, получила Пулитцеровскую премию — и всё. Больше ничего. Пятьдесят пять лет молчания. «Стражи» вышли в 2015-м, когда ей было уже 89, и большинство критиков сходятся во мнении, что это черновик «Пересмешника», а не самостоятельное произведение. Пятьдесят пять лет. Это блок? Это страх не повторить успех? Это сознательный выбор? Ли молчала и ничего не объясняла. Кто мы такие, чтобы судить.
Но вот что раздражает по-настоящему — так это культ писательского блока как романтического состояния. Мы почему-то решили, что страдающий автор, который не пишет, — это красиво и глубоко. Рембо бросил поэзию в девятнадцать лет и уехал торговать оружием в Африку; до сих пор находятся люди, которые считают это «высшей формой творческого жеста». Ребята. Он торговал оружием повстанцам. В том числе. Это не поэтический жест — это просто смена профессии.
Знаете, что реально помогает? Дедлайн. Не вдохновение, не специальная тетрадка для идей, не правильный плейлист с «атмосферной музыкой для письма» — дедлайн. Желательно с финансовыми последствиями. Достоевский это знал. Бальзак, который был в долгах как в шёлках большую часть жизни, тоже знал — он писал по ночам, пил литрами кофе (говорят, до пятидесяти чашек в день; желудок у него был, видимо, из чугуна) и производил романы с пугающей скоростью. Никакого блока. Кредиторы не ждут вдохновения.
Итог такой: писательский блок существует. Реальная клиническая депрессия, творческое выгорание, психологические травмы — всё это может остановить автора по-настоящему. Обесценивать это нельзя. Но «писательский блок» как красивое название для нежелания садиться и работать — это отмазка. Рабочая, кстати, отмазка: её принимают, ей сочувствуют, с ней можно годами сидеть в кафе, попивать кофе и говорить, что «работаешь над романом». Выгодная штука.
Сядьте и напишите хотя бы одно плохое предложение. Не шедевр. Одно плохое, корявое, неуклюжее предложение. Муза — если она существует — любит конкретику.
Загрузка комментариев...