Лента контента

Прошёл ровно год с того удивительного дня, когда нос коллежского асессора Ковалёва вернулся на своё законное место. Ковалёв, казалось бы, должен был успокоиться, но не тут-то было. Каждое утро он просыпался в холодном поту и первым делом ощупывал своё лицо — на месте ли?

Нос был на месте. Но Ковалёв уже не мог жить как прежде.

— Послушай, — говорил он носу, стоя перед зеркалом, — мы ведь должны объясниться. Где ты был? Почему ушёл? И главное — не уйдёшь ли снова?

Нос молчал. Он, конечно, не мог говорить — это был самый обыкновенный нос, с порами и небольшой краснотой на кончике от вчерашнего портвейна. Но Ковалёву казалось, что в молчании этом есть что-то подозрительное.

— Ты ведь был статским советником, — не унимался Ковалёв. — Статским! А я всего лишь коллежский асессор. Значит, ты считаешь себя выше меня? Значит, ты только терпишь меня, пока не подвернётся что-нибудь получше?

Он так увлёкся этими разговорами, что стал пропускать службу. Начальство недоумевало, знакомые шептались, а штаб-офицерша Подточина, к которой Ковалёв некогда сватался, и вовсе перестала его принимать.

— Совсем тронулся, — говорила она дочери. — С носом своим разговаривает. Хорошо, что я не отдала тебя за такого.

Между тем Ковалёв нанял частного пристава — присматривать за носом ночью, пока он спит. Пристав этот, человек меланхоличный и склонный к философии, просиживал у постели Ковалёва до рассвета и вёл записи.

«Третий час ночи. Нос неподвижен. Признаков отделения не наблюдается».
«Четыре часа. Показалось, что нос дёрнулся. Ложная тревога».
«Пять часов. Нос на месте. Хозяин храпит. Жалованье моё, однако, ничтожно».

Доктор Ковалёва, немец с непроизносимой фамилией, качал головой и выписывал микстуры.

— Это есть ипохондрия, — говорил он. — Нужно развлечений, общества, может быть, путешествие на воды.

Но Ковалёв боялся путешествовать. А вдруг нос сбежит в дороге? А вдруг ему больше понравится в Германии или, того хуже, во Франции?

— Ты хочешь во Францию? — спрашивал он у зеркала. — Признайся честно. Я пойму.

Нос молчал с таким видом, будто и правда подумывал о Париже.

Однажды вечером, когда Ковалёв сидел дома, не смея выйти на улицу, к нему явился странный посетитель. Это был высокий господин в чёрном плаще и цилиндре, надвинутом на глаза.

— Господин Ковалёв? — спросил он.
— Он самый.
— Я представляю интересы вашего носа.

Ковалёв обомлел.

— То есть как — интересы?
— Видите ли, — незнакомец сел без приглашения, — ваш нос обратился ко мне с жалобой. Он утверждает, что вы создаёте ему невыносимые условия существования. Постоянные допросы, слежка, ночные приставы... Это, знаете ли, неприемлемо.
— Но это мой нос! — воскликнул Ковалёв.
— Формально — да. Но у носа тоже есть права. Во всяком случае, после того инцидента.
— Какие права? Какие права могут быть у носа?
— На достоинство, — холодно ответил незнакомец. — На свободу. На самоопределение.
— На самоопределение?!
— Именно. Ваш нос требует автономии. Он готов оставаться на вашем лице, но при условии, что вы прекратите эти унизительные процедуры.

Ковалёв схватился за голову.

— Но я же просто хочу убедиться, что он не уйдёт снова!
— Вот именно этого он и не может выносить. Ваше недоверие его оскорбляет.

Незнакомец встал и направился к двери.

— Подумайте над моими словами, господин Ковалёв. У вас есть неделя. После чего мой клиент оставляет за собой право принять меры.
— Какие меры?! — закричал Ковалёв, но незнакомец уже исчез, будто его и не было.

Ковалёв бросился к зеркалу. Нос был на месте, но теперь он показался Ковалёву каким-то... самодовольным?

— Ты нанял адвоката?! — вскричал Ковалёв. — Ты судиться со мной собрался?!

Нос молчал с видом оскорблённого достоинства.

Неделю Ковалёв не спал, не ел, метался по комнате. На седьмой день он упал перед зеркалом на колени.

— Прости меня, — прошептал он. — Я был глуп. Я больше не буду за тобой следить. Живи как хочешь. Только не уходи.

И — о чудо! — Ковалёву показалось, что нос слегка дрогнул. Не то чтобы кивнул, но как-то... смягчился.

С того дня Ковалёв успокоился. Он перестал разговаривать с носом, уволил пристава, выбросил микстуры. Он даже женился — на дочери того самого штаб-офицера Подточиной, которая, узнав, что Ковалёв излечился от своего странного недуга, переменила своё мнение.

А нос? Нос остался на месте. И больше никогда не пытался сбежать.

Хотя иногда, по утрам, Ковалёву всё-таки казалось, что нос смотрит на него с лёгким превосходством. Но он предпочитал этого не замечать.

Нижеследующая глава, обнаруженная на чердаке одного костромского имения между рецептом грибной настойки и прошением о снятии недоимки, по всей вероятности, относится к незавершённой девятой главе романа. Почерк — неразборчив; подлинность — сомнительна; публикация — неизбежна.

***

Он вышел. На улице было март — такой март, какой бывает в Петербурге: мокрый, серый, с ветром, от которого хочется немедленно уехать; впрочем, уезжать было некуда. (Собственно, это проблема Онегина в целом — некуда.)

Евгений Онегин шёл по Невскому.

Без цели — но с видом человека, у которого цель есть. Это важное различие. Человек без цели и без вида — бродяга. Человек без цели, но с видом — аристократ. Русская литература держится на этом различии, как Петербург — на сваях.

Он шёл, и в голове его было — нет, не пусто; пусто было бы милосердно. В голове у него было одно слово: «поздно». Татьяна сказала «поздно» — тем голосом, каким говорят вещи, которые не подлежат обсуждению. Не «может быть, поздно». Не «почти поздно». Поздно. Точка. Финита. Занавес.

И что теперь?

Вот вопрос, которого ни один поэт не задаёт своему герою, потому что поэт в этот момент уже пишет последнюю строфу и думает о гонораре. А герой — герой остаётся. Стоит посреди Невского, и моросит, и извозчик орёт «поберегись!», и надо куда-то идти, а куда — решительно непонятно.

Онегин зашёл к Талону.

Нет, стоп. Талон закрылся. (Автор забыл — столько лет прошло.) Онегин зашёл в другое заведение, название которого не сохранилось, но устрицы там были такие же, как у Талона: сомнительные.

— Шампанского, — сказал Онегин.

Человек за стойкой — ничем не примечательный, из тех, кого забываешь, ещё глядя на них, — принёс бутылку. Онегин налил. Выпил. Не полегчало. Налил ещё. Опять не полегчало. Это, вообще говоря, миф — что шампанское помогает. Шампанское помогает только от одного: от отсутствия шампанского.

Рядом сел какой-то человек. В поношенном сюртуке, с бакенбардами, с таким видом, будто только что написал что-то гениальное или собирается — и сам ещё не решил.

— Скверная погода, — сказал человек.

— Скверная, — согласился Онегин.

— Вы не из военных?

— Нет.

— И не из статских?

— Нет.

— Кто же вы?

Онегин задумался. Действительно — кто? В двадцать шесть лет он был «молодой повеса»; в тридцать — «разочарованный»; теперь ему было — сколько? Автор сбился. Тридцать один? Тридцать три? Возраст Онегина — это загадка, которую филологи решают уже двести лет и не решат ещё двести.

— Я — лишний, — сказал Онегин.

— Это как?

— Лишний человек. Есть такой тип. Скоро станет модным — поверьте.

Человек в сюртуке хмыкнул. Достал записную книжку, что-то черкнул. Онегин покосился: почерк был чудовищный, каракули, перечёркнутые слова, на полях — профиль какой-то женщины. Или, может, лошади. Трудно сказать.

— «Лишний человек», — повторил незнакомец задумчиво. — Годится. А вы, позвольте узнать, давно в этом... состоянии?

— С юности.

— И что, — незнакомец наклонился ближе, и в глазах его мелькнуло что-то такое, что Онегин принял за сочувствие, но что на самом деле было — профессиональный интерес, — и что, ничто не помогает?

— Ничто.

— Путешествия?

— Скука.

— Дуэль?

— Убил друга. Стало хуже.

— Любовь?

Онегин допил шампанское. Поставил бокал. Посмотрел на незнакомца — долго, пристально, так, как умеют смотреть только герои русских романов и уставшие собаки.

— Любовь, — повторил он. — Была. Дважды. Один раз — не заметил. Второй раз — заметил, но поздно. Это, видите ли, мой... метод: всё — вовремя, кроме главного. Главное — обязательно мимо.

— Это я могу понять, — сказал незнакомец и снова что-то записал.

Они сидели молча. За окном Петербург продолжал мокнуть — равнодушно, методично, как он делал это триста лет и будет делать ещё триста. Извозчики ругались. Дама в шляпке перебегала через лужу. Чиновник нёс папку с бумагами, прижимая к груди, как младенца.

— Знаете что, — сказал вдруг Онегин, — я, пожалуй, уеду. В деревню. Опять.

— В ту самую?

— В другую. Какая разница. Деревня — она и есть деревня. Берёзы, пруд, крестьяне. Крестьяне, пруд, берёзы. Можно в любом порядке.

— А если... — незнакомец запнулся. — А если вы там встретите... кого-нибудь?

— Не встречу, — сказал Онегин. — Я же говорю: лишний. Лишним людям не встречаются — лишние люди проходят мимо. Это наша функция. Мы — фон. Мы — тот человек в толпе, которого художник рисует одним мазком.

Незнакомец закрыл записную книжку. Посмотрел на Онегина — и в этом взгляде было что-то странное. Тёплое. Почти нежное. Так отец смотрит на сына, который наконец-то сказал правду, — даже если правда эта горькая, даже если она — про то, что всё было напрасно.

— Вы ошибаетесь, — сказал незнакомец негромко. — Вы не фон. Вы — центр. Просто вы этого не знаете. Пока.

Онегин усмехнулся.

— Вы поэт, что ли?

— Что ли, — согласился незнакомец, встал, коротко кивнул и вышел.

Онегин остался. Допил чужое шампанское (незнакомец не притронулся к своему — значит, точно поэт: поэты всегда заказывают и не пьют). Посидел. Подумал. Встал. Вышел.

Невский принял его обратно — мокрый, блестящий, безразличный. Фонари горели жёлтым. Где-то вдалеке стучали копыта по мостовой — или это сердце? Нет, не сердце. Копыта. Сердце Онегина стучало тихо, ровно — как часы, которые давно нужно завести, но всё лень.

Он пошёл домой.

А впрочем — стоп. Не домой. Свернул. Сам не понял зачем — ноги несли, голова возражала, ноги не слушали. Петербург — город, в котором ноги часто умнее головы: голова говорит «домой», а ноги выводят на Фонтанку, к мосту, к тому месту, где всё пахнет рекой и гнильцой, и фонарь качается, и тень от фонаря качается тоже, и если стоять долго — начинает казаться, что качаешься ты сам.

Онегин стоял.

Нева внизу — чёрная, тяжёлая, равнодушная. Нева не спрашивает «кто вы?» и не отвечает «поздно». Нева просто течёт. В этом есть что-то утешительное. Или нет. Онегин не мог разобрать.

Где-то за спиной хлопнула дверь. Кто-то засмеялся — женщина; смех был такой, какой бывает у людей, которым хорошо — просто, обыкновенно хорошо, без причины, без повода, потому что вечер, и весна, и кто-то рядом. Онегин не обернулся.

Он никогда не оборачивался.

Но в кармане — как он туда попал? — лежал листок. Мятый, мелко исписанный тем самым чудовищным почерком. Онегин достал его уже дома, при свече, когда камердинер ушёл и квартира затихла. Развернул. Прочитал.

На листке было:

«...Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна...
Но блаженней тот, кто вернулся
Туда, где не был никогда.»

Онегин перечитал. Ещё раз. Положил листок на стол. Задул свечу.

Темнота.

И в этой темноте — впервые за много лет — что-то шевельнулось. Не мысль. Не чувство. Что-то меньше и больше того и другого. Как зёрнышко, про которое неизвестно — прорастёт ли. Какая-то невнятная, глупая, совершенно невозможная надежда на то, что завтра — будет. И что завтра, может быть, он обернётся.

В департаменте... впрочем, лучше не говорить, в каком именно департаменте, потому что у нас нынче все департаменты перепутались до такой степени, что и сами чиновники затрудняются сказать, где они служат, — словом, в одном департаменте, спустя лет семь или восемь после известных событий, случилось происшествие, о котором стоит рассказать, хотя бы и не все поверят.

Жил в том же департаменте чиновник по фамилии Прохарчин — Иван Семёнович Прохарчин. Фамилия эта, надо заметить, не имела ровно никакого отношения к покойному Акакию Акакиевичу Башмачкину, да и сам Прохарчин был человек совершенно иного свойства: росту среднего, лицом круглый, с маленькими глазками, которые глядели на мир с тем выражением постоянного удивления, какое бывает у людей, не вполне понимающих, зачем они родились и куда им, собственно, деваться.

Прохарчин занимал ту самую должность, которую некогда занимал Башмачкин, — переписывал бумаги. Он переписывал их аккуратно, без ошибок, но и без той любви, которую питал к своему делу покойный Акакий Акакиевич. Для Прохарчина переписывание было просто работой, и он относился к ней так же, как относится лошадь к своей телеге, — тащит, не рассуждая.

И вот однажды — а именно в ноябре, в том самом месяце, который, как известно, бывает в Петербурге особенно неприятен, потому что ветер дует решительно со всех четырёх сторон сразу, чего по законам физики быть никак не должно, но в Петербурге случается с завидной регулярностью, — словом, в ноябре Прохарчин обнаружил, что его шинель пришла в совершенную негодность.

Открытие это было сделано не самим Прохарчиным — он, по природной своей ненаблюдательности, мог бы ещё целый год проходить в рваной шинели и не заметить, — а его сослуживцами, которые стали отпускать на его счёт замечания. Особенно усердствовал один молодой чиновник, недавно поступивший на службу и ещё не утративший привычки замечать чужие несчастья.

— Иван Семёнович, — сказал он однажды громко, на весь департамент, — ваша шинель, кажется, ещё при Александре Первом была сшита?

Прохарчин посмотрел на свою шинель и увидел то, чего прежде не замечал: сукно протёрлось на локтях до полной прозрачности, подкладка висела клочьями, а воротник приобрёл тот неопределённый цвет, который нельзя назвать ни серым, ни коричневым, ни каким-либо другим, известным человечеству.

Здесь автор этих строк должен сделать необходимое отступление. Иные читатели, конечно, уже заметили сходство положения Прохарчина с положением покойного Башмачкина и, быть может, ожидают, что и далее всё пойдёт по той же самой дорожке. Но жизнь, как давно известно, повторяется — однако всегда с такими вариациями, от которых делается не то смешно, не то страшно, а иногда — то и другое враз.

Прохарчин отправился к портному — не к Петровичу, разумеется, тот давно уже помер от неумеренного употребления известного напитка, — а к его ученику, портному по имени Григорий, который унаследовал от учителя мастерскую, кривой глаз и привычку заламывать совершенно несуразные цены.

— Сто пятьдесят рублей, — сказал Григорий, осмотрев шинель с тем презрением, которое портные во все времена испытывают к чужой работе.

Прохарчин побледнел. Сумма эта была для него столь же невообразима, как если бы ему предложили купить Зимний дворец со всей обстановкой. Он ушёл от портного в состоянии полного расстройства и даже забыл надеть калоши, которые оставил в прихожей.

И вот тут-то начинается самое странное.

В ту же ночь — а ночь была тёмная, мокрая, с тем мелким ледяным дождём, который в Петербурге заменяет собою все прочие виды осадков, — Прохарчин, возвращаясь домой через площадь, увидел фигуру. Фигура стояла под фонарём, и на ней была шинель. Но что это была за шинель! Даже в тусклом свете газового рожка было видно, что она сшита из превосходного сукна, с бобровым воротником, с пуговицами, которые сияли, как маленькие луны.

Прохарчин хотел пройти мимо — мало ли кто стоит ночью под фонарём в столице, — но фигура вдруг повернулась к нему, и он увидел лицо. Лицо было бледное, маленькое, с выражением чего-то жалкого и вместе с тем грозного.

— Тебе, — сказала фигура и сделала движение, словно снимая с себя шинель.

Прохарчин закричал и побежал. Он бежал, не разбирая дороги, по лужам, мимо тёмных домов, мимо будки, в которой дремал будочник, — бежал до самой своей квартиры и, ворвавшись в комнату, заперся на все замки.

Наутро он проснулся и обнаружил, что лежит на кровати полностью одетый. Это было бы не слишком удивительно, если бы не одно обстоятельство: на нём была надета шинель. Новая, тёплая, из превосходного сукна, с бобровым воротником. Та самая.

Прохарчин потрогал шинель дрожащими пальцами. Она была совершенно настоящая. Он встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на себя. Шинель сидела на нём превосходно — лучше, чем если бы была сшита по мерке самым искусным портным. И в ту же секунду ему стало холодно. Не снаружи — снаружи шинель грела отменно, — а изнутри, откуда-то из самой глубины, из того места, где, по мнению учёных людей, располагается душа, а по мнению людей простых — находится всё, что болит.

С того дня Прохарчин ходил в новой шинели, и все в департаменте дивились и завидовали. Начальник отделения, проходя мимо, даже остановился и потрогал сукно. Но сам Прохарчин странно переменился. Он стал молчалив и задумчив, ходил, не поднимая глаз, и по ночам не мог заснуть, потому что ему казалось — нет, он был совершенно уверен, — что шинель шевелится на вешалке в темноте.

Однажды вечером, возвращаясь поздно домой, он снова увидел ту фигуру — на том же месте, под тем же фонарём. Только теперь на ней не было никакой шинели. Фигура стояла в одном мундирчике, дрожа от холода, и смотрела на Прохарчина глазами, полными невыразимой тоски.

— Верни, — прошептала она. — Мне холодно.

И Прохарчин понял — вдруг, разом, с той ужасной ясностью, которая приходит только в петербургские ноябрьские ночи, когда ветер свистит в подворотнях и фонари мигают, как больные глаза, — он понял, что должен будет отдать. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Но отдать — непременно. Потому что ничто в этом городе не даётся даром, а то, что даётся даром, обходится дороже всего.

Впрочем, чем именно кончилось это дело, автору в точности не известно. Поговаривали разное. Одни утверждали, что Прохарчин сошёл с ума и был помещён в жёлтый дом. Другие — что он однажды ночью снял с себя шинель, положил её на мостовую и ушёл в одном мундире, и с тех пор его никто не видел. Третьи — и это, пожалуй, самое странное — уверяли, что Прохарчин по-прежнему ходит на службу, переписывает бумаги и носит ту самую шинель, только вот лицо у него стало бледное, маленькое, с выражением чего-то жалкого и грозного. Точь-в-точь как у того — под фонарём.