Лента контента

Нашли меня дворник Фёдор и какая-то тётка из домкома, когда разбирали профессорский подвал уже после всего. После облавы то есть. Лежал я в углу, за ящиками с банками, и помирал тихонечко. Как собаке и положено.

А записки эти — это я так, для себя царапал. Лапой. Ну, то есть рукой, когда ещё рука была. Карандаш химический всё время в зубах держал, слюни текли, бумага мокла. Но ничего, разобрать можно. Главное — правду написать. А правда она вот какая.

***

Записка первая. О превращении обратном.

Когда профессор Филипп Филиппович и доктор Борменталь меня обратно в собаку переделали — я всё помнил. Всё-всё. И как водку пил, и как на собрание ходил, и как котов душил. Особенно котов помнил. Стыдно было. Так стыдно, что выть хотелось.

Первые дни лежал под столом в приёмной и думал: вот ведь как оно, бывший человек, а теперь опять на четырёх. И никто не знает, что у меня внутри головы — мысли. Человеческие мысли в собачьей черепушке.

Филипп Филиппович заходил, гладил меня по голове и приговаривал:

— Ну вот, Шарик, ну вот. Теперь всё хорошо будет. Теперь ты опять пёс, хороший пёс.

А я смотрел на него и думал: знал бы ты, профессор, что я всё понимаю. Каждое твоё слово. И про гипофиз понимаю, и про евгенику, и про то, что ты боишься. Ох как боишься, что эксперимент твой выплывет наружу.

***

Записка вторая. О Швондере.

Швондер приходил. Раз в неделю, как по расписанию. Садился в кресло, закидывал ногу на ногу и говорил:

— А где же товарищ Шариков, Филипп Филиппович? Куда вы дели сознательного пролетария?

Профессор отвечал:

— Умер. От воспаления лёгких.

— А труп?

— Кремирован.

— А справка о кремации?

— Утеряна.

Швондер щурился, нюхал воздух (я из-под стола на него смотрел, он меня не замечал) и говорил:

— Мы ещё разберёмся, профессор. Советская власть всё выяснит.

И уходил.

А я лежал и думал: выяснит. Обязательно выяснит. Такие, как Швондер, всегда выясняют. Это порода такая — ищейки. Я-то знаю, сам такой был. Нюхом чуял, где неправильное.

***

Записка третья. О Зине и Дарье Петровне.

Зина меня жалела. Тайком от профессора косточки подкидывала, за ухом чесала. И всё приговаривала:

— Шарик, Шарик, бедный ты мой. Что они с тобой сделали, ироды.

А я думал: ироды — это когда из человека собаку. А когда из собаки человека — это как называется? Наверное, тоже ироды. Только в другую сторону.

Дарья Петровна готовила мне краковскую колбасу. Помнила, что я её любил. Ещё когда человеком был — любил. Она резала кружочками, клала в миску и говорила:

— Кушай, Шарик. Кушай, горемычный.

И плакала. Не знаю почему. Может, потому что помнила, как я её на кухне материл, когда Шариковым был. Или потому что жалко ей было — и собаку, и человека, который из собаки получился и обратно собакой стал.

***

Записка четвёртая. О ночных мыслях.

Ночами не спал. Лежал под столом и думал. Мысли были путаные, какие-то наполовину собачьи, наполовину человечьи.

Думал про Клима Чугункина, чей гипофиз мне вставили. Где он теперь, Клим? В аду, наверное. Или нигде. Он же умер, а гипофиз его — во мне. Или уже не во мне? Вырезали же обратно. Значит, выкинули куда-то. Или в банку положили. Много банок у профессора в подвале.

Думал про свою собачью жизнь — до операции. Как по дворам бегал, как помои ел, как дворники меня гоняли. Плохо было. Холодно, голодно, страшно.

А потом — как человеком был. Тепло, сытно, и власть какая-никакая. Начальником очистки стал, шубу носил, мандат в кармане. Только вот... гадко было. Гадко и стыдно. Будто грязь какая-то изнутри лезла, и ничем её не отмоешь.

А теперь? Теперь опять собака. Сытая собака в тёплой квартире. И мысли человечьи в голове. Самый страшный вариант, если подумать.

***

Записка пятая. О том, как всё кончилось.

Облава была в марте. Пришли ночью — Швондер, два милиционера и какой-то в кожаном пальто. ОГПУ, наверное.

Филипп Филиппович вышел в халате, бледный весь.

— Что вам угодно, граждане?

— Обыск, профессор. По делу об исчезновении гражданина Шарикова.

Обыскивали долго. Я забился под кровать в спальне Борменталя, дрожал всем телом. Слышал, как ходят по квартире, как двигают мебель, как кричит Зина.

Потом нашли дневники. Борменталевские дневники, где всё было записано — и про операцию, и про гипофиз, и про Шарикова, и про обратное превращение.

Филиппа Филипповича увели в ту же ночь. Борменталя — на следующий день. Зину и Дарью Петровну выселили. А меня...

Меня никто не искал. Собака и собака. Кому нужна?

Сидел в пустой квартире три дня. Выл. Потом пришли какие-то люди, стали вещи выносить. Я выскочил на лестницу, оттуда — во двор, оттуда — в подвал.

В профессорский подвал. Там и остался.

***

Записка последняя. О том, что будет.

Сижу в подвале, грызу карандаш и думаю: что же будет? С профессором что будет? С Борменталем? Со мной?

Профессора, наверное, расстреляют. Или в лагерь отправят. За эксперименты над людьми. Хотя какие люди — собака была, собакой и осталась. Но Швондер-то этого не знает. Швондер думает, что был Шариков, живой человек, а профессор его убил.

И ведь формально — прав Швондер. Был Шариков. Нету Шарикова. Куда делся? Убили. Нельзя из человека обратно собаку делать. Даже если этот человек — из собаки был.

А я... Я скоро помру. Чувствую. Старый стал, больной. Шерсть клочьями лезет, лапы не слушаются. И голова болит — там, где шрам от операции.

Но пока жив — буду писать. Пусть кто-нибудь найдёт потом. Пусть узнает правду.

Правду про собаку, которая была человеком.
Про человека, который был собакой.
И про профессора, который думал, что можно переделать природу.

Нельзя. Ничего нельзя переделать. Можно только испортить.

Это я теперь точно знаю.

Подпись: Шарик. Бывший Полиграф Полиграфович Шариков. Бывший начальник подотдела очистки. Бывший человек. Навсегда — собака.

***

На этом записки обрываются. Дальнейшая судьба Шарика неизвестна. Профессор Преображенский был арестован и осуждён по статье 58-7 (вредительство). Умер в лагере в 1931 году. Доктор Борменталь расстрелян в 1930-м.

Записки хранились в архиве НКВД до 1991 года. Публикуются впервые.

Прошёл ровно год с того удивительного дня, когда нос коллежского асессора Ковалёва вернулся на своё законное место. Ковалёв, казалось бы, должен был успокоиться, но не тут-то было. Каждое утро он просыпался в холодном поту и первым делом ощупывал своё лицо — на месте ли?

Нос был на месте. Но Ковалёв уже не мог жить как прежде.

— Послушай, — говорил он носу, стоя перед зеркалом, — мы ведь должны объясниться. Где ты был? Почему ушёл? И главное — не уйдёшь ли снова?

Нос молчал. Он, конечно, не мог говорить — это был самый обыкновенный нос, с порами и небольшой краснотой на кончике от вчерашнего портвейна. Но Ковалёву казалось, что в молчании этом есть что-то подозрительное.

— Ты ведь был статским советником, — не унимался Ковалёв. — Статским! А я всего лишь коллежский асессор. Значит, ты считаешь себя выше меня? Значит, ты только терпишь меня, пока не подвернётся что-нибудь получше?

Он так увлёкся этими разговорами, что стал пропускать службу. Начальство недоумевало, знакомые шептались, а штаб-офицерша Подточина, к которой Ковалёв некогда сватался, и вовсе перестала его принимать.

— Совсем тронулся, — говорила она дочери. — С носом своим разговаривает. Хорошо, что я не отдала тебя за такого.

Между тем Ковалёв нанял частного пристава — присматривать за носом ночью, пока он спит. Пристав этот, человек меланхоличный и склонный к философии, просиживал у постели Ковалёва до рассвета и вёл записи.

«Третий час ночи. Нос неподвижен. Признаков отделения не наблюдается».
«Четыре часа. Показалось, что нос дёрнулся. Ложная тревога».
«Пять часов. Нос на месте. Хозяин храпит. Жалованье моё, однако, ничтожно».

Доктор Ковалёва, немец с непроизносимой фамилией, качал головой и выписывал микстуры.

— Это есть ипохондрия, — говорил он. — Нужно развлечений, общества, может быть, путешествие на воды.

Но Ковалёв боялся путешествовать. А вдруг нос сбежит в дороге? А вдруг ему больше понравится в Германии или, того хуже, во Франции?

— Ты хочешь во Францию? — спрашивал он у зеркала. — Признайся честно. Я пойму.

Нос молчал с таким видом, будто и правда подумывал о Париже.

Однажды вечером, когда Ковалёв сидел дома, не смея выйти на улицу, к нему явился странный посетитель. Это был высокий господин в чёрном плаще и цилиндре, надвинутом на глаза.

— Господин Ковалёв? — спросил он.
— Он самый.
— Я представляю интересы вашего носа.

Ковалёв обомлел.

— То есть как — интересы?
— Видите ли, — незнакомец сел без приглашения, — ваш нос обратился ко мне с жалобой. Он утверждает, что вы создаёте ему невыносимые условия существования. Постоянные допросы, слежка, ночные приставы... Это, знаете ли, неприемлемо.
— Но это мой нос! — воскликнул Ковалёв.
— Формально — да. Но у носа тоже есть права. Во всяком случае, после того инцидента.
— Какие права? Какие права могут быть у носа?
— На достоинство, — холодно ответил незнакомец. — На свободу. На самоопределение.
— На самоопределение?!
— Именно. Ваш нос требует автономии. Он готов оставаться на вашем лице, но при условии, что вы прекратите эти унизительные процедуры.

Ковалёв схватился за голову.

— Но я же просто хочу убедиться, что он не уйдёт снова!
— Вот именно этого он и не может выносить. Ваше недоверие его оскорбляет.

Незнакомец встал и направился к двери.

— Подумайте над моими словами, господин Ковалёв. У вас есть неделя. После чего мой клиент оставляет за собой право принять меры.
— Какие меры?! — закричал Ковалёв, но незнакомец уже исчез, будто его и не было.

Ковалёв бросился к зеркалу. Нос был на месте, но теперь он показался Ковалёву каким-то... самодовольным?

— Ты нанял адвоката?! — вскричал Ковалёв. — Ты судиться со мной собрался?!

Нос молчал с видом оскорблённого достоинства.

Неделю Ковалёв не спал, не ел, метался по комнате. На седьмой день он упал перед зеркалом на колени.

— Прости меня, — прошептал он. — Я был глуп. Я больше не буду за тобой следить. Живи как хочешь. Только не уходи.

И — о чудо! — Ковалёву показалось, что нос слегка дрогнул. Не то чтобы кивнул, но как-то... смягчился.

С того дня Ковалёв успокоился. Он перестал разговаривать с носом, уволил пристава, выбросил микстуры. Он даже женился — на дочери того самого штаб-офицера Подточиной, которая, узнав, что Ковалёв излечился от своего странного недуга, переменила своё мнение.

А нос? Нос остался на месте. И больше никогда не пытался сбежать.

Хотя иногда, по утрам, Ковалёву всё-таки казалось, что нос смотрит на него с лёгким превосходством. Но он предпочитал этого не замечать.

Город, в который въехала бричка Чичикова на четвёртый день пути, назывался — впрочем, не будем называть его. Зачем? Мало ли городов в России, и все они, ежели взглянуть с какой-нибудь горки при въезде, выглядят решительно одинаково: церковь, рынок, присутственные места, трактир с бильярдом и забор. Забор — непременно.

Селифан, тот самый Селифан, который, как известно читателю, имел привычку беседовать с лошадьми о предметах, далёких от лошадиного понимания, — Селифан был пьян. Не сказать чтобы совсем пьян, нет — он держался на козлах с тем особого рода достоинством, которое свойственно русскому человеку в состоянии третьей рюмки: когда мир ещё не плывёт, но уже покачивается, точно корабль на самой лёгкой, самой милосердной из волн.

— Тпру.

Бричка остановилась. Чичиков выглянул.

Гостиница была. Собственно, она была всегда — в каждом городе, мимо которого когда-либо проезжала бричка, есть гостиница. Это закон. Как закон тяготения, только надёжнее: яблоко может и не упасть, но гостиница — будет.

Называлась она «Неаполь».

Почему «Неаполь» — Бог знает. Никто из жителей города никогда не бывал в Неаполе. Никто, собственно, точно не знал, где этот Неаполь находится: одни утверждали — в Италии, другие — под Харьковом, а почтмейстер (но о нём после) уверял, что «Неаполь» — это фамилия. Была, дескать, такая купчиха. Врал, конечно.

Павел Иванович Чичиков вошёл. За стойкой стоял человек. Описать его — значит потратить время, которого и так мало (у кого оно есть?), но автор обязан. Итак: человек этот был ни толст, ни худ — то есть, вернее сказать, он был толст, но с таким выражением лица, которое как бы говорило: «Я не толст, я просто крупный». Нос у него был. Два глаза — тоже. Всё было на месте, и притом расставлено так обыкновенно, что глаз решительно не за что было зацепиться. Впрочем, один предмет всё-таки привлекал внимание: бакенбарды. Они были такие, какие бывают у людей, которые ещё в молодости решили, что бакенбарды — это их отличительная черта, и с тех пор несли это решение через всю жизнь, как крест, который давно хочется бросить, но неловко.

— Комнату-с, — сказал Чичиков.

— Есть-с. Рубль двадцать с обедом, семь гривен без.

— С обедом, — сказал Чичиков. — А скажите, любезнейший, — прибавил он тем голосом, который умел делать мягким, как подушка, когда требовалось, — городок у вас... ничего?

— Ничего-с.

— Помещики бывают?

— Бывают-с.

— А что, — Чичиков понизил голос и даже слегка наклонился вперёд, отчего сделался похож на кота, заметившего мышь, но пока ещё не решившего — стоит ли, — а что, не случалось ли здесь... мором кто не был прибит? Я имею в виду — среди крестьян?

Человек за стойкой поглядел на Чичикова. Потом на потолок. Потом на Чичикова опять.

— Это вы к Сёмке-гробовщику загляните, — сказал он наконец. — Он знает. Он всех знает. По именам, по отчествам, по болезням. Иной раз, знаете-с, заранее знает.

Заранее.

Чичиков оценил это слово. Повертел его в голове, как леденец — не тот леденец, что на палочке, а такой, кругленький, неправильной формы, какие бабки на базаре продают за копейку, и никогда не знаешь, то ли кислый, то ли сладкий, пока не лизнёшь.

— Благодарю, — сказал Чичиков и пошёл наверх.

Комната оказалась, разумеется, такая же, как все комнаты всех гостиниц всех городов: с тараканом, с зеркалом, в котором лицо расплывалось наподобие блина, и с запахом чего-то такого, что определить было невозможно, а забыть — и подавно. На стене висел портрет. Портрет изображал военного. Какого — неизвестно: краски выцвели до такой степени, что от военного остались только усы и эполеты, которые парили в желтоватом тумане, точно привидение генерала, явившееся с того света с единственной целью — напугать постояльца.

Чичиков не испугался.

Он сел на кровать (кровать скрипнула — все кровати в гостиницах скрипят, это тоже закон), достал бумажник и задумался.

Дела обстояли, прямо сказать, скверно. Не то чтобы совсем скверно — нет, Павел Иванович был не из тех людей, у которых дела обстоят совсем скверно: он принадлежал к породе людей, которые из любой скверности умеют извлечь что-нибудь если не хорошее, то сносное; если не сносное, то по крайней мере не смертельное. Однако же ревизские сказки с мёртвыми душами, приобретёнными в городе NN, остались там же, в городе NN. Вместе с репутацией. Вместе, можно сказать, с чистым именем — хотя имя Чичикова и до того не отличалось безупречной белизной, а скорее представляло собой нечто серенькое, замытое, как воротничок, который стирали раз двенадцать и который уже нельзя назвать ни грязным, ни чистым.

Нужно было начинать сначала.

Сначала. Это слово, кажущееся простым, стоило Чичикову двух бессонных ночей в бричке, одного расстройства желудка от станционной каши и длинного, тягучего, как осенняя дорога, размышления о природе человеческой настойчивости. Зачем он это делает? Вопрос, который не задают муравью, тащащему свою соломинку. Муравей тащит — и всё тут. Чичиков — тащил.

Наутро он отправился к Сёмке-гробовщику.

Гробовщик жил на окраине — там, где город уже перестаёт быть городом, но ещё не решается стать деревней, а застывает в каком-то промежуточном состоянии, украшенном покосившимся забором и козой. Коза была привязана к столбу. Коза жевала. Что именно она жевала — определить не удалось, но делала она это с выражением такого философского спокойствия, какое не всякому мыслителю дано; иной мыслитель всю жизнь ищет — и не находит, а коза — нашла. В чём-то таком, что лежало у столба и было, вероятно, когда-то шляпой.

— Семён... как вас по батюшке? — начал Чичиков.

— Никитич, — сказал гробовщик. Он был сухой, длинный, и руки его свисали вдоль тела так, словно были пришиты не вполне аккуратно — чуть ниже, чем следовало. — Вы, стало быть, насчёт гроба?

— Нет, — сказал Чичиков и улыбнулся. Улыбка была профессиональная: тёплая, располагающая, ровно на четверть дюйма шире, чем необходимо, — этот лишний четверть дюйма и отличал человека приятного от человека просто вежливого. — Я, собственно, по другому делу. Скажите, Семён Никитич, — и тут Чичиков понизил голос, — много ли в ваших краях... ушло?

— Ушло?

— В мир иной. Крестьян то есть. За последнее время.

Гробовщик поскрёб подбородок. Подбородок был небритый, и скрёб он его долго, с чувством, точно извлекая из этого процесса какое-то удовольствие — или, может быть, информацию, как иные извлекают мелодию из скрипки, водя смычком.

— Мрут, — сказал он наконец. — Мрут, ваше благородие. Тут, знаете ли, прошлой осенью — страсть. Лихорадка прошла.

— Неужели?

— Двадцать три души. Только у Заплатина — семеро. У Глухарёвой — четверо. У Мочалкина — ...

— Погодите, погодите, — перебил Чичиков, и глаза его сделались маленькими, острыми, внимательными; точно буравчики, которыми сверлят не дерево, а саму суть вещей. — Это вы мне про чьих крестьян?

— Про ихних. Помещиков здешних.

— И они, стало быть, ещё числятся?

— А как же им не числиться, ежели ревизия-то была в позапрошлом году, а мрут-то они сейчас? До новой ревизии-то — числятся. Мёртвые — а числятся. — Гробовщик хмыкнул. — Вот ведь жизнь какая штука: живой — не числится, а мёртвый — числится.

Чичиков слушал. И по мере того как он слушал, лицо его менялось — не резко, нет, оно не умело меняться резко; оно менялось постепенно, как небо перед рассветом, переходя от тёмного — к серому, от серого — к чему-то почти розовому. Не лицо, а, можно сказать, заря.

Двадцать три.

Только в этом уезде. А если в соседнем? А если — и Чичиков даже привстал — а если объехать два-три уезда? Ведь лихорадка, она не спрашивает, в каком ты уезде; она идёт, куда хочет, как цыганка по ярмарке, — и везде оставляет за собой...

Материал.

Чичиков тут же осадил себя. Нехорошо. Нехорошо так думать о мёртвых людях — «материал». Они ведь жили. У них были имена, семьи, огороды; они пахали, сеяли, пили по праздникам и дрались — в общем, делали всё то, что делают живые люди, а потом взяли и перестали. Но бумага-то — бумага о них не знает. Бумага думает, что они живы. И если бумага думает, что они живы, — кто он такой, Чичиков, чтобы спорить с бумагой?

— Семён Никитич, — сказал Чичиков, и голос его стал таким бархатным, что на нём можно было бы спать, — а скажите-ка мне, голубчик, — кто тут у вас из помещиков... поближе живёт?

И так началось.

Опять.

Остап Бендер очнулся на третий день. Не потому, что хотел — организм решил за него, как это обычно бывает с организмами, которым вспарывают горло тупой бритвой.

Бритва, к слову, была из набора «Золинген», позапрошлогодней партии, уценённая и проданная в Одессе за полтинник. Ипполит Матвеевич, при всех своих аристократических замашках, экономил на средствах убийства. Это и спасло великого комбинатора.

Палата, в которой пришёл в себя Остап, принадлежала Марьино-Рощинской больнице для бедных — заведению настолько бедному, что даже тараканы в нём выглядели недокормленными. На тумбочке стояла жестянка с надписью «Для пожертвований», в которой не было ничего, кроме мухи. Муха тоже выглядела бедной.

— Ну? — спросил Остап у потолка.

Потолок не ответил. Потолок был занят — с него свисал кусок штукатурки, который, судя по всему, раздумывал, стоит ли падать.

Остап потрогал шею. Бинты. Много бинтов. Его замотали, как мумию фараона Тутанхамона, если бы этому фараону полоснули по горлу бывшим уездным предводителем дворянства.

«Киса, — подумал Остап, — Киса, Киса. Какой же вы, Киса, мерзавец».

Мысль эта, впрочем, не была новой. Остап думал её уже давно — примерно с того момента, как Ипполит Матвеевич в поезде украл у него колбасу. Но тогда это было предчувствие, а теперь — диагноз. Окончательный, как сифилис.

Вошла медсестра. Медсестре было лет сорок пять, у неё были руки штангиста и взгляд бухгалтера.

— Вы, что ли, ожили? — спросила она с интонацией, которая не подразумевала ни радости, ни сожаления; чистая констатация факта, как в протоколе.

— Жив, — подтвердил Остап. — И даже голоден. Что само по себе является чудом в учреждении, где мухи жертвуют в копилку.

Медсестра не улыбнулась. За двадцать лет работы она разучилась это делать — не от горя, а от экономии лицевых мышц.

— Вас милиция спрашивала, — сказала она. — Два раза. Протокол составляли. Кто вас порезал-то?

— Друг, — сказал Остап.

— Ишь ты.

— Бывший друг, — уточнил Остап. — Компаньон. Соучредитель концессии. Впрочем, это долгая история, и начинается она с гарнитура мастера Гамбса, а кончается — ну, вы видите чем.

Медсестра видела. За двадцать лет она видела и не такое. Однажды привезли дворника, которого жена ударила самоваром. Самовар был казённый, медный, на четырнадцать персон. Дворник выжил. Самовар — нет.

— Вам записка, — сказала медсестра и положила на тумбочку сложенный вчетверо листок.

Остап развернул его левой рукой (правая не слушалась — она была занята обидой на весь организм в целом). Записка гласила:

«Остап Ибрагимович! Вещи ваши мы сохранили. Шахматы в каптёрке. Ваш зелёный костюм, к сожалению, пришлось списать — весь в крови. Белые штиблеты целы. Денег при вас не обнаружено. С приветом, завхоз Кукушкин.»

Денег не обнаружено. Ну разумеется. Денег не было уже давно. Деньги — все двести тысяч — лежали в новом клубе железнодорожников, превращённые в мрамор, паркет и бронзовые люстры. Деньги стали культурой. И это было, пожалуй, самое обидное из всего, что случилось с Остапом Бендером за тридцать три года его жизни, включая бритву.

Остап откинулся на подушку. Подушка была тощей, как пролетарская идея в изложении уездного лектора.

Он стал думать.

Думал он примерно так:

Пункт первый. Жив. Это хорошо. Из мёртвого состояния труднее осуществлять комбинации. Покойники, как правило, не предприимчивы.

Пункт второй. Гол. Гол, как сокол, как пробка, как новорождённый, как... — тут Остап перебрал все доступные сравнения и не нашёл достаточно голого. Он был голее всех перечисленных, вместе взятых.

Пункт третий. Воробьянинов скрылся. И чёрт бы с ним. Пускай живёт. Пускай стрижёт свою дурацкую бороду (или что у него осталось после того, как он её трижды перекрашивал — сначала в чёрный, потом в зелёный, потом в совсем уж неприличный). Месть — занятие для бедных, а Остап Бендер не собирался оставаться бедным.

Пункт четвёртый.

Нужен план.

План.

Остап закрыл глаза. Из-под закрытых век Москва представлялась ему огромной, сияющей, набитой деньгами, как рождественский гусь яблоками. Москва? Нет. Москва его знала. В Москве его могли вспомнить, опознать, и — что хуже всего — посадить. Может — Тифлис? Может — Одесса, где его помнили слишком хорошо и слишком по-разному? Может — заграница; Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах?

Белые штаны.

Идея ударила его, как медный самовар — марьинорощинского дворника. Не в голову. В самую душу — если, конечно, у великого комбинатора была душа; вопрос, который богословы и товарищи из угрозыска оставляли открытым.

Для осуществления идеи нужен был миллион. Один миллион рублей. Цифра красивая, круглая и — что немаловажно — конкретная. Остап любил конкретику. Абстрактные мечтания он оставлял поэтам, философам и членам домкомов.

— Сестра! — крикнул Остап.

Медсестра появилась в дверях с выражением человека, которого зовут в третий раз за смену и которому за это не доплачивают.

— Чего вам?

— Скажите, — проговорил Остап с достоинством, которое трудно сохранять, когда лежишь в казённых подштанниках с перебинтованным горлом, — скажите, милая, сколько стоит билет до Черноморска?

Медсестра посмотрела на него. Потом на тумбочку, где лежала записка завхоза Кукушкина. Потом снова на него.

— У вас, — сказала она, — денег нет.

— Это, — ответил Остап, — вопрос временный. Как и всё в этом мире. Включая ваше выражение лица.

И улыбнулся. Улыбка вышла кривая — мешали бинты и разрезанные мышцы шеи, — но это была улыбка Остапа Бендера, великого комбинатора, сына турецкоподданного, человека, которого не так-то просто зарезать. Бритва Воробьянинова только расчистила поле. Прошлый проект — стулья, бриллианты, этот безумный забег от Старгорода до Москвы — закончился. Закончился бездарно и кроваво. Но закончился.

Начиналось что-то другое.

Что именно, Остап пока не знал, но знал точно: оно будет стоить не меньше миллиона. И на этот раз — без компаньонов. Без предводителей дворянства. Без стульев. Без бритв.

За окном палаты грохотал трамвай. Москва жила, строилась, торговала, перевыполняла, принимала посетителей в новых клубах железнодорожников и не подозревала, что в тринадцатой (ну конечно — тринадцатой!) палате Марьино-Рощинской больницы для бедных лежит человек, который через месяц перевернёт её, как блин на сковородке.

Через неделю он выпишется. Через две — будет в Черноморске. Через месяц...

Но это, как сказали бы в одном хорошем романе, совсем другая история. И она стоит ровно миллион рублей.

Немая сцена длилась, как было указано, почти полторы минуты. Но тем, кто стоял в гостиной городничего — а стояли все, ибо сесть забыли, — эти полторы минуты показались чем-то вроде вечности. Или, если выражаться менее торжественно, — показались они тем мучительным промежутком, какой бывает между моментом, когда вы садитесь на стул и понимаете, что стула нет.

Первым шевельнулся Бобчинский. Он открыл рот — закрыл — снова открыл — и, не издав ни звука, сел на пол. Просто так. Ноги у Бобчинского были устроены таким удивительным образом, что подгибались в самые неподходящие моменты, зато в подходящие — стояли как каменные; из чего следовал прискорбный, но несомненный вывод: подходящих моментов в жизни Петра Ивановича Бобчинского не случалось решительно никогда.

— Господа... — начал городничий.

Голос у него был нехороший. Скрипучий. Чужой. Как если бы городничий проглотил другого, маленького городничего, и тот теперь говорил из-под рёбер.

— Господа, — повторил Антон Антонович, — я полагаю... я, собственно... то есть мы все...

Фразу он не закончил, потому что в прихожей раздались шаги. Шаги были ровные, неспешные, отмеренные — как будто кто-то нарочно считал их. Раз. Два. Три. Стук каблука по паркету. Раз. Два. Три. И ещё — лёгкое поскрипывание, словно скрипела портфельная кожа. Портфель. Большой, по звуку. Набитый.

Дверь отворилась.

Человек, вошедший в гостиную, был невысок, худ и совершенно, абсолютно, нестерпимо обыкновенен. Серый сюртук. Серые глаза. Серые бакенбарды, подстриженные с математической симметрией — левая бакенбарда была зеркальным отражением правой, и от этого делалось не по себе, потому что в природе такой симметрии не бывает: это была симметрия циркуля, рейсфедера, налоговой ведомости.

Он оглядел присутствующих. Не быстро и не медленно. Каждого — ровно по три секунды. Три секунды на Бобчинского (который к тому времени уже поднялся с пола и делал вид, что просто инспектировал паркет). Три секунды на Добчинского. Три — на Землянику, который ужал обширное своё тело до размеров, физикой не предусмотренных. Три — на городничего.

— Позвольте представиться, — сказал серый человек. — Коллежский советник Мухин. Аристарх Павлович. Командирован по высочайшему повелению.

Голос у него был тихий. Бесцветный, как дождевая вода в бочке, которая простояла неделю. Ни интонации, ни нажима. Ничего, за что можно зацепиться.

— Документы, — добавил Мухин и раскрыл портфель.

Портфель оказался чудовищен. В нём лежали бумаги — не просто бумаги, а БУМАГИ. Стопки, связки, подшивки. Они были разложены по папкам, папки пронумерованы, номера написаны каллиграфическим почерком, от которого хотелось немедленно во всём признаться.

— Антон Антонович Сквозник-Дмухановский? — спросил Мухин, даже не глядя на городничего. Он знал. Он спрашивал для протокола.

— Я... это... собственно... — Антон Антонович потянул себя за воротник. Воротник треснул.

— Присядьте, — сказал Мухин. — Разговор будет долгий.

И сел. За стол городничего. В кресло городничего. Будто оно всегда ему принадлежало. Антон Антонович остался стоять — в собственном доме, у собственного стола, — и ноги его, до сих пор верные и крепкие, впервые в жизни предали его так же подло, как предали Бобчинского.

Земляника попятился к двери. Тихо, на цыпочках, как крадётся кот от собаки — только Земляника был размером не с кота, а скорее с комод, и красться у него получалось примерно так же убедительно, как у комода.

— Артемий Филиппович, — произнёс Мухин, не оборачиваясь. — Вы, кажется, уходите?

Земляника замер.

— Никак нет-с. Я... воздухом. Душно-с.

— Сядьте, — сказал Мухин. — Вы четвёртый в списке.

Четвёртый. Значит, был первый, второй и третий. И пятый. И, вероятно, шестой. Земляника сел — стул жалобно пискнул — и стал быстро перебирать в уме свои грехи, пытаясь расположить их по степени тяжести. Грехи, впрочем, не слушались: они толпились, лезли вперёд, перебивали друг друга, как просители на приёме, и расположить их в порядок не было решительно никакой возможности.

Аммос Фёдорович, судья, — тот стоял у стены и думал. Думал он следующее: борзые щенки. Три семейства борзых щенков, принятых им за последний год вместо судебных пошлин. Борзые щенки — это, конечно, не деньги. С другой стороны — а с третьей? А с четвёртой? Аммос Фёдорович запутался. Он всегда путался, когда дело касалось сторон. Сторон в его суде бывало обычно две — истец и ответчик, — и обе, как правило, проигрывали.

Жена городничего — Анна Андреевна — стояла у окна и кусала губы. Она вспоминала Хлестакова. Молодого, блестящего, столичного Хлестакова, который говорил ей... который обещал... который...

Она посмотрела на Мухина. Серый сюртук. Серые бакенбарды. Никакого блеска. Никакого обещания. Только портфель, набитый бумагами, как гроб — покойником.

Марья Антоновна стояла рядом с матерью и дышала часто-часто. Ей хотелось плакать. Ей хотелось убежать. Ей хотелось — больше всего на свете — чтобы пол разверзся и поглотил её. Пол, разумеется, не разверзался. Полы вообще отличаются прискорбным равнодушием к девичьим мольбам.

Мухин тем временем раскрыл первую папку. Достал лист. Прочитал — про себя, одними глазами, — и поднял взгляд на городничего.

— Мост через реку Заплатанку, — сказал он. — Построен в прошлом году. Смета — четырнадцать тысяч рублей серебром. Фактические расходы?

— То есть... как это... — начал городничий.

— Материалы: сорок три бревна. По рыночной цене — восемьсот двадцать рублей. Работа: нанято шестеро мужиков, по три рубля в неделю, на четыре недели. Итого — семьдесят два рубля. Итого общее: восемьсот девяносто два рубля. Куда делись тринадцать тысяч сто восемь рублей?

Тишина. Ужасная тишина. Даже Бобчинский молчал — а это, как известно, случалось реже солнечного затмения.

Антон Антонович открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он был похож на рыбу — крупную, немолодую рыбу, которую только что выбросило на берег и которая пока ещё не поняла, что море кончилось.

— Я... видите ли... расходы были... непредвиденные...

— Тринадцать тысяч непредвиденных расходов, — повторил Мухин без выражения. — На мосту длиною в двадцать сажен. Любопытно. Запишем.

Он достал перо. Записал. Перевернул лист.

— Далее. Больница.

Земляника побелел. Впрочем, это неточно: нижняя половина его лица побелела, а верхняя, наоборот, побагровела, — так что в целом Артемий Филиппович напоминал флаг какого-то маленького, никому не известного и крайне несчастного государства.

— Больница содержится в образцовом порядке! — выпалил он, опережая вопрос.

Мухин посмотрел на него. Три секунды.

— В больнице, — сказал Мухин, — числятся сорок два пациента. При проверке, произведённой моим помощником вчера утром, обнаружены девять.

Вчера. Утром. Помощник. Значит, Мухин был здесь не один. Значит, пока весь город — ВЕСЬ ГОРОД — плясал вокруг Хлестакова, кормил его, поил, давал ему деньги и дочерей, — тихий помощник тихого Мухина ходил по улицам, считал пациентов в больнице, мерил мост, заглядывал в суд и записывал, записывал, записывал.

— Где тридцать три пациента? — спросил Мухин.

— Выздоровели! — отчаянно сказал Земляника. — Массовое выздоровление! Чудо медицины!

— За одну ночь?

Пауза. Длинная, мучительная, как зубная боль.

— Собственно, — сказал Земляника и замолчал. Продолжения у этого «собственно» не было. Оно висело в воздухе — одиноко и безнадёжно.

Хлопнула входная дверь. Вошёл молодой человек — тоже серый, тоже с портфелем, — и молча положил на стол перед Мухиным ещё одну папку. Толстую.

— Благодарю, Семён Семёнович, — сказал Мухин. — Это по училищам?

— И по почте, — ответил молодой человек и вышел.

Почтмейстер — Иван Кузьмич — который до этой секунды стоял тихо, как мышь за плинтусом, вдруг дёрнулся, побежал к двери, споткнулся о Бобчинского, упал на Добчинского, поднялся и выбежал в коридор. Было слышно, как он грохочет по лестнице.

Мухин не пошевелился.

— Далеко не уйдёт, — сказал он, перелистывая бумаги. — У ворот стоит жандарм. Два жандарма. И — на всякий случай — карета.

Городничий опустился в кресло. Не в своё — Мухин сидел в его, — а в маленькое, гостевое, шаткое. Кресло скрипнуло. Городничий скрипнул вместе с ним.

— Тридцать лет, — сказал он вдруг. — Тридцать лет я на службе. Трёх губернаторов обманул. Мошенников, каких свет не видывал, — на мякине провёл. Меня — МЕНЯ — объехал сосунок Хлестаков... а теперь вот вы.

Он посмотрел на Мухина. Мухин смотрел в бумаги.

— Хлестаков хотя бы был весёлый, — добавил городничий горько. — С ним хоть выпить можно было. Поговорить. Человек — пустой, конечно, дрянь-человек, фитюлька, — но живой. А вы...

Мухин поднял глаза.

— Я не пью, — сказал он. — Продолжим. Страница четвёртая. Школы.

Лука Лукич Хлопов, смотритель училищ, охнул и схватился за сердце. Сердце у Луки Лукича было слабое, нервное, привыкшее бояться — оно боялось начальства, боялось ревизий, боялось собственной тени (а тень у Луки Лукича была длинная, нескладная и, действительно, довольно пугающая).

За окном темнело. Февральский ветер гнал по площади мусор и бродячую собаку. Фонарщик зажигал фонари — через один, потому что на половину фонарей не было масла, а масло, выделенное казной, было продано Антоном Антоновичем ещё в октябре.

Мухин знал и это. Мухин, похоже, знал всё.

— Фонари, — сказал он, переворачивая очередную страницу. — Страница семнадцатая.

И городничий понял — с ясностью, которая приходит только в самые страшные минуты, когда врать уже поздно, а правду говорить ещё страшнее, — городничий понял, что Хлестаков был не наказанием.

Хлестаков был предупреждением.

А наказание — вот оно. Сидит в сером сюртуке. Не пьёт. Не берёт. Не смеётся. И знает арифметику.

Февраль лупил по Москве без всякой жалости. Без жалости и без разбору — по трубам, по крышам, по лысым обледенелым тротуарам, по физиономиям тех, кто ещё осмеливался выходить на Пречистенку после девяти вечера.

Шарик лежал у камина. Ему снился бифштекс.

Нет — не просто бифштекс. Бифштекс на фарфоровой тарелке, с поджаристой корочкой, с розовым соком, который натекал к краю и образовывал лужицу. А рядом — нож. И вилка. Шарик во сне точно знал, что нож — справа, а вилка — слева. И что сначала надо... нет. Нет-нет. Бифштекс надо просто жрать. Зубами. С пола. Со счастливым повизгиванием.

Он дёрнул лапой и проснулся.

Филипп Филиппович сидел за столом, подперев голову рукой, и глядел на него. Не так, как обычно, — рассеянно, между делом, — а в упор. Пристально. С тем выражением, которое появлялось у профессора, когда он ставил диагноз.

— Зина, — позвал Преображенский, не отводя взгляда от пса. — Зина, подите сюда.

Зина вошла, вытирая руки о передник.

— Что, Филипп Филиппович?

— Скажите мне, голубушка... пёс сегодня ел?

— Ел, как всегда. Кашу и требуху.

— Из миски?

Зина замялась. Потом покраснела. Потом побледнела — в обратном порядке, как это умеют делать только напуганные женщины.

— Филипп Филиппович... я думала, мне показалось...

— Что. Вам. Показалось, — отчеканил профессор.

— Он... он ел не из миски. Он сидел. На стуле. И миска была на столе. И он... ну...

Пауза.

— Он ел аккуратно, — выдавила Зина. — Не чавкал.

Филипп Филиппович встал. Прошёлся по кабинету. Остановился у окна, за которым февраль выл голодной собакой — вот уж ирония, — и минуту молчал.

— Борменталь, — негромко сказал он.

Доктор Борменталь уже стоял в дверях. Он, видимо, слышал всё. Лицо у него было такое, словно ему только что сообщили о конце света, — впрочем, в двадцать пятом году конец света уже случился и назывался революцией, так что выражение было скорее привычным. Скажем точнее: Борменталь выглядел так, будто кто-то вскрыл зашитый труп и обнаружил, что труп не вполне мёртв.

— Филипп Филиппович, это невозможно. Мы ведь...

— Невозможно, — повторил Преображенский. — Совершенно невозможно. Абсолютно. Категорически. Гипофиз удалён. Семенные железы заменены. Регенерация на клеточном уровне исключена. Всё, что могла наука — сделано. И тем не менее.

Он повернулся к Шарику. Пёс лежал у камина. Глаза его — карие, мокрые, собачьи — смотрели на профессора снизу вверх. С преданностью? Да. Но ещё — и Филипп Филиппович готов был в этом поклясться — с пониманием.

— Тем не менее, — повторил профессор, — этот пёс сегодня ел, сидя на стуле.

Шарик моргнул. Зевнул. И совершенно отчётливо произнёс:

— Бу... бифш...

И замолчал. Уронил голову на лапы. Заскулил — тихо, жалобно, по-собачьи.

Борменталь схватился за дверной косяк.

— Боже мой, — сказал он.

— Бога нет, — автоматически ответил Преображенский и тут же махнул рукой: — Впрочем, сейчас не до того. Иван Арнольдович, немедленно — рентген. И анализ крови. И... да что там, вы знаете. Всё. Всё, что можно. И чего нельзя — тоже.

Он опустился в кресло. Закурил. Руки — впервые на памяти Борменталя — дрожали.

— Я старый осёл, — сказал профессор дыму, который поднимался к потолку ленивой спиралью. — Я думал, что победил природу. А она просто ждала.

В парадную дверь позвонили.

Звонок был мерзкий, требовательный, хамский — четыре раза. Швондеровский звонок. Борменталь и Преображенский переглянулись.

— Ну разумеется, — сказал Филипп Филиппович. — Как по нотам. Как в дурном водевиле. Стоит только начаться беде, как на пороге немедленно возникает Швондер. Это закон природы. Не менее фундаментальный, чем гравитация.

Зина открыла дверь. Швондер вошёл — в кожаной куртке, с портфелем, с тем выражением исторической правоты на лице, которое делало его похожим на плохо нарисованный агитационный плакат.

— Профессор Преображенский, — начал он.

— Я знаю, что я Преображенский. Дальше.

— Домком имеет сведения...

— Домком всегда имеет сведения. Это единственное, что он имеет. Дальше.

Швондер набрал воздуху. Портфель в его руках шевельнулся — или так показалось от нервов.

— Гражданин Шариков Полиграф Полиграфович, прописанный по данному адресу, не отмечался в домкоме с ноября. Трудовая книжка не сдана. Членские взносы не уплачены. Где гражданин Шариков?

Тишина.

Шарик у камина поднял голову. Посмотрел на Швондера. И — Борменталь мог бы поклясться, хотя, конечно, не стал бы — оскалил зубы. Не злобно. Скорее... презрительно.

— Гражданин Шариков, — медленно произнёс Преображенский, — уехал. В длительную командировку. В Туркестан. По линии очистки от бродячих котов.

— У меня нет таких данных, — сказал Швондер.

— Зато у меня есть, — ответил Преображенский.

Они смотрели друг на друга: профессор — из кресла, сверху вниз, хотя сидел ниже; Швондер — от двери, снизу вверх, хотя стоял выше. Есть вещи, которые не зависят от физики.

— Мы проверим, — сказал Швондер.

— Проверяйте, — сказал Преображенский.

Швондер ушёл. Дверь хлопнула. В квартире стало тихо — так тихо, что было слышно, как в камине потрескивает полено и как на кухне Дарья Петровна роняет — по звуку — тёрку.

— Иван Арнольдович, — сказал Преображенский. — Это я вам говорю совершенно серьёзно. Если мозг этого пса действительно регенерирует... если Шариков возвращается...

Он не договорил.

— Филипп Филиппович?

— Тогда я не знаю, — сказал профессор. — Первый раз в жизни — не знаю.

Шарик вздохнул. Повернулся на другой бок. И тихо, отчётливо, в полнейшей тишине пречистенской квартиры, сказал:

— Не... не хочу.

Два слова. Два простых, ясных, человеческих слова — произнесённых собачьей пастью.

Борменталь сел на пол. Просто сел — где стоял. Ноги не держали.

А Филипп Филиппович Преображенский, профессор, светило науки, человек, который дважды переступил через границу между видами и дважды пожалел об этом, — Филипп Филиппович встал, подошёл к Шарику и сделал то, чего не делал никогда: опустился на колени. И погладил пса по голове.

— Я тоже не хочу, — сказал он. — Боже мой. Я тоже.

За окном выл февраль. В парадном хлопала дверь. Где-то — этажом выше или двумя — играли на балалайке «Светит месяц». Москва жила. Москва не знала, что на Пречистенке, в профессорской квартире, пёс говорит человеческим голосом и просит — впервые в истории — не становиться человеком.

А Швондер шёл по Пречистенке — маленький, злой, уверенный в своей правоте — и думал. Думал он не о Шарикове, хотя говорил о нём. Думал он о квартире. О семи комнатах. О том, что в этих семи комнатах живёт один буржуазный старик с прислугой и собакой, а в подвале на Мясницкой — четырнадцать человек в двух комнатах, и дети спят на полу.

И — вот что страшно — в этом он был прав. В этом единственном, частном, конкретном пункте Швондер был чудовищно, неопровержимо прав. Но правота его была того сорта, который ничего не решает и никому не помогает: она была как спичка в темноте — горит, видно на вершок вокруг, а дальше — та же тьма.

Шарик спал. Ему снилось поле — тёмное, бескрайнее, зимнее. И далёкий костёр. И кто-то наклонялся к нему, трепал за ухо. Кто — он не знал. И не хотел знать. Потому что знать — это уже по-человечески. А он — не хотел.