Лента контента

Подражание стилю Евгения Евтушенко — поэма о случайном попутчике в плацкартном вагоне, о слове «далеко», о мальчике на перроне и о России, которая всегда длиннее любого поезда.

В плацкарте — душно. Полка третья. Та,
где потолок зубами можно трогать.
Белье казенное. Жара.
И снизу кто-то, коротко: — Далеко.

Мужик. Лицо помятое — не сном,
а жизнью: так мнут газету — прочитали — бросили.
Глаза — не злые. Просто — смотрят. В нем
ни злости нет, ни жалости — ни просьбы —

ничего. Подстаканник. Чай. Молчок.
За окнами — Россия. Длинный вдох:
березы, будки, бабы, переезд, шлагбаум,
собака лает вслед. И — длинный выдох.

И мальчик. На платформе. Машет.

Я сто раз проехал — и сто раз
какой-то мальчик машет с полустанка
поезду. Зачем? — Не знаю. Глаз
не оторвешь. Он машет — спозаранку,

наверно, — и до вечера, — пока
последний поезд не пройдет. А может —
и ночью машет. В темноте. Рука
поднята — как флажок. И это гложет —

зачем-то — необъяснимо.

Мужик достал яйцо. Вареное. Газету
«Труд» постелил под скорлупу.
И чистил — и читал — одновременно.
И скорлупа ложилась поутру

еще свежим — на передовицу, на портреты
каких-то съездов, на чей-то юбилей, —
и я подумал: вот она — страна.
Яйцо на «Труде». Скорлупа — на лицах. И — сильней

любых речей — вот это вот молчание
двух мужиков в плацкартном — на
колесах — государстве.

— Все далеко, — сказал он вдруг, — все — далеко.
Никто не едет — близко. Замечал?

И — правда. Кто из нас — когда-нибудь — недалеко?
Мы все — попутчики. И поезд — длинный. И вокзал

всегда кончается платформой — с мальчиком.
Маши, маши, — мы едем — далеко —
и все — далеко — все — далеко —

и мальчик — машет — машет — машет — машет.

Базар в Самарканде

На базаре в Самарканде пахнет дыней и судьбой.
Старик в тюбетейке — щурится, торгует курагой,
А руки у него — как карта: линии — дороги,
И каждая дорога — в никуда. Или к порогу
Чужому. Или к своему. Он сам уже не помнит.

Я ем лепёшку. Горячую. Только из тандыра.
Она обжигает пальцы, а внутри — пустота,
Как в любом хлебе, если вдуматься.
Но вдумываться на базаре — глупость:
Здесь надо нюхать, щупать, пробовать, торговаться.

Мальчишка тащит арбуз — больше себя.
Арбуз зелёный, мальчишка — загорелый, босой.
Он улыбается мне, как будто я — родня.
А может, и родня. В Самарканде все — немного родня.

Вот женщина в платке — несёт гранаты в тазике.
Гранаты — треснутые, красные, как раны,
Которые не больно. Которые — красиво.
Я покупаю три штуки, и она кладёт четвёртый
Бесплатно. Просто так. За то, что я — живой,
За то, что утро, за то, что — Самарканд.

А рядом — мясник в фартуке рубит баранину.
Удар — и тишина. Удар — и снова тишина.
И в этой тишине — всё: и жизнь, и мясо, и цена,
И то, что мы все — немного мясо,
Которое рубят. Но не здесь. Не сегодня.

Чайханщик разливает чай — зелёный, мутноватый.
В пиале — отражение: минарет, мой нос, облако.
Облако похоже на верблюда. Или — на Россию.
Нет, на верблюда. Россия — не такая кучерявая.

Сегодня — базар. Сегодня — дыня. Курага.
И мальчишка с арбузом, и лепёшка, и заря
Над минаретом, розовая, как ладонь ребёнка.
И мне — хорошо. Так просто, так не по-московски — хорошо.

Я увезу с собой — горсть кураги в кармане.
И запах. Запах — не увезу. Он останется тут.
Как всё настоящее — остаётся на месте.
А мы — едем дальше. И это — не грустно.
Это — просто жизнь. Базар. Самарканд. Февраль.