Лента контента

Прошёл ровно год с того удивительного дня, когда нос коллежского асессора Ковалёва вернулся на своё законное место. Ковалёв, казалось бы, должен был успокоиться, но не тут-то было. Каждое утро он просыпался в холодном поту и первым делом ощупывал своё лицо — на месте ли?

Нос был на месте. Но Ковалёв уже не мог жить как прежде.

— Послушай, — говорил он носу, стоя перед зеркалом, — мы ведь должны объясниться. Где ты был? Почему ушёл? И главное — не уйдёшь ли снова?

Нос молчал. Он, конечно, не мог говорить — это был самый обыкновенный нос, с порами и небольшой краснотой на кончике от вчерашнего портвейна. Но Ковалёву казалось, что в молчании этом есть что-то подозрительное.

— Ты ведь был статским советником, — не унимался Ковалёв. — Статским! А я всего лишь коллежский асессор. Значит, ты считаешь себя выше меня? Значит, ты только терпишь меня, пока не подвернётся что-нибудь получше?

Он так увлёкся этими разговорами, что стал пропускать службу. Начальство недоумевало, знакомые шептались, а штаб-офицерша Подточина, к которой Ковалёв некогда сватался, и вовсе перестала его принимать.

— Совсем тронулся, — говорила она дочери. — С носом своим разговаривает. Хорошо, что я не отдала тебя за такого.

Между тем Ковалёв нанял частного пристава — присматривать за носом ночью, пока он спит. Пристав этот, человек меланхоличный и склонный к философии, просиживал у постели Ковалёва до рассвета и вёл записи.

«Третий час ночи. Нос неподвижен. Признаков отделения не наблюдается».
«Четыре часа. Показалось, что нос дёрнулся. Ложная тревога».
«Пять часов. Нос на месте. Хозяин храпит. Жалованье моё, однако, ничтожно».

Доктор Ковалёва, немец с непроизносимой фамилией, качал головой и выписывал микстуры.

— Это есть ипохондрия, — говорил он. — Нужно развлечений, общества, может быть, путешествие на воды.

Но Ковалёв боялся путешествовать. А вдруг нос сбежит в дороге? А вдруг ему больше понравится в Германии или, того хуже, во Франции?

— Ты хочешь во Францию? — спрашивал он у зеркала. — Признайся честно. Я пойму.

Нос молчал с таким видом, будто и правда подумывал о Париже.

Однажды вечером, когда Ковалёв сидел дома, не смея выйти на улицу, к нему явился странный посетитель. Это был высокий господин в чёрном плаще и цилиндре, надвинутом на глаза.

— Господин Ковалёв? — спросил он.
— Он самый.
— Я представляю интересы вашего носа.

Ковалёв обомлел.

— То есть как — интересы?
— Видите ли, — незнакомец сел без приглашения, — ваш нос обратился ко мне с жалобой. Он утверждает, что вы создаёте ему невыносимые условия существования. Постоянные допросы, слежка, ночные приставы... Это, знаете ли, неприемлемо.
— Но это мой нос! — воскликнул Ковалёв.
— Формально — да. Но у носа тоже есть права. Во всяком случае, после того инцидента.
— Какие права? Какие права могут быть у носа?
— На достоинство, — холодно ответил незнакомец. — На свободу. На самоопределение.
— На самоопределение?!
— Именно. Ваш нос требует автономии. Он готов оставаться на вашем лице, но при условии, что вы прекратите эти унизительные процедуры.

Ковалёв схватился за голову.

— Но я же просто хочу убедиться, что он не уйдёт снова!
— Вот именно этого он и не может выносить. Ваше недоверие его оскорбляет.

Незнакомец встал и направился к двери.

— Подумайте над моими словами, господин Ковалёв. У вас есть неделя. После чего мой клиент оставляет за собой право принять меры.
— Какие меры?! — закричал Ковалёв, но незнакомец уже исчез, будто его и не было.

Ковалёв бросился к зеркалу. Нос был на месте, но теперь он показался Ковалёву каким-то... самодовольным?

— Ты нанял адвоката?! — вскричал Ковалёв. — Ты судиться со мной собрался?!

Нос молчал с видом оскорблённого достоинства.

Неделю Ковалёв не спал, не ел, метался по комнате. На седьмой день он упал перед зеркалом на колени.

— Прости меня, — прошептал он. — Я был глуп. Я больше не буду за тобой следить. Живи как хочешь. Только не уходи.

И — о чудо! — Ковалёву показалось, что нос слегка дрогнул. Не то чтобы кивнул, но как-то... смягчился.

С того дня Ковалёв успокоился. Он перестал разговаривать с носом, уволил пристава, выбросил микстуры. Он даже женился — на дочери того самого штаб-офицера Подточиной, которая, узнав, что Ковалёв излечился от своего странного недуга, переменила своё мнение.

А нос? Нос остался на месте. И больше никогда не пытался сбежать.

Хотя иногда, по утрам, Ковалёву всё-таки казалось, что нос смотрит на него с лёгким превосходством. Но он предпочитал этого не замечать.

Прошло ровно три года с того удивительного происшествия, о котором говорил весь Петербург, а потом благополучно забыл, как забывают всё странное и необъяснимое. Майор Ковалёв женился, получил чин статского советника и, казалось, совершенно оправился от пережитого потрясения.

Но в одно прекрасное утро, когда Ковалёв, по обыкновению, подошёл к зеркалу, чтобы осмотреть прыщик, вскочивший накануне на носу, — носа на месте не оказалось. Опять!

— Чёрт знает что такое! — воскликнул Ковалёв, хватаясь за то место, где ещё вчера красовался вполне приличный, даже можно сказать, представительный нос. — Это уже ни в какие ворота не лезет!

Он позвал жену. Софья Павловна, урождённая Подточина (да-да, та самая штаб-офицерша, чью дочь он когда-то отверг!), вошла в спальню и, увидев мужа, упала в обморок. Это было весьма некстати, потому что прислуга тоже лежала в обмороке, а лакей Митька куда-то провалился ещё с вечера.

— Софья Павловна! Софья Павловна! — кричал Ковалёв, брызгая на жену водой из графина. — Очнитесь! Это всего лишь нос! То есть отсутствие носа! То есть... чёрт побери, я сам не знаю, что это!

Софья Павловна открыла глаза, снова посмотрела на мужа и снова закрыла глаза. Обморок продолжался.

Ковалёв схватил шляпу, обмотал лицо шарфом и выскочил на улицу. План его был прост: найти нос, пока тот не натворил бед. В прошлый раз нос, как известно, дослужился до статского советника и едва не уехал в Ригу по чужому паспорту. Кто знает, до чего он додумается теперь?

— Извозчик! — закричал Ковалёв.

— Куда изволите?

— В... — Ковалёв задумался. Куда едет нос, достигший определённого положения в обществе? — В Английский клуб!

Извозчик странно посмотрел на закутанного господина, но повёз. В Петербурге и не такое видали.

В Английском клубе носа не оказалось. Зато оказался поручик Пирогов, который, увидев Ковалёва, страшно побледнел.

— Платон Кузьмич! — прошептал он. — Вы ли это? Но я только что видел вас на Невском, в карете, и вы мне даже не поклонились!

— Не я это был, — мрачно ответил Ковалёв. — То есть не совсем я. То есть это был мой нос.

— Ваш... нос?

— Именно. Давняя история, не хочу вдаваться в подробности. Куда поехала карета?

— К Аничкову мосту, кажется. Но, Платон Кузьмич, как же это...

Но Ковалёв уже бежал к выходу.

У Аничкова моста он нос и настиг. Тот стоял у парапета и задумчиво смотрел на коней Клодта. Одет нос был щегольски — во фрак новейшего покроя, с орденом на груди. Орден, как успел заметить Ковалёв, был выше его собственного чином.

— Милостивый государь! — начал Ковалёв, стараясь говорить твёрдо. — Не соблаговолите ли вы объяснить...

Нос обернулся. У него, разумеется, не было глаз — где им быть на носу? — но Ковалёв явственно почувствовал на себе взгляд, полный холодного презрения.

— С кем имею честь? — осведомился нос.

— Как с кем? Я ваш... то есть вы мой... то есть мы с вами составляем одно целое!

— Вы, верно, изволите шутить, — сказал нос и сделал движение, чтобы уйти.

— Постойте! — Ковалёв схватил его за рукав. — В прошлый раз вы уже исчезали, и мне стоило огромных трудов вернуть вас на место! Я не намерен снова проходить через весь этот кошмар!

Нос высвободил рукав.

— В прошлый раз, милостивый государь, я был молод и неопытен. Теперь же я достиг такого положения, при котором возвращение на ваше лицо представляется мне... как бы это выразить... мезальянсом.

— Мезальянсом?! — задохнулся Ковалёв.

— Именно. Вы, сударь, всего лишь статский советник. Я же, как видите... — нос горделиво указал на орден, — я же достиг несколько больших высот.

— Но это мой орден! — взвизгнул Ковалёв. — Это я его получил! Это я служил, старался, подписывал бумаги!

— Вы? — нос издал звук, отдалённо напоминающий смех. — Позвольте, сударь, но кто нюхал табак на приёмах у генерала? Кто чуял, откуда дует ветер при назначениях? Кто, наконец, умел держать нос по ветру, когда это требовалось? Вы? Или я?

Ковалёв открыл рот и не нашёлся что ответить.

— То-то же, — удовлетворённо сказал нос. — А теперь, если позволите, у меня аудиенция.

И он действительно ушёл. Сел в карету, которая стояла неподалёку, и уехал. Кучер даже не обернулся — видно, привык.

Ковалёв остался на мосту один, без носа, без ордена и без всякого понимания того, как ему теперь жить.

— Эй, барин! — окликнул его городовой. — Что стоим? Проход загораживаем!

— Я... — начал Ковалёв и осёкся. Как объяснить городовому, что от него только что ушёл собственный нос? — Я просто... задумался.

— Задумываться на мосту не положено, — строго сказал городовой. — Для этого скамейки есть.

Ковалёв побрёл домой. Софья Павловна уже пришла в себя и встретила его потоком слёз и упрёков.

— Я так и знала! — рыдала она. — Маменька говорила, что ты ненормальный! Маменька предупреждала!

— При чём тут маменька? — устало спросил Ковалёв.

— При том! Нормальные люди носы не теряют! Это всё твои грехи, Платон! Твои бесчисленные грехи!

Ковалёв хотел возразить, что носы теряют как раз вполне нормальные люди, потому что ненормальные свои носы, как правило, крепко держат при себе, — но не стал. Какой смысл спорить с женщиной?

Три дня он просидел дома, не показываясь на службе. На четвёртый день пришла записка от носа. Записка была краткой:

«Милостивый государь Платон Кузьмич!

Сим уведомляю Вас, что я отбываю в Париж для продолжения карьеры. Не трудитесь искать меня. Орден оставляю себе, ибо заслужил его по справедливости.

С совершенным почтением,
Н.»

Ковалёв перечитал записку дважды. Потом трижды. Потом скомкал и швырнул в угол.

— В Париж! — прошептал он. — Мой нос едет в Париж! А я? Я остаюсь здесь, без носа, без ордена, без будущего!

Он подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. На том месте, где раньше был нос, теперь красовалась гладкая, розовая площадка — как будто носа никогда и не было.

— Может, и к лучшему, — вдруг сказал Ковалёв вслух. — Может, и к лучшему.

И, что удивительно, с этого дня дела его пошли в гору. Без носа оказалось даже удобнее: не нужно было совать его куда не следует, не нужно было вешать, не нужно было задирать перед подчинёнными. Коллеги перестали его бояться, начальство — подозревать, а жена — пилить.

Через год Ковалёв получил новый орден — уже без помощи носа. Через два — повышение. Через три — его портрет повесили в присутствии, и никто не заметил, что на портрете чего-то не хватает.

А нос? Нос, говорят, сделал блестящую карьеру в Париже, женился на богатой вдове и до сих пор нюхает самый дорогой табак в самых лучших домах.

Но это уже совсем другая история.