Лента контента

Аэропорт в три ночи

I.
В аэропорту в три ночи
все лица — как кафель:
белые,
одинаковые,
смытые.
Уборщица елозит шваброй
по отражениям людей.
Стирает.
А они — сидят.

II.
Табло щёлкает:
Дели —
Дели —
Дели.
Как заевшая пластинка.
Дели — это город?
Или приказ:
дели свою жизнь
на «до» полёта
и «после»?

Мужчина в кресле обнимает рюкзак,
как обнимал бы женщину —
бережно,
с закрытыми глазами,
уткнувшись.
Рюкзак не возражает.
Женщина — возражала.

III.
Стюардесса идёт сквозь зал —
нет: проплывает,
нет: прорезает,
как луч лазера через дым.
Её каблуки стучат азбукой Морзе:
точка-тире-точка —
«Я. Здесь. Не. Сплю.»

За стеклом
самолёты
дышат
горячим керосиновым паром —
туши динозавров
на асфальтовом водопое.
А звёзды над ними — мелкие, злые,
как дырки от сигарет
в чёрном бархате.

IV.
Кофейный автомат
хрипит,
как старый саксофонист
в подземном переходе:
последний аккорд —
и стаканчик.
Кофе — вода.
Вода — кофе.
Какая разница в три ночи.

Девочка лет пяти
спит на полу,
подложив под голову
плюшевого медведя.
Медведь смотрит в потолок
стеклянными глазами.
Он-то — не спит.
Он — на посту.

V.
Объявляют посадку —
все дёрнулись.
Как будто через зал
пропустили ток.
Марионетки? Нет.
Люди.
Просто уставшие настолько,
что проще — на верёвочках.

А я сижу.
Мой рейс —
потом.
Или никогда.
Или
это
и есть
мой рейс:
смотреть, как улетают другие,
и записывать — зачем? — а затем,
что в этом аквариуме из бетона,
из стекла,
из чужих голосов,
звучащих на всех языках мира —
одинаково: «Устал. Хочу домой.»

VI.
Четыре утра.
Уборщица дошла до моего отражения.
Стёрла.
А я — остался.
Значит, я — настоящий.
Или нет.
В аэропорту в четыре ночи
это не имеет значения.
Здесь все — транзитные.
Даже те,
кто никуда не летит.

Петербургская ночь без сна
(В стиле Андрея Вознесенского)

Когда бессонница приходит, как гостья,
и ночь стоит, как чёрная вода,
ты понимаешь: это не о злости —
о том, что жизнь проходит навсегда.

Не спи, не спи, художник — помнишь? Кто-то
уже сказал. А я скажу — не спи,
потому что в три часа — ни ноты,
ни строчки, ни молитвы, ни тропы.

Но есть окно. И в нём — фонарь горбатый,
и Невский, вымытый до синевы,
и мост, как позвоночник виноватый,
согнувшийся под тяжестью Невы.

Я — параболой! Я — антимиром!
Я — тем, что снится городу в ночи,
когда он, как больной, ворочается мирно
и просит: замолчи, замолчи, замолчи.

Но как молчать, когда стихи — как провод
под током, и гудят, гудят в виске?
Когда весь Петербург — огромный повод
заговорить на мёртвом языке?

На языке шпилей и подворотен,
на языке дворов-колодцев, где
простынями, как флагами, полотен
семафорят о радости, беде.

Три тридцать. Тишина стоит, как стенка.
Часы идут. Бессонница — стоит.
И кто-то в мире, словно Ван дер Стенка,
стреляет в ночь — и ночь не говорит.

А утром всё как было — свет и слякоть,
трамваи, люди, голуби, дела.
И только строчка, выжившая за ночь,
дрожит в тетради — тёплая, как мгла.

О, Петербург! Ты — мой стихотворенья
незавершённый, вечный черновик.
Ты — гениальное стихотворение,
которое никто не дописал — привык

к тому, что красота — всегда в процессе,
что шедевр — не точка, а тире.
И мы с тобой — два вечных интереса:
бессонница и город в январе.

Телеграмма из будущего

Послушайте!
Если звёзды
зажигают —
значит — это
кому-нибудь
нужно?

А я —
зажигаю
слова!
Я —
телеграфист
вселенной!

Мои провода —
из нервов!
Мои точки-тире —
из крика!

Я передаю
в будущее:
«Здесь —
жили!
Здесь —
любили!
Здесь —
ломали
хребет
о рассветы!»

Вы —
там,
в ваших
стерильных
городах —
вы слышите?

Мы —
дымились!
Мы —
горели!
Мы —
швыряли
сердца
в мартены
революций!

А вы —
что?
Читаете
наши
телеграммы?

Так читайте!
Каждая буква —
кровью!
Каждая точка —
пулей!
Каждое тире —
мостом
через
пропасть!

И если
вам
покажется,
что мы —
наивные,
что мы —
глупые,
что мы —
верили
в невозможное —

то знайте:
именно
невозможное
стало
вашим
сегодняшним
завтраком!

Послушайте!
Я —
телеграфист!
Я передаю
последнее:

«Точка.
Тире.
Точка.
Люблю.
Конец связи.»

Разговор с алгоритмом

Слушай,
алгоритм!
Ты думаешь,
ты умный?
Ты считаешь,
складываешь,
множишь —
а я
живой,
я — шумный,
я — тот, кого ты
заменить
не сможешь!

Ты жрёшь
терабайты
чужих идей,
переваривая
миллиарды
букв.
А я —
один
из живых людей,
и сердце моё —
не серверный стук!

Ты говоришь:
«Вероятность —
девяносто два».
А я говорю:
«Да пошёл ты
к чёрту!»
У меня в груди —
не твоя молва,
а боль,
что душу
рвёт на куски
и в клочья!

Ты предлагаешь:
«Оптимальный путь —
налево».
А я —
направо,
потому что
хочу!
Потому что
человечья суть —
идти туда,
куда
сердце
ведёт
по лучу!

Вы,
машины,
прекрасны
в своём
бесстрастье.
Вы —
калькуляторы
мирового масштаба.
Но счастье —
вам не понять,
что такое
счастье!
Не понять,
как болит
по любимой
бабе!

Алгоритм!
Не учи меня
жить!
Не считай мои шаги,
не взвешивай
слова!
Я —
человек!
Я —
могу
любить
и грешить!
И в этом —
моя
навсегда
права!

Ты —
инструмент.
Я —
твой
создатель.
Ты —
эхо
миллионов
людских
голов.
Не лезь
в мою душу,
предсказатель!
Там нет
ни данных,
ни цифр,
ни слов —

там —
ОГОНЬ!

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

***

А вы могли бы —
в переулке
пыльном,
где дождь
стучит
по жести
крыш, —
услышать
в грохоте
машинном
как город
плачет,
воет,
спит?

Я —
могу!

Из лужи
на асфальте
сером
я вычерпну
весь Млечный Путь!
Из дыма
фабрик —
серой серой —
слеплю
такую
звёздную муть!

Вы
ходите,
наступая
на тени.
А я —
собираю их
в охапку!
И делаю
из ваших
будней-лени
поэзию —
огромную,
как шапку
Мономаха!

А вы могли бы —
в трамвае,
в давке,
где пот
и злость,
и чей-то локоть в бок, —
увидеть
в лицах
хмурых
и усталых
не стадо,
а народ,
а целый
Бог?

Мне —
по плечу!

Я в каждом
вижу
солнце,
пусть
спрятанное
в серый плащ.
Я каждого
заставлю
улыбнуться —
и станет
мир
от этого
богаче!

Вы говорите:
«Небо — серое».
А я ору:
«Да это же —
холст!
Возьми
и намалюй
своё небо!
И станет
этот день —
не прост!»

А вы могли бы —
в комнате
пустой,
где тикают
часы,
как приговор, —
из тишины
слепить
такой
прибой,
чтоб захлестнул
весь ваш
уютный вздор?

Мне —
раз плюнуть!

Из скуки —
делаю
грозу!
Из страха —
вырезаю
крылья!
И если вы
не верите —
внизу
оставьте
все свои
усилья!

А я —
лечу!

На флейте
водосточных
труб
играю
марш
победы
жизни.
И каждый,
кто не глух,
не глуп, —
услышит
этот гимн
Отчизне!

Так что же —
вы?
Стоите?
Ждёте?
Когда
за вас
споют?
Сыграют?
Нет!
Сами!
В руки!
И — вперёд!
А то
без вас
мир
догорает!

Я строю лестницу —
ступень
за
ступенью!
Из слов,
из рёва,
из железных снов.
Мне надоело
ползать
по коленям
пред идолами
сытых
городов!

Вы —
буржуи!
Вы —
жирные коты!
Сидите
на диванах
бархатистых.
А я
хочу,
чтоб с этой высоты
увидеть мир
без галстуков
и выстрелов.

Лестница!
Ты —
позвоночник
века!
По тебе
идёт
босой
народ.
И каждый —
не рабочая калека,
а тот,
кто завтра
солнце
разожжёт!

Мы —
миллионы!
Нас
не сосчитать!
Мы лезем
вверх,
где облака —
как вата.
И нам плевать,
что трудно
дышать, —
мы строим
лестницу
для
пролетариата!

Пусть
кричат:
«Безумец!
Остановись!»
Пусть
воют
критики
газетные.
Я
продолжаю
подниматься
ввысь —
туда,
где звёзды
не секретные!

И когда
дойду
до самой
верхней —
я крикну
в космос,
в чёрную дыру:
«Товарищи!
Мы победили!
Верьте!
Никто
теперь
не сгинет
на ветру!»

А лестница
стоит —
железная,
живая.
По ней
идут
рабочие
и дети.
И я —
внизу,
ступеньки
подправляя,
счастливый,
что построил
это
на планете.