Лента контента

Старость подобралась ко мне так же, как некогда подбирались дикари к моему острову: тихо, из-за деревьев, и уже стояла над самой головой, когда я ее заметил.

Мне минуло шестьдесят восемь лет. Руки, что валили лес и мостили частокол, дрожали теперь над чашкой. Но по ночам, стоило смежить веки, я снова слышал прибой — тот самый, глухой и вечный, — и просыпался с соленым вкусом на губах, будто и не покидал никогда моего одинокого королевства.

Я поселился в небольшом имении близ Бедфорда. У меня был сад, была прислуга, был достаток, добытый честной торговлей и бразильскими плантациями. Словом, все то, о чем я, юношею, грезил, глядя из отцовского окна на скучную улицу. И вот что удивительно, читатель: имея все это, я нередко ловил себя на том, что тоскую по глиняному горшку, который вылепил собственными руками — криво, косо, но сам, от начала и до конца.

Человек — престранное животное. Дай ему пустыню — он взалкает города. Дай город — он затоскует по пустыне.

Пятница умер за два года до того. Не на моем острове — в Англии, от простой лихорадки, которая свалила бы дикаря куда вернее, чем все копья его соплеменников. Я похоронил его как брата. Долго сидел потом у свежего холмика и думал о том, что вот, привез я его из теплого края в наш сырой туман, научил молиться моему Богу и носить башмаки, — а на что? Чтобы он умер в чужой земле, кашляя и не узнавая меня. И я не мог понять, благое ли дело я совершил или же великий грех. Сдается мне, что об этом мы узнаем не прежде, чем сами предстанем перед Судиею.

Осенью того года пришло письмо.

Писал племянник — тот самый капитан, что когда-то доставил меня к моему острову вторично. Он извещал, что снаряжает судно в Ост-Индию и что, буде я пожелаю, есть каюта. Писал он это, я уверен, из одной учтивости, никак не чая, что старик и вправду двинется в путь.

Я читал это письмо трижды.

Потом встал. Подошел к окну. За окном моросил английский дождик — мелкий, безрадостный, будто небо просеивало сквозь сито застарелую скуку. И вдруг, глядя на эту серую морось, я с необычайной ясностью, какая посещает нас лишь на пороге великих решений, увидел иное: белый песок, крутую зелень пальм, и попугая моего, Попку, кричащего дурным голосом: «Робин Крузо, бедный Робин Крузо, где ты был?»

Где я был.

Тридцать пять лет минуло с того часа, как я сошел с острова. Целая человеческая жизнь. А остров стоял, надо думать, все там же — с моей пещерой, с моим частоколом, наверняка обвалившимся, с одичалыми потомками моих коз, которые расплодились по холмам и знать не знали, что был некогда у них король, единолично владевший всею землею, какую видел глаз.

Я призвал слугу и велел укладывать сундук.

— В такую-то пору, сударь? — ужаснулся он. — Да в ваши-то лета? Помилуйте, море вас доконает!

— Море, — отвечал я ему, и сам подивился твердости своего голоса, — было мне домом, когда ты, любезный, еще под стол пешком не хаживал. И ежели Провидению угодно прибрать меня — то пусть уж лучше на палубе, под парусом, нежели здесь, среди перин, где я всякий вечер помираю понемногу от скуки и не могу домереть.

Он умолк. Он полагал меня выжившим из ума. Быть может, он был и прав.

В ночь перед отъездом я не сомкнул глаз. Я сидел у камина, ворошил угли той самой саблей, что некогда рубила головы людоедам, — теперь она служила мне кочергою, и в этом была своя горькая справедливость. Огонь трещал и рассыпался золотыми искрами, и в его свете мне мерещились лица: отец, которого я ослушался; товарищи, поглощенные волнами; смуглое, преданное лицо Пятницы.

Я прожил долгую жизнь. Я был рабом у мавра и владыкою острова, купцом и плотником, охотником и портным, гончаром и — не убоюсь этого слова — проповедником для единственного своего прихожанина. Я схоронил всех, кого любил. Я нажил богатство и убедился, что оно греет хуже, нежели костер, разложенный собственными руками из плавника.

И вот теперь, на склоне дней, я снова собирался в путь — не за золотом, не за славой, не за землею. А единственно затем, чтобы еще раз, покуда есть силы, увидеть тот берег, где я был всего несчастнее и всего живее.

Под утро огонь прогорел. Я поднялся, разминая старые кости, и вышел на крыльцо. Дождь перестал. На востоке, над мокрыми полями Бедфорда, вставала бледная, водянистая заря — но мне, старому дураку, она казалась предвестницей тропического рассвета, и сердце мое стучало ровно, покойно, как у человека, который наконец-то возвращается домой.

А что до того, добрался ли я до острова и что нашел на нем, — о том, коли будет на то Господня воля и достанет мне дней, я поведаю в другой раз.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Путешествие в Процедурию

Глава I
Автор отправляется в пятое путешествие. Буря. Прибытие к неизвестному острову. Затруднения при высадке.

Читатель, вероятно, удивится, что после всех моих злоключений — после Лилипутии, Бробдингнега, Лапуты и страны гуигнгнмов — я снова решился доверить свою жизнь морской стихии. Я и сам удивляюсь. Однако человеку свойственно забывать дурное и помнить хорошее, а кроме того, жена моя Мэри к тому времени затеяла перестройку кухни, и океан показался мне местом более тихим и предсказуемым, нежели наш дом в Редриффе.

Итак, второго мая 1715 года я отплыл из Бристоля на торговом судне «Добрая Надежда» под командованием капитана Уильяма Причарда, человека трезвого — по крайней мере, в те дни, когда я его видел. Путешествие наше было благополучным ровно до тех пор, пока не перестало быть таковым, а именно — на тридцать седьмой день, когда шторм невиданной силы отнес нас в совершенно неизвестные воды.

Когда буря утихла, мы обнаружили на горизонте остров значительных размеров. Приблизившись, я заметил на берегу пристань, выстроенную с замечательной аккуратностью, и множество фигур на ней. Фигуры эти были ростом примерно с обычного англичанина, что уже само по себе показалось мне подозрительным, ибо в моих путешествиях нормальный рост встречался мне реже всего.

Капитан Причард отправил меня на берег в шлюпке. Едва я ступил на пристань, ко мне приблизились трое туземцев. Они были одеты в длинные серые сюртуки и имели удивительно длинные пальцы — я насчитал по восемь на каждой руке. Позднее я узнал, что дополнительные пальцы развились у них вследствие многовекового перелистывания документов.

— Формуляр! — произнес первый из них.

Я не понял и улыбнулся, как делал всегда при встрече с незнакомыми народами. Улыбка обычно помогает, но здесь она не произвела никакого эффекта.

— Формуляр прибытия, формуляр идентификации личности, формуляр декларации намерений, формуляр медицинского осмотра, формуляр таможенного досмотра, — начал перечислять второй туземец, загибая свои многочисленные пальцы, — формуляр подтверждения отсутствия враждебных намерений, формуляр регистрации иностранного подданного, формуляр...

Третий туземец тем временем достал из-за пазухи свиток и начал разворачивать его. Свиток касался земли и продолжал разворачиваться.

— ...всего сорок три формуляра, — закончил второй.

— Где же мне их взять? — спросил я, ибо к тому времени уже частично освоил их язык, который представлял собой смесь латыни и канцелярского жаргона.

— Для получения формуляров необходимо подать запрос.

— А как подать запрос?

— Заполнить формуляр на подачу запроса.

— А где взять этот формуляр?

Все трое переглянулись с выражением крайнего удовлетворения. Очевидно, этот разговор доставлял им наслаждение.

Глава II
Описание острова Процедурии. Нравы и обычаи жителей. Великая Канцелярия.

После трех дней, проведенных на пристани (ибо столько заняло оформление временного разрешения на пребывание в зоне пристани), я наконец получил право войти в город. Город назывался Резолюций — в честь основателя, великого чиновника Резолюция Первого, который, согласно местному преданию, изобрел печать.

Город производил странное впечатление. Дома здесь были сложены не из камня и не из дерева, а из спрессованных бумажных кип. Некоторые здания достигали семи этажей, и жители уверяли меня, что бумажные стены прочнее каменных. Впрочем, во время дождя несколько домов на окраине города неизменно размокали, и их приходилось строить заново, для чего требовалось заполнить восемнадцать формуляров на строительство и двенадцать — на снос.

В центре города возвышалась Великая Канцелярия — здание столь огромное, что я не мог видеть его целиком, стоя рядом с ним. Внутри тысячи чиновников сидели за столами и непрерывно писали. Что именно они писали, не знал никто — включая их самих. Но писали они с выражением чрезвычайной серьезности, и каждый документ, будучи написан, передавался следующему чиновнику для проверки, а затем — следующему для проверки проверки.

Мне объяснили, что в Процедурии существует закон, согласно которому ни одно действие не может быть совершено без соответствующего документа. Это касалось всего: чтобы поесть, нужно было заполнить разрешение на прием пищи; чтобы лечь спать — уведомление о намерении прекратить бодрствование; чтобы проснуться — рапорт о возобновлении деятельности.

Однажды я наблюдал, как случился пожар в одном из бумажных домов. Пожарная команда прибыла довольно скоро, но прежде чем они начали тушить огонь, им необходимо было заполнить акт о пожаре, протокол осмотра горящего объекта, формуляр запроса воды, разрешение на использование воды в немуниципальных целях и четырнадцать других документов. Дом сгорел полностью, но документация была в безупречном порядке.

Глава III
Автор знакомится с местной системой правосудия. Случай с башмачником. Бегство.

Наиболее поразительным было устройство правосудия. Суды в Процедурии работали непрерывно, однако ни одно дело не было завершено в течение последних двухсот лет. Каждое дело обрастало таким количеством сопроводительных документов, что для их хранения требовались отдельные здания, а для управления этими зданиями — отдельный штат чиновников, чья деятельность, в свою очередь, порождала новые документы.

Мне рассказали историю башмачника, который подал жалобу на соседа за то, что тот слишком громко чихал. Жалоба была подана при дедушке нынешнего башмачника. С тех пор дело разрослось до семнадцати тысяч томов, и в него были вовлечены жители шести окрестных деревень, двух островов, несколько покойников и один кот, который фигурировал в деле как свидетель.

Я провел на этом острове четыре месяца. Для того чтобы покинуть его, мне потребовалось заполнить сто шестнадцать формуляров, включая формуляр отказа от пребывания, формуляр подтверждения отказа, формуляр сожаления об отказе и формуляр отказа от формуляра сожаления.

Когда наконец мне удалось сесть в шлюпку, я оглянулся на остров и увидел, что он заметно осел — буквально погружался в море под тяжестью собственных бумаг. Чиновники на берегу, впрочем, этого не замечали. Они были заняты составлением акта о моем отбытии.

Добравшись до Англии, я рассказал об этом острове нескольким знакомым. Они слушали с интересом, но без удивления. Один из них — чиновник лондонской таможни — заметил, что в описании Процедурии он не нашел ничего необычного и что он с удовольствием переехал бы туда, если бы не необходимость заполнять формуляры для переезда.