Лента контента

Подражание стилю Евгения Евтушенко — поэма о случайном попутчике в плацкартном вагоне, о слове «далеко», о мальчике на перроне и о России, которая всегда длиннее любого поезда.

В плацкарте — душно. Полка третья. Та,
где потолок зубами можно трогать.
Белье казенное. Жара.
И снизу кто-то, коротко: — Далеко.

Мужик. Лицо помятое — не сном,
а жизнью: так мнут газету — прочитали — бросили.
Глаза — не злые. Просто — смотрят. В нем
ни злости нет, ни жалости — ни просьбы —

ничего. Подстаканник. Чай. Молчок.
За окнами — Россия. Длинный вдох:
березы, будки, бабы, переезд, шлагбаум,
собака лает вслед. И — длинный выдох.

И мальчик. На платформе. Машет.

Я сто раз проехал — и сто раз
какой-то мальчик машет с полустанка
поезду. Зачем? — Не знаю. Глаз
не оторвешь. Он машет — спозаранку,

наверно, — и до вечера, — пока
последний поезд не пройдет. А может —
и ночью машет. В темноте. Рука
поднята — как флажок. И это гложет —

зачем-то — необъяснимо.

Мужик достал яйцо. Вареное. Газету
«Труд» постелил под скорлупу.
И чистил — и читал — одновременно.
И скорлупа ложилась поутру

еще свежим — на передовицу, на портреты
каких-то съездов, на чей-то юбилей, —
и я подумал: вот она — страна.
Яйцо на «Труде». Скорлупа — на лицах. И — сильней

любых речей — вот это вот молчание
двух мужиков в плацкартном — на
колесах — государстве.

— Все далеко, — сказал он вдруг, — все — далеко.
Никто не едет — близко. Замечал?

И — правда. Кто из нас — когда-нибудь — недалеко?
Мы все — попутчики. И поезд — длинный. И вокзал

всегда кончается платформой — с мальчиком.
Маши, маши, — мы едем — далеко —
и все — далеко — все — далеко —

и мальчик — машет — машет — машет — машет.

Еще не поздно

Еще не поздно. Слышишь —
еще не поздно.
Еще звонки на лестнице не смолкли.
Еще трамваи ходят —
серьезно
или нет — но ходят.
Мимо. В осень. В сторону.

Еще не поздно — выйти на балкон
и крикнуть вниз, не важно что — но громко.
Еще не поздно вспомнить телефон,
забытый двадцать лет назад.
Обломком
он врос в записную книжку, где —
кого уж нет, а кто — далече.
Еще не поздно.
Правда.
В темноте
все кажется серьезнее.
И — легче.

Мы столько раз откладывали — жизнь.
На понедельник. На потом. На лето.
«Успеется» — шептали. — «Погоди.
Еще не время.»
Нет на это — ответа.
Потому что — нет.
Не успевается.
Часы не ждут. Идут.
Идут,
как те солдаты — помнишь? —
не оглядываясь.
В утро.
В грязь.
В простуду.

Еще не поздно — руки развести
и обнять тех, кто рядом.
Просто так. Без повода.
Еще не поздно — господи, прости —
прости нас
за то, что поздно.
Или — почти.

Мы виноваты перед теми,
кому не написали.
Перед теми,
кого «потом» — забыли навестить.
Перед молчанием своим —
мы виноваты.
Но это не конец.
Мы можем — жить.

Мы встаем.
Мы выходим на улицу.
Мы — живые. Это уже — немало.
Город просыпается. Хмурится.
Свет горит в окне напротив —
кто-то ждет.
Как ждала
та, которой ты не позвонил вчера.

Позвони.
Сегодня.
Еще — пора.

...А если скажут: поздно —
не верь.
Еще не поздно.
Пока мы дышим —
не поздно.
Пока мы помним чей-то голос —
не поздно.
Пока трамваи ходят —
серьезно или нет —
но ходят —
еще не поздно.

Слышишь?

Свеча

О свеча, — тебе ли объяснять,
что за странная привычка у меня:
сидеть впотьмах, ладонями к огню,
и думать — нет, не думать — бормотать

невнятное, никчемное, а впрочем,
важнее не бывает ничего:
о том, как пахнут астры на Ордынке,
когда октябрь — и некуда идти.

Ты, свеча, — ты старше электричества.
Ты помнишь — я не помню, а ты — да:
как Пушкин жег черновики, и дым
вставал столбом, и буквы разлетались —
«Онегин», «вновь», «суетность», «печаль», —
а может, это выдумка. Прости.

Мне свойственно придумывать — особенно
когда темно и тихо, и фитиль
потрескивает, будто разговор
с самой собой — вполголоса, с запинкой,
с той честностью, которая при свете
неуместна, как зонтик в январе.

О свеча! Как славно, что ты не осудишь.
Что ты горишь, не спрашивая — для чего;
что воск стекает медленно, как память,
и застывает. И — вот так — готово:
скульптура ночи. Маленький итог
большой бессонницы. Благодарю. Усни.

А я еще посижу. Мне не привыкать.
Мне нравится вот эта тишина,
вот этот запах — теплый, восковой —
и тень моя на стенке, как подруга,
единственная, что не уходила.
В отличие от прочих. От живых.

Но ты, свеча, — ты тоже ведь уйдешь.
Ты догоришь к рассвету — и останусь
одна, с огарком, с лужицей на блюдце,
с тем утренним — безжалостным — лицом
Ордынки, где фонарь уже не нужен,
где дворник мел — и вымел все: и астры,
и ночь мою, и разговор с тобой.

Аэропорт в три ночи

I.
В аэропорту в три ночи
все лица — как кафель:
белые,
одинаковые,
смытые.
Уборщица елозит шваброй
по отражениям людей.
Стирает.
А они — сидят.

II.
Табло щёлкает:
Дели —
Дели —
Дели.
Как заевшая пластинка.
Дели — это город?
Или приказ:
дели свою жизнь
на «до» полёта
и «после»?

Мужчина в кресле обнимает рюкзак,
как обнимал бы женщину —
бережно,
с закрытыми глазами,
уткнувшись.
Рюкзак не возражает.
Женщина — возражала.

III.
Стюардесса идёт сквозь зал —
нет: проплывает,
нет: прорезает,
как луч лазера через дым.
Её каблуки стучат азбукой Морзе:
точка-тире-точка —
«Я. Здесь. Не. Сплю.»

За стеклом
самолёты
дышат
горячим керосиновым паром —
туши динозавров
на асфальтовом водопое.
А звёзды над ними — мелкие, злые,
как дырки от сигарет
в чёрном бархате.

IV.
Кофейный автомат
хрипит,
как старый саксофонист
в подземном переходе:
последний аккорд —
и стаканчик.
Кофе — вода.
Вода — кофе.
Какая разница в три ночи.

Девочка лет пяти
спит на полу,
подложив под голову
плюшевого медведя.
Медведь смотрит в потолок
стеклянными глазами.
Он-то — не спит.
Он — на посту.

V.
Объявляют посадку —
все дёрнулись.
Как будто через зал
пропустили ток.
Марионетки? Нет.
Люди.
Просто уставшие настолько,
что проще — на верёвочках.

А я сижу.
Мой рейс —
потом.
Или никогда.
Или
это
и есть
мой рейс:
смотреть, как улетают другие,
и записывать — зачем? — а затем,
что в этом аквариуме из бетона,
из стекла,
из чужих голосов,
звучащих на всех языках мира —
одинаково: «Устал. Хочу домой.»

VI.
Четыре утра.
Уборщица дошла до моего отражения.
Стёрла.
А я — остался.
Значит, я — настоящий.
Или нет.
В аэропорту в четыре ночи
это не имеет значения.
Здесь все — транзитные.
Даже те,
кто никуда не летит.

Свеча в феврале
(в стиле Беллы Ахмадулиной)

Я вышла в февраль — не по делу, не к сроку,
а просто — свеча догорала в руке.
Мне было дано — по какому-то року —
идти одиноко по белой реке.

Снег падал — не снегом, а чем-то иным,
похожим на совесть, на старую тайну.
Я шла, окружённая светом ночным,
и было во мне — ожидание крайне.

О, эта привычка — дружить с тишиной,
с ней чай распивать, ей читать свои строки!
Она мне кивает: побудь же со мной,
мы обе с тобой одиноки и строги.

Как странно: я чувствую нежность к вещам —
к подсвечнику, к чашке, к перу на конверте.
Они так верны нашим лёгким плечам,
когда мы стоим на пороге бессмертья.

Февраль. И на улице — белая мгла,
и пахнет весною, ещё невозможной.
А я всё иду, и свеча так мала,
но свет её — точный. И свет её — сложный.

Мне кажется: дружба — важнее всего.
Важнее таланта, важнее удачи.
Когда человек отдаёт естество
другому — он больше себя. Он — иначе.

И вот я стою у чужого окна,
и вижу: там кто-то склонился над книгой.
И свечка моя — догорела. Она
зажглась в том окне золотистой интригой.

Так странно. Я шла — чтобы свет свой отдать.
Но свет, оказалось, — не гаснет, а множится.
И нечего больше бояться и ждать.
Февраль. И всё — сбудется. Всё — образуется.

На Арбате, в переулке тихом
(в стиле Булата Окуджавы)

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я иду — не с горем, и не с лихом,
просто так — рука в руке с тоской.

Здесь когда-то жили наши тени,
здесь они гуляли допоздна.
Здесь ступени помнят наши тени,
и подъезд, и старая стена.

Ах, Арбат, мой Арбат,
ты — моя отрада.
Каждый камень твой — как брат,
каждый двор — награда.

Вот старушка кормит голубей
у скамейки крашеной, зелёной.
Вот мальчишка — быстрый, как ручей —
промелькнул с улыбкою влюблённой.

И солдатик, что с войны пришёл
(а война — она всегда при деле),
тихо сел за деревянный стол
и молчит — о том, что еле-еле.

Здесь не надо громких, длинных слов.
Здесь достаточно — кивнуть соседу,
и налить вина из погребов,
и позвать на медленную беседу.

Я пою — не потому что весел,
я пою — затем, что тишина
без моих негромких, тёплых песен
была бы слишком холодна.

Февраль по крышам бродит, как бродяга,
разносит снег по старым мостовым.
Но здесь, в моём дворе, горит отвага —
негромкая, как свет над головным.

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я шепчу — не с горем, и не с лихом:
— Дай нам Бог. Хотя бы. На века.