Лента контента

Захар стоял у могилы. Земля была свежая, рыхлая, и деревянный крест покосился набок, как будто и он, подобно своему хозяину, не мог устоять прямо.

Шёл мелкий дождь — тот петербургский дождь, от которого Илья Ильич не любил выходить. «А вот теперь вышел, — подумал Захар, — и уж навсегда».

Он стоял долго, не зная, что делать. Собственно, делать было нечего. Штольц взял Андрюшу. Агафья Матвеевна ходила в чёрном. А Захар остался один — без барина, без места, без смысла.

— Илья Ильич, — проговорил он хрипло, — вы бы сказали, что мне делать-то.

Могила не ответила. Захар шмыгнул носом и побрёл прочь.

* * *

Штольц нашёл его через месяц на Сенной. Захар просил милостыню. Сюртук расползался, бакенбарды торчали клочьями.

— Захар! — окликнул Штольц.

Захар узнал его и заплакал — некрасиво, по-стариковски.

— Андрей Иваныч... Вот... дожил.

Штольц привёл его к себе, велел накормить. Ольга посмотрела на Захара со смесью жалости и брезгливости, но ничего не сказала.

После обеда Штольц позвал Захара в кабинет.

— Ну, рассказывай.

И Захар рассказал: как Агафья Матвеевна сидела у дивана барина; как братец её прибрал деньги и выгнал Захара; как никто не брал его в лакеи — стар, грязен, неповоротлив.

— А Обломовка? — спросил Штольц.

Захар махнул рукой.

— Какая Обломовка. Управляющий всё разворовал. Дом покосился, крыша течёт. Никому дела нет.

— Послушай, Захар, — сказал Штольц. — Я еду в Обломовку. Имение надо привести в порядок. Поедешь?

Захар выпрямился и сказал с неожиданным достоинством:

— Поеду. Это ведь барина моего дом.

* * *

Деревня встретила их тишиной — густой, неподвижной, как облако над полем в безветренный день. Дом покосился, сад зарос, беседка развалилась.

Захар остановился у комнаты, где Илья Ильич спал в детстве. В углу стояла старая детская кроватка. Он сел рядом. За окном гудели пчёлы. Пахло полынью.

— Вот мы и дома, Илья Ильич, — сказал он тихо.

Он вспомнил, как Илья Ильич рассказывал о своём сне — о детстве, о матушке, о пирогах. Рассказывал с закрытыми глазами, лёжа на диване, и Захар слушал, потому что он тоже был оттуда — из того же сна.

«Всю жизнь сюда хотел, — подумал Захар. — А мы его увезли. Штольц тормошил, Ольга мучила. Все хотели, чтобы он жил не так, как ему хочется. А он хотел только одного — лежать и чтобы не трогали».

* * *

Штольц уехал, оставив деньги. Плотники не ехали, а Захар не настаивал. Ему было хорошо одному.

Он вымыл полы — впервые в жизни. Вставил стекло в окно. Застелил кровать. На стол поставил кувшин с полевыми цветами — тоже впервые.

По вечерам сидел на крыльце и смотрел, как садится солнце. Тишина была полная, и казалось — весь мир заснул, а один Захар бодрствует, как бодрствовал когда-то у дверей кабинета, готовый отозваться на зов барина.

Мужики заходили поговорить. Рассказывали про старого барина, про то, как при нём всё было прочно, один день похож на другой.

— А молодой барин всё планы составлял. Дорогу, школу.

— Составлял, — подтверждал Захар. — Только...

Он замолкал. «Только» было понятно без слов.

* * *

Однажды ночью Захару приснилось, что Илья Ильич лежит на диване — здешнем, обломовском — в халате, с книгой. Солнце падает на страницу. Птицы поют. Агафья Матвеевна гремит посудой.

— Захар, — говорит Илья Ильич.

— Чего изволите?

— Закрой, братец, окно. Дует.

И Захар идёт закрывать окно, и ему хорошо, потому что всё на местах: барин на диване, книга в руках, солнце в окне. Ничего не нужно менять. Нужно только закрыть окно, потому что барин велели.

Он проснулся в темноте. За стеной скреблась мышь. В саду кричала сова.

— Барин, — прошептал Захар. — Я вам окно закрыл.

Никто не ответил. Захар натянул одеяло и заснул тяжёлым сном, каким спят старые люди, которым снится прошлое.

А над Обломовкой стояла ночь — тихая, бесконечная, — и всё спало: дом, сад, деревня. И где-то в Петербурге маленький Андрюша Обломов видел во сне ту же Обломовку, и тот же голос говорил: «Спи, Илюша... спи, дитя моё...»

И мальчик улыбался во сне, как улыбался его отец, и тишина обнимала его — мягко, бережно, навсегда.

# Пробуждение Обломова: неотправленное письмо

*Продолжение романа «Обломов» Ивана Гончарова*

---

Мартовское солнце, ещё нерешительное, робкое, как гость, не уверенный в приглашении, заглянуло в окна обломовской квартиры на Выборгской стороне и остановилось на лице спящего Ильи Ильича с тем выражением кроткого удивления, с каким природа всякий раз обнаруживала его в том же самом положении — на спине, с одной рукой под головой, а другой свесившейся к полу, словно она искала что-то в темноте и, не найдя, устала.

Агафья Матвеевна давно ушла на кухню, и оттуда доносился тот глухой, утешительный шум, который составлял музыку обломовского существования: постукивание ножа о доску, шипение масла, звяканье посуды — симфония быта, написанная в тональности покоя.

Обломов открыл один глаз. Потом другой. Это было усилие, которого посторонний наблюдатель не оценил бы, но которое для Ильи Ильича равнялось восхождению на гору. Луч солнца, перебравшись с его лица на стену, высветил знакомую трещину в штукатурке — она за зиму сделалась чуть длиннее, — и Обломов подумал, что надо бы её замазать, и тотчас же успокоился этой мыслью, как будто намерение уже было равно исполнению.

Он потянулся было за халатом — тем самым, персидским, хотя давно уже не персидским, а чем-то неопределённого цвета и бесконечной мягкости, — и пальцы его наткнулись в складке на бумагу. Это был конверт, пожелтевший, чуть надорванный с одного угла, и Обломов, развернув его с тем ленивым любопытством, которое он питал ко всему на свете, узнал почерк Ольги.

Письмо было старое — из тех времён, когда она ещё верила, что может его разбудить, когда каждое её слово было маленьким колокольчиком, звонящим над его сном. Он не помнил, чтобы получал его. Может быть, Захар спрятал и забыл, а может быть, оно само забралось в складки халата, как забираются туда крошки пирога и мелкие монеты — всё то, что составляло археологию обломовского дивана.

«Илья, — писала Ольга, — я не знаю, прочтёте ли вы эти строки или они останутся лежать где-нибудь на вашем столе, под слоем пыли, рядом с нечитаными газетами и остывшим чаем. Но я пишу, потому что не могу не писать, как не может река не течь, даже когда путь её лежит через камни. Вы спите, Илья, и сон ваш так глубок, что иногда мне кажется — вы видите в нём что-то такое, чего не увидеть наяву. Может быть, вы правы. Может быть, ваш покой — это мудрость, которой мне не дано понять. Но сердце моё не принимает этой мудрости, и каждый раз, когда я вспоминаю ветку сирени, мне хочется плакать — не от горя, а от того, что красота бывает так близко и так невозможна...»

Обломов опустил письмо на грудь и закрыл глаза. Не от лени — нет, на этот раз не от лени. Что-то шевельнулось в нём, в той глубине, куда не доставал ни дневной свет, ни голос Агафьи Матвеевны, зовущей к пирогу. Что-то, что он считал давно уснувшим, как засыпает река подо льдом, — и вот теперь, в марте, лёд этот дал трещину.

Он вспомнил Ольгу — не лицо её даже, а голос. Тот голос, которым она пела «Casta diva», и как он стоял тогда и слушал, и как весь мир на мгновение сделался таким ясным и звонким, точно кто-то протёр его, как протирают запотевшее стекло. И вот теперь, столько лет спустя, письмо — как эхо того голоса — нашло его в складках халата, в складках жизни, которая так удобно улеглась вокруг него, как перина.

— Илья Ильич! — раздался голос Агафьи Матвеевны. — Пирог готов!

Он слышал её. Пирог был с той рыбой, которую она покупала у мужика на углу, — всегда свежая, всегда одинаково вкусная. Жизнь была проста и кругла, как этот пирог, и в этой круглости была своя совершенность.

Но письмо лежало на груди, и буквы, написанные рукой Ольги, поднимались и опускались вместе с его дыханием, как будто слова её были живыми и дышали вместе с ним.

Обломов сел. Это было событие такого масштаба, что, если бы Захар был жив и находился в комнате, он бы уронил поднос. Илья Ильич сел на диване, спустив ноги в туфли — одну правильно, другую задником вперёд, — и посмотрел в окно.

Март. Снег на крышах серел и оседал, как старое тесто. Воробьи суетились на карнизе с деловитостью, которая всегда казалась Обломову чрезмерной. Куда они торопятся? Чего ищут? Разве им не довольно того, что есть крыша и крошки?

Но сегодня он смотрел на них иначе. Сегодня в их суете ему почудилось что-то — не смысл, нет, скорее напоминание о том, что смысл бывает. Что когда-то, давно, он тоже был воробьём, который летел куда-то, и крылья его были расправлены, и ветер нёс его.

Он поднёс письмо к глазам и перечитал последние строки.

«...и каждый раз, когда я вспоминаю ветку сирени, мне хочется плакать — не от горя, а от того, что красота бывает так близко и так невозможна...»

Так близко и так невозможна.

Обломов сложил письмо, аккуратно — неожиданно аккуратно для человека, который за всю жизнь ничего не складывал аккуратно, — и положил его не в халат, а в карман жилета, ближе к сердцу, хотя он бы никогда не признался в этом жесте и самому себе.

Потом он встал.

Ноги его, отвыкшие от решительных действий, понесли его к столу, где среди засохших чернил и разрозненных бумаг лежало перо. Он сел, взял лист — чистый, белый, как мартовский снег за окном, — и задумался.

Что он напишет? Что он жив? Что он помнит? Что ветка сирени до сих пор цветёт где-то внутри него, под слоями покоя и пирогов? Что он знает — всегда знал — что она была права, и что его сон был не мудростью, а только сном?

Перо коснулось бумаги. Чернила оставили маленькую каплю — точку, не ставшую началом слова.

— Илья Ильич! Пирог стынет! — голос Агафьи Матвеевны был ближе.

Обломов посмотрел на каплю чернил. Потом на окно. Потом на перо в своей руке.

И медленно, с той улыбкой, которая появляется у человека, понявшего о себе что-то одновременно печальное и нежное, он положил перо обратно, поднялся и пошёл к пирогу.

Письмо Ольги осталось в кармане жилета. Лист бумаги — на столе, с одинокой чернильной каплей, похожей на слезу.

А марта было ещё много. Весь месяц — впереди.

И кто знает — может быть, завтра. Может быть, завтра он допишет.

Прошло два года с тех пор, как Борис Павлович Райский покинул Малиновку. Он жил в Италии, в Риме, на Via del Corso, снимая верхний этаж старого палаццо с видом на купола и черепичные крыши. Мольберт стоял у окна, холст был натянут, краски разложены — но кисть не двигалась. Каждое утро он садился перед белым полотном и чувствовал, как замысел, ещё вчера казавшийся таким ясным, расплывается, точно отражение в потревоженной воде.

Он писал бабушке длинные письма, полные восторгов итальянской природой, архитектурой, светом — и ни слова о том, что мучило его по-настоящему. О Вере он не спрашивал. Имя это было запечатано где-то глубоко, как книга, которую поставили корешком к стене.

Однако Татьяна Марковна, словно угадывая это молчание, сама писала ему о Вере — коротко, спокойно, без подробностей. «Вера здорова. Много читает. Ходит к обрыву». Последние три слова Райский перечитывал по нескольку раз, и каждый раз в них открывался новый смысл — или не открывался никакого, что было ещё мучительнее.

В один из октябрьских вечеров, когда римское небо было того особенного лилового цвета, который бывает только в Риме и только в октябре, Райский сидел в траттории близ Пьяцца Навона. Напротив него сидел Козлов — тот самый Леонтий Козлов, учитель из Малиновки, который оказался в Италии по какому-то невероятному стечению обстоятельств, связанному с получением небольшого наследства от забытой тётки.

— Борис Павлович, — говорил Козлов, близоруко щурясь на бутылку кьянти, — я вам должен сказать одну вещь. Я долго думал, говорить или нет, и решил, что надо сказать.

Райский насторожился. Он знал эту манеру Козлова — длинные предисловия к коротким известиям.

— Говори, Леонтий, не томи.

— Марк Волохов в Петербурге, — сказал Козлов и замолчал, как будто этим было всё сказано.

Райский поставил бокал на стол. Рука не дрогнула — он с удивлением отметил это про себя. Два года назад одно это имя вызвало бы в нём бурю, целую симфонию чувств — негодования, ревности, презрения, и ещё чего-то, чего он никогда не мог точно определить и что было, быть может, сродни зависти к человеку, способному действовать, не оглядываясь на последствия.

— В Петербурге, — повторил он спокойно. — Ну и что же?

— Он женился, — сказал Козлов.

— Женился! — Райский засмеялся, и смех вышел искренний. — Марк Волохов — женился! На ком же?

— На купеческой дочери. Девица с капиталом. Говорят, он теперь издаёт журнал — что-то прогрессивное, с направлением. Квартира на Литейном, прислуга, обеды по четвергам.

Райский откинулся на стуле и долго смотрел на тёмное небо над площадью. Фонтан Бернини шумел в темноте, как шумит Волга у обрыва, — нет, не так: Волга шумит иначе, глуше, серьёзнее. Он поймал себя на этом сравнении и поморщился.

— Ты знаешь, Леонтий, — сказал он задумчиво, — я ведь хотел написать роман. Помнишь? Я хотел написать всё: и бабушку, и Веру, и обрыв, и Волохова, и тебя, и Марфиньку. Всех. Я думал, что если я напишу, то пойму. А если пойму, то освобожусь.

— И что же? — спросил Козлов.

— Я не написал ни строчки. Вместо этого я стоял перед холстом и пытался рисовать. Потом бросил рисовать и хотел сочинять музыку. Потом бросил музыку и хотел лепить. Я всё бросаю, Леонтий. Я — человек, который вечно бросает.

Козлов снял очки и стал протирать их салфеткой — жест, который Райский помнил ещё по Малиновке и который всегда означал, что Козлов собирается сказать что-то важное, или, по крайней мере, что-то, что сам он считает важным.

— Борис Павлович, — сказал он тихо, — вы не бросаете. Вы ищете. Это разные вещи.

— Разные? Нет, Леонтий, это одно и то же, только по-разному названное. Человек, который вечно ищет, — это тот, кто ничего не нашёл. А человек, который ничего не нашёл к сорока годам…

Он не договорил. Из переулка вышла женщина в тёмном платье, с кружевной шалью на плечах, и прошла мимо их столика. Райский проводил её взглядом — не потому, что она была красива (она была красива), а потому, что походка её напомнила ему что-то, чего он не мог вспомнить, и от этого невспоминания стало тоскливо.

— Я завтра еду в Россию, — сказал он вдруг.

Козлов поднял брови.

— Завтра? Почему завтра?

Райский и сам не знал почему. Решение пришло мгновенно, как все его решения, — вспыхнуло, точно спичка, и осветило всё вокруг на одну секунду. Он знал, что через неделю этот огонь может погаснуть, что он может передумать, отложить, забыть, увлечься чем-нибудь другим — мраморами Ватикана, закатами над Тибром, случайным знакомством. Но сейчас, в эту минуту, он знал с абсолютной ясностью: надо ехать.

— Потому что бабушке семьдесят четыре года, — сказал он, и это было правдой, хотя и не всей правдой.

***

Он приехал в Малиновку в начале ноября, когда деревья уже стояли голые, а Волга была серая и неприветливая, как лицо человека, который давно ждал и устал ждать.

Бабушка встретила его на крыльце. Она постарела — но не так, как стареют обыкновенные старухи: не согнулась, не сморщилась, а как будто стала прозрачнее, легче, словно время не прибавляло ей тяжести, а убавляло. Глаза были те же — ясные, строгие, всё видящие.

— Борюшка, — сказала она и положила ему руки на плечи. — Худой какой. Итальянцы тебя не кормили?

Он обнял её и почувствовал, как что-то внутри, что он два года держал запертым, вдруг отпустило, распахнулось — и стало больно, и стало хорошо, одновременно, как бывает, когда возвращаешься.

Марфинька выбежала следом, розовая, круглая, счастливая — она ждала второго ребёнка, и Викентьев, её муж, стоял за ней, добродушно улыбаясь, и тряс Райскому руку обеими руками, как будто качал насос.

— А Вера? — спросил Райский.

Он спросил это легко, между прочим, вместе с другими вопросами — «а дом?», «а сад?», «а Савелий?» — но бабушка посмотрела на него тем взглядом, от которого ничего нельзя было спрятать.

— Вера в городе, — сказала Татьяна Марковна. — Она учит детей при приходской школе. Живёт одна.

— Одна, — повторил Райский.

— Одна, — подтвердила бабушка и больше ничего не прибавила.

Он пошёл к обрыву на следующий день. Тропинка заросла — видно, ходили по ней редко. Внизу Волга несла свои холодные осенние воды, и на том берегу стоял туман, и ничего нельзя было разглядеть, кроме тумана. Райский стоял на краю и думал о том, что это место, этот обрыв, был центром всего — всей драмы, всей жизни, всей боли, которую он когда-либо испытывал. Здесь Вера встречалась с Волоховым, здесь разбилось что-то, что невозможно было склеить, — и здесь же, как ему теперь казалось, началось его собственное медленное падение, не в обрыв, а в пустоту, в бездействие, в ту вечную незаконченность, которая была его проклятием.

Он вернулся в дом молча. Бабушка сидела в гостиной с вязанием. Она не подняла головы, когда он вошёл, — но он знал, что она всё видит, даже не глядя.

— Бабушка, — сказал он, садясь напротив неё, — я хочу остаться.

— Оставайся, — ответила она просто, как будто речь шла о том, остаться ли к обеду.

— Нет, я хочу сказать — совсем остаться. Здесь. В Малиновке.

Татьяна Марковна опустила вязание и посмотрела на него.

— Зачем?

Этот вопрос — простой, прямой, бабушкин — застал его врасплох. Он открыл рот и закрыл. Зачем? Затем, что в Риме пусто, что в Париже пусто, что везде пусто, а здесь — здесь хотя бы пустота имеет имя и лицо, и можно смотреть на неё, а не бежать от неё через города и страны.

— Затем, что я устал, бабушка, — сказал он наконец. — Устал быть везде и нигде. Устал начинать и не заканчивать. Устал от самого себя.

Татьяна Марковна долго молчала. Потом сказала:

— Усталость — не причина, Борюшка. Усталость проходит. Ты выспишься, отдохнёшь — и опять захочешь в свой Рим. Ты так устроен. Тебе нужна причина покрепче усталости.

Он хотел возразить, но понял, что она права. Она всегда была права — не умом, а чем-то другим, более глубоким, чем ум. Тем знанием жизни, которое даёт не образование и не книги, а долгие годы, прожитые честно, с открытыми глазами.

— Я напишу роман, — сказал он.

Бабушка усмехнулась — не зло, а с той грустной нежностью, с которой смотрят на ребёнка, повторяющего одну и ту же ошибку.

— Ты и раньше это говорил.

— Раньше я не знал, о чём писать. Теперь знаю.

— О чём же?

— О тебе, бабушка. О тебе.

Татьяна Марковна покачала головой, но по глазам её Райский увидел, что она тронута, — и тотчас же отвернулась к окну, чтобы он этого не заметил.

Вечером он сидел в своей старой комнате, перед столом, на котором лежали бумага и перо. За окном шумел ветер, и голые ветви скребли по стеклу, как пальцы человека, просящего впустить. Он обмакнул перо в чернила и написал первую строчку: «Татьяна Марковна Бережкова была из тех русских женщин, которые…»

Он остановился. Зачеркнул. Написал снова: «В глубине России, на берегу Волги, стоял старый дом…»

Снова остановился. Снова зачеркнул.

Тогда он положил перо, встал, подошёл к окну и долго стоял, глядя в темноту. И в этой темноте, как когда-то, мерещился ему обрыв — не тот, настоящий, за садом, а другой, его собственный, внутренний обрыв, через который он всю жизнь пытался перекинуть мост — из слов, из красок, из нот — и всякий раз мост обрушивался, не достигнув другого берега.

Но сегодня, впервые за долгое время, он не чувствовал отчаяния. Он чувствовал что-то другое — тихое, терпеливое, похожее на свет, который едва-едва пробивается сквозь осенний туман над Волгой. Может быть, это была надежда. Может быть — просто покой.

Он вернулся к столу, взял чистый лист и написал: «Обрыв».

И ниже — больше ничего. Одно слово. Но в нём было всё.

Прошло три года после кончины Ильи Ильича Обломова. Штольц, верный своему слову, воспитывал маленького Андрюшу — сына Обломова и Агафьи Матвеевны. Мальчик рос странным ребёнком: в нём удивительным образом сочетались деятельная натура Штольца, прививаемая воспитанием, и та самая мечтательная обломовская нега, что текла в его крови.

Однажды осенним вечером, когда дождь барабанил по стёклам петербургской квартиры Штольцев, Ольга Ильинская застала мужа в странной задумчивости. Андрей Иванович сидел у камина, держа в руках старый халат — тот самый, обломовский, который он зачем-то сохранил.

— Андрей, что с тобой? — спросила Ольга, опускаясь в кресло напротив. — Ты сегодня сам не свой.

Штольц не сразу ответил. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на его лицо, и в этом неверном свете Ольге показалось, что муж её постарел за этот год.

— Я думаю об Илье, — наконец произнёс Штольц. — Знаешь, Ольга, чем больше проходит времени, тем меньше я понимаю его. И тем больше... тем больше начинаю понимать.

— Это противоречие, Андрей.

— Да, противоречие. Вся жизнь — противоречие. Я всю жизнь бежал, действовал, строил. А он лежал на диване и мечтал. И вот теперь я сижу у камина с его халатом в руках и спрашиваю себя: кто из нас был счастливее?

Ольга промолчала. Она знала эти минуты у мужа — редкие минуты сомнения, которые он никому другому не показывал.

— Андрюша сегодня опять не хотел вставать, — сказала она, переводя разговор. — Лежал в постели до полудня. Говорит: «Зачем вставать, если можно думать?»

Штольц горько усмехнулся:

— Кровь. Обломовская кровь. Я учу его немецкому, математике, истории. Заставляю двигаться, работать, думать деятельно. А он смотрит на меня своими большими серыми глазами — глазами Ильи — и спрашивает: «Дядя Андрей, а зачем всё это?»

— И что ты отвечаешь?

— Я отвечаю: чтобы жить. А он говорит: «Папенька тоже жил. Только по-другому».

Ольга встала и подошла к окну. Дождь усилился, и Петербург за стеклом превратился в размытое серое пятно.

— Андрей, — сказала она, не оборачиваясь, — ты никогда не рассказывал мне, как именно умер Илья Ильич.

— Тихо, — ответил Штольц. — Он умер тихо. Заснул и не проснулся. Агафья Матвеевна сказала, что накануне он был необыкновенно весел. Играл с Андрюшей, ел пироги, даже вышел во двор посмотреть на закат. А ночью сердце остановилось.

— Он был счастлив?

— Думаю, да. По-своему. По-обломовски.

Разговор прервал стук в дверь. Горничная доложила, что пришёл Захар.

Старый слуга Обломова появился в дверях — ещё более обветшалый, чем прежде, с трясущимися руками и мутным взглядом. После смерти барина он окончательно опустился: пил, бродяжничал, побирался у церквей. Штольц несколько раз предлагал ему место, но Захар отказывался.

— Барин Андрей Иванович, — прохрипел Захар, кланяясь, — простите, что тревожу. Я пришёл... пришёл попрощаться.

— Попрощаться? Куда же ты собрался, Захар?

— Помирать, барин. Чую, скоро. Вот пришёл сказать... и отдать.

Он порылся за пазухой и вытащил сложенный вчетверо листок бумаги, пожелтевший от времени.

— Это Илья Ильич писали. Давно ещё, когда вы их в деревню возили. Велели после смерти ихней вам отдать. А я, старый дурак, забыл. Только вчера нашёл, в подкладке сюртука.

Штольц взял письмо. Руки его дрогнули, когда он узнал знакомый почерк — крупный, неровный, с характерными завитушками.

— Ступай, Захар, — сказал он. — Завтра приходи, я найду тебе место. Тёплое, спокойное.

— Благодарствуйте, барин. Только не надо мне места. Мне бы к Илье Ильичу поскорее.

Захар поклонился и вышел, шаркая разбитыми сапогами.

Ольга подошла к мужу:

— Читай вслух.

Штольц развернул письмо и начал читать:

«Друг мой Андрей!

Когда ты будешь читать эти строки, меня уже не будет. Не скорби обо мне — я прожил жизнь так, как хотел, хотя ты никогда этого не понимал и не примешь.

Ты всегда спрашивал меня: зачем я лежу? почему не действую? отчего не живу, как все? Теперь, когда ничто уже не имеет значения, я отвечу тебе.

Я искал покоя, Андрей. Не лени — покоя. Это разные вещи, хотя ты их путаешь. Лень — это когда не хочешь делать то, что должен. А я не хотел делать то, что делают все, потому что не понимал — зачем. Зачем бежать, суетиться, копить деньги, добиваться чинов? Ради чего?

Ты скажешь: ради жизни. Но разве моя жизнь на диване — не жизнь? Я мечтал, Андрей. Я создавал миры в своей голове — прекрасные, совершенные миры, где нет суеты, обмана, борьбы. Я был счастлив в этих мирах. Разве это не стоит всех твоих деловых успехов?

Ты женился на Ольге, которую любил я. Не упрекаю тебя — я сам её оттолкнул, потому что знал: она ищет того, чего я дать не могу. Она ищет движения, а я предлагал покой. Вы подходите друг другу, и я рад за вас обоих.

Агафья Матвеевна — другое дело. Она не искала во мне ничего, кроме меня самого. Она кормила меня, заботилась обо мне, любила меня — просто так, без условий, без требований. С ней я был счастлив тем простым, тихим счастьем, которого искал всю жизнь.

Позаботься об Андрюше, Андрей. Но не делай из него себя. Пусть он найдёт свой путь — даже если этот путь будет похож на мой. В мире должны быть и деятели, и мечтатели. Без мечтателей мир стал бы слишком жёстким и холодным.

Прощай, друг. Не суди меня строго. И иногда, устав от дел, позволь себе прилечь на диван и помечтать. В память обо мне.

Твой Илья Обломов».

Штольц опустил письмо. Ольга плакала беззвучно, отвернувшись к окну.

— Он всё понимал, — сказал Штольц. — Всё время понимал, а я думал, что он не способен понимать.

— Мы все думали, — ответила Ольга сквозь слёзы. — Мы все ошибались.

Они долго молчали. Огонь в камине догорал, и комната постепенно погружалась в темноту.

— Я пойду к Андрюше, — сказал наконец Штольц, вставая. — Расскажу ему об отце. Настоящем отце, не том, каким я его представлял.

Он вышел, унося с собой письмо.

Ольга осталась одна. Она взяла халат Обломова, который муж оставил в кресле, и поднесла к лицу. Халат ещё хранил слабый запах — запах табака, яблок и чего-то неуловимого, что было самим Обломовым.

«Прости меня, Илья, — подумала она. — Я тоже не понимала. Я хотела переделать тебя, а надо было просто любить — такого, какой ты есть».

За окном дождь стихал. Тучи расходились, и между ними проглядывала луна — большая, жёлтая, спокойная. Такая же, как над Обломовкой в те далёкие летние ночи, о которых так любил вспоминать Илья Ильич.

А в детской Штольц сидел у кровати маленького Андрюши и рассказывал ему о человеке, который умел мечтать. И мальчик слушал, широко раскрыв серые глаза — глаза своего отца — и в этих глазах мерцало что-то, чего Штольц никогда не видел раньше: не обломовская сонливость, не деятельный блеск, а что-то третье, новое, своё.

«Может быть, — подумал Штольц, — может быть, он найдёт ответ, которого не нашли ни я, ни Илья. Может быть, он соединит в себе то, что мы так и не смогли соединить».

Мальчик заснул с улыбкой на губах. Штольц вышел тихо, бережно прикрыв дверь.

В ту ночь ему приснилась Обломовка — такой, какой описывал её Илья: тихая, залитая солнцем деревня, где время остановилось, где никто никуда не торопится, где жизнь течёт размеренно и спокойно, как широкая река. И в этом сне Штольц впервые почувствовал то, о чём всю жизнь говорил ему друг: великий, всеобъемлющий покой, в котором нет места тревогам, сомнениям, вечной погоне за чем-то.

Он проснулся поздно, почти к полудню. Ольга с удивлением смотрела на него — обычно Андрей Иванович вставал с рассветом.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она.

— Я видел прекрасный сон, — ответил Штольц и улыбнулся. — Я видел Обломовку.

И Ольга поняла, что что-то изменилось. Не в мире — в них самих. Илья Ильич Обломов, которого они похоронили три года назад, продолжал жить — в письме, в халате, в глазах маленького Андрюши, в том новом понимании, которое медленно, но неуклонно прорастало в их душах.

Может быть, думала Ольга, может быть, в этом и был смысл его жизни. Не в том, чтобы сделать что-то великое, а в том, чтобы напомнить миру: не всё измеряется действием, не всё определяется пользой. Есть ещё мечта, есть покой, есть простое счастье бытия.

И это тоже — жизнь. Настоящая, полноценная жизнь.

Обломовская.

Пётр Иванович Адуев стоял у окна своего петербургского кабинета и смотрел на Неву. Двадцать лет прошло с тех пор, как он с такой методической настойчивостью переделал романтического племянника в практического человека. Теперь ему самому минуло шестьдесят, и странная тоска, которой он никогда не знал прежде, начинала посещать его по вечерам.

Александр Фёдорыч Адуев, некогда восторженный юноша, а ныне статский советник и владелец доходных домов, должен был приехать сегодня с визитом. Дядя и племянник не виделись пять лет — оба были слишком заняты делами, чтобы тратить время на родственные сантименты.

— Барин, Александр Фёдорыч пожаловали, — доложил слуга.

Пётр Иванович оторвался от окна и обернулся. В дверях стоял полный, солидный господин с бакенбардами, в которых уже проступала седина. В его фигуре не осталось ничего от того бледного, восторженного юноши, который двадцать лет назад ворвался в этот самый кабинет с тетрадкой стихов и пылкими речами о любви, дружбе и искусстве.

— А, Александр! — сказал Пётр Иванович, протягивая руку. — Входи, садись. Ну что, как дела?

— Превосходно, дядюшка, — отвечал Александр, усаживаясь в кресло с видом человека, привыкшего к комфорту. — Третий дом достроил на Литейной. Жильцы уже въехали. Доход — восемь тысяч годовых чистыми.

Пётр Иванович кивнул с одобрением, но что-то в глубине его глаз дрогнуло.

— Молодец, — произнёс он. — А как Лизавета Александровна? Здорова ли?

— Благодарствую. Супруга здорова. Дети растут. Старший уже в гимназии, подаёт надежды на медицинское поприще.

— Медицинское? — переспросил дядя. — Что ж, дело полезное.

Наступило молчание. Пётр Иванович вдруг почувствовал странное беспокойство. Он смотрел на племянника и видел в нём... себя. Того себя, каким был двадцать лет назад: уверенного, практичного, лишённого всяких иллюзий. Но теперь это зрелище почему-то не радовало его.

— Скажи мне, Александр, — начал он медленно, — ты помнишь, как приехал в Петербург в первый раз?

Александр поморщился.

— Помню, дядюшка. Глупое было время. Я тогда много вздору нёс про чувства, про поэзию... Благодарю вас, что вылечили меня от этой болезни.

— Вылечил... — повторил Пётр Иванович задумчиво. — Да, верно, вылечил.

Он подошёл к бюро и выдвинул ящик. Там, под деловыми бумагами, лежала старая тетрадь в потёртом переплёте.

— Узнаёшь? — спросил он, протягивая её племяннику.

Александр взял тетрадь и раскрыл. На первой странице его собственным почерком, юношеским, порывистым, было выведено: «Стихотворения. Александр Адуев. 1843 год».

— Господи, — пробормотал он, краснея. — Вы сохранили этот вздор?

— Сохранил, — кивнул Пётр Иванович. — Сам не знаю зачем. Может быть, хотел когда-нибудь показать тебе, чтобы посмеяться вместе.

Александр перелистывал страницы. Его лицо менялось. Сначала на нём было написано смущение, потом — ирония, но постепенно что-то иное проступило в его чертах.

— «К ней», — прочитал он вслух. — «Когда твой взор, полный неги и огня...» Боже, как я мог писать такое!

— А ты перечитай внимательнее, — сказал Пётр Иванович странным голосом.

Александр поднял глаза на дядю.

— Зачем?

— Затем, что я вчера перечитал. И знаешь, что я понял?

— Что?

Пётр Иванович отвернулся к окну.

— Что в этих стихах была жизнь. Глупая, наивная, смешная — но жизнь. А в моих бухгалтерских книгах и твоих доходных домах — только цифры.

Александр захлопнул тетрадь.

— Дядюшка, вы нездоровы? С вами всё в порядке? Это на вас не похоже.

— Не похоже, — согласился Пётр Иванович. — Потому что я всю жизнь был похож только на самого себя. И превратил тебя в свою копию. А теперь думаю: а что, если это была ошибка?

— Какая ошибка? — Александр встал, начиная тревожиться. — Вы дали мне дельные советы. Благодаря вам я стал человеком. У меня положение в обществе, капитал, семья...

— И пустота, — докончил дядя. — Разве нет?

Александр замолчал. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем английских часов на камине.

— Я... — начал Александр и осёкся.

— Ты хочешь сказать, что счастлив? — спросил Пётр Иванович, оборачиваясь. — Скажи мне честно, как родному человеку: ты счастлив?

Александр сел обратно в кресло. Его солидное, благополучное лицо вдруг осунулось.

— Я... не знаю, — признался он наконец. — Я никогда не задавал себе этого вопроса. Вы же сами учили меня, что счастье — выдумка романтиков.

— Учил, — кивнул Пётр Иванович. — А теперь, на старости лет, начинаю сомневаться. Знаешь, что случилось на прошлой неделе? Я встретил Лизавету Александровну — тётку твою, мою жену...

— Как встретили? Вы же живёте вместе.

— В том-то и дело, что живём вместе, а видимся редко. Она в своих комнатах, я в своих. Встречаемся за обедом, говорим о погоде и хозяйстве. И вот на прошлой неделе я зашёл к ней вечером — просто так, без дела — и застал её плачущей над письмами.

— Над какими письмами?

— Над моими. Которые я писал ей, когда мы были женихом и невестой. Тридцать пять лет назад. Оказывается, она сохранила их все. И плакала, перечитывая.

Александр молчал.

— Я спросил её: «Что ты плачешь, Лиза?» — продолжал Пётр Иванович. — Знаешь, что она ответила? «Плачу о том молодом человеке, который писал эти письма. Куда он делся, Пётр?» И я не нашёлся, что ответить.

За окном начинало темнеть. Слуга внёс свечи и бесшумно удалился.

— Дядюшка, — сказал наконец Александр, — к чему вы мне всё это рассказываете?

— К тому, что ты ещё молод. Тебе сорок, у тебя половина жизни впереди. Может быть, ещё не поздно...

— Не поздно — что?

Пётр Иванович подошёл к племяннику и положил руку ему на плечо.

— Не поздно вспомнить, кем ты был. Не тем наивным глупцом, которым я тебя выставлял — а человеком, способным чувствовать. Любить. Мечтать.

Александр резко встал.

— Это невозможно, — сказал он. — Я не могу вернуться назад. Я теперь другой человек.

— Другой? — переспросил дядя. — Или просто спрятавшийся за маской? Я ведь вижу, Александр. Я вижу, как ты слушал, когда третьего дня на вечере у Карасёвых молодой поэт читал свои стихи. Все зевали, а ты... ты смотрел так, будто что-то в тебе откликалось.

Александр отвёл глаза.

— Это были посредственные стихи.

— Может быть. Но дело не в стихах. Дело в том, что в тебе ещё что-то осталось. Я убил в себе это давно, но в тебе — не до конца.

Племянник подошёл к окну и встал рядом с дядей. Оба смотрели на вечерний Петербург: на фонари, зажигавшиеся вдоль набережной, на силуэты прохожих, на тёмную воду Невы.

— Знаете, дядюшка, — сказал Александр тихо, — иногда по ночам я просыпаюсь и думаю о Наденьке.

— О какой Наденьке?

— О Любецкой. Помните? Моя первая любовь. Та самая, которую вы называли «обыкновенной историей».

— Помню, — кивнул Пётр Иванович. — Она вышла замуж за графа... как его...

— Новинского. Они уехали за границу. Я слышал, она овдовела лет пять назад. Живёт в Ницце.

— И ты думаешь о ней?

Александр усмехнулся горько.

— Не о ней — о том чувстве. О том, как я тогда мог любить — безумно, безоглядно, всем существом. Когда её письма были для меня дороже всех сокровищ мира. Когда одно её слово могло поднять меня на небеса или низвергнуть в ад.

— И ты жалеешь, что утратил эту способность?

— Не знаю, дядюшка. Честно — не знаю. Вы правы были: такая любовь — источник страданий. Но теперь я иногда думаю: а что, если страдание — это тоже жизнь? Что, если, оберегая себя от боли, мы оберегаем себя и от радости?

Пётр Иванович молчал долго. Потом сказал:

— Я расскажу тебе одну вещь. Никому никогда не рассказывал. Когда мне было двадцать пять, я любил одну девушку. По-настоящему, так, как ты любил свою Наденьку. Она была бедна, без связей, без положения. Мой отец запретил мне даже думать о ней. И я послушался. Женился на Лизавете Александровне — она была хорошей партией. И прожил с ней тридцать лет... в благополучии.

— А та девушка?

— Умерла. Через год после моей свадьбы. От чахотки, говорили. Но я всегда думал, что от горя.

Александр посмотрел на дядю. Впервые за все эти годы он видел его таким — не наставником, не ментором, а живым человеком с живой болью.

— Почему вы никогда не говорили мне об этом?

— Потому что учил тебя тому, во что сам хотел верить. Что чувства — химера, что практичность — единственный путь. Я не мог признаться даже себе, что всю жизнь бежал от призрака той девушки.

Они стояли рядом у окна — два человека, дядя и племянник, учитель и ученик. Но сейчас было непонятно, кто из них кому урок преподаёт.

— Что же делать, дядюшка? — спросил Александр. — Нельзя же повернуть время вспять.

— Нельзя, — согласился Пётр Иванович. — Но можно не повторять ошибок в будущем. Твой старший сын — ты говоришь, он хочет быть врачом?

— Да.

— А ты бы хотел, чтобы он занялся твоими доходными домами?

Александр помолчал.

— Я бы хотел, чтобы он был счастлив, — сказал он наконец.

— Вот видишь, — улыбнулся дядя. — Ты уже не совсем пропащий человек.

В дверь постучали. Вошла Лизавета Александровна — постаревшая, но всё ещё красивая женщина с печальными глазами.

— Пётр, — сказала она удивлённо, — ты здесь? Я думала, ты в клубе.

— Нет, душа моя, — отвечал Пётр Иванович. — Я здесь, с Александром. Присядь с нами.

Она села, всё ещё не веря своим ушам. «Душа моя» — этих слов она не слышала от мужа, наверное, лет двадцать.

— Мы говорили о жизни, — сказал Пётр Иванович. — О том, что она обыкновенна — и необыкновенна одновременно.

Лизавета Александровна посмотрела на мужа, потом на племянника. Что-то изменилось в этом кабинете, она чувствовала это, хотя не могла объяснить.

— Александр, — сказала она, — ты останешься ужинать?

— Останусь, тётушка, — кивнул тот. — С удовольствием.

И впервые за много лет ужин в доме Адуевых прошёл не в молчании. Они говорили — не о делах, не о процентах, не о погоде — а о прошлом, о молодости, о мечтах, которые когда-то имели и потеряли.

Когда Александр уходил, было уже за полночь. На пороге он обернулся.

— Дядюшка, — сказал он, — можно я возьму ту тетрадь? Со стихами?

Пётр Иванович молча протянул ему потёртый томик.

— Возьми. Может, прочтёшь сыну. Пусть знает, что его отец когда-то умел мечтать.

Александр сжал тетрадь в руках и вышел в петербургскую ночь. Он шёл по набережной, и ему казалось, что он молод, что впереди целая жизнь, что всё ещё возможно.

Это была иллюзия, конечно. Обыкновенная иллюзия, каких много в жизни каждого человека. Но иногда именно такие иллюзии делают нашу обыкновенную историю — необыкновенной.

Часть первая. Малиновка

Лето 1869 года.

Малиновка почти не изменилась за двадцать лет. Тот же старый дом с колоннами, тот же обрыв над Волгой, та же беседка в глубине сада. Только хозяева постарели — и те, кто остался.

Вера Васильевна сидела на террасе, глядя на реку. Ей было уже за сорок, и если бы кто-нибудь из прежних знакомых увидел её сейчас, он бы с трудом узнал в этой полной, рано поседевшей женщине ту стройную красавицу, которая когда-то сводила с ума всех окрестных помещиков.

Она так и не вышла замуж. Райский уехал за границу и больше не возвращался — говорили, что он стал художником, выставляется в Париже, но сам он писем не писал. Тушин женился на другой — на тихой, незаметной девушке из соседнего уезда, которая родила ему пятерых детей и умерла в родах шестого.

А Марк... О Марке она старалась не думать.

— Тётушка!

Вера обернулась. К ней бежала молодая девушка в светлом платье — Наташа, дочь её покойной сестры Марфиньки.

— Тётушка, там карета едет! Кто-то к нам!

Часть вторая. Гость из прошлого

Гостем оказался старый знакомый — Николай Андреевич Козлов, товарищ Райского по университету, а ныне — известный адвокат в Петербурге.

— Вера Васильевна, — сказал он, когда они остались одни, — я приехал по делу. Помните ли вы Марка Волохова?

Сердце её сжалось.

— Помню, — ответила она ровным голосом.

— Он умер. Три месяца назад, в Сибири. Был сослан после очередной истории, там заболел и... Перед смертью он просил передать вам вот это.

Козлов протянул ей небольшой свёрток. Вера развернула его дрожащими руками. Внутри была записная книжка в потёртом кожаном переплёте.

— Там его записки. Дневник, если угодно. Он вёл его много лет. И всё это время... — Козлов замялся. — Всё это время он писал о вас.

Часть третья. Дневник Марка

Вечером, когда дом затих, Вера села у окна и открыла дневник.

Записи были краткими, отрывистыми, но за каждой строчкой она слышала его голос — насмешливый, резкий, но и беззащитный в своей откровенности.

«Март 1850. Сегодня снова думал о ней. О Вере. Глупо. Прошло столько лет, а я всё помню — каждое её слово, каждый взгляд. Она была единственной женщиной, которая видела меня настоящего. И не испугалась».

«Ноябрь 1852. Арестован. Этап в Сибирь. Странно — не жалею ни о чём. Только о том, что так и не сказал ей главного».

«Июль 1858. Получил письмо от Райского. Он пишет, что Вера не замужем. Что живёт в Малиновке с бабушкой. Что постарела, но по-прежнему красива какой-то особенной, внутренней красотой. Я не удивлён. Я всегда знал, что она не такая, как все».

«Декабрь 1868. Болен. Кашляю кровью. Доктор говорит — недолго осталось. И знаете что? Единственное, о чём жалею — что не сказал ей тогда, на обрыве: «Я люблю тебя». Не «уедем вместе», не «будь моей» — просто «люблю». Может быть, это бы всё изменило. Может быть — нет. Но я так и не узнаю».

Часть четвёртая. На обрыве

На следующий день Вера пошла на обрыв — впервые за много лет. Тропинка заросла, кусты разрослись, но она помнила дорогу.

Вот то место, где они встречались. Где он обнимал её, шептал какие-то слова, которые она давно забыла. Где она отдала ему то, что не должна была отдавать, — и что потом мучило её всю жизнь.

Или не мучило? Она уже и сама не знала.

— Тётушка?

Она обернулась. Наташа стояла за её спиной, с тревогой глядя на неё.

— Я шла за вами. Беспокоилась. Вы сегодня какая-то странная.

Вера взяла племянницу за руку.

— Наташа, ты когда-нибудь любила?

Девушка покраснела.

— Я... Не знаю. Может быть.

— Когда полюбишь — не бойся. Не прячься. Не жди, пока всё пройдёт само. Скажи ему — прямо, честно. Даже если он уйдёт, даже если ничего не получится — ты хотя бы будешь знать, что попыталась.

— Тётушка, вы о ком?

— О себе. О своих ошибках. Я была трусихой, Наташа. Боялась всего — общества, бабушки, самой себя. И в результате потеряла единственного человека, который любил меня по-настоящему.

Эпилог

Вера Васильевна прожила ещё пятнадцать лет. Она так и не вышла замуж, но не была несчастна. У неё была Наташа, которая выросла, вышла замуж за хорошего человека и родила троих детей. Была Малиновка, которую она сохранила и передала племяннице. Были книги, которые она читала долгими зимними вечерами.

И был дневник Марка, который она перечитывала снова и снова — не для того, чтобы мучить себя, а для того, чтобы помнить.

Помнить, что любовь — это не слабость, а сила. Что признание в любви — не поражение, а победа. Что лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал.

На её могиле, рядом с могилами бабушки и сестры, поставили простой белый крест. Надпись на нём гласила: «Вера Васильевна. 1829-1884. Упокой, Господи, душу рабы Твоей».

А в кармане её платья, когда её хоронили, лежала потёртая записная книжка в кожаном переплёте.