Лента контента

Город!
Ты —
бетонный
кулак,
занесённый
над теми,
кто мал.
А я —
не согнусь!
Не сломаюсь!
Я —
голос,
который кричал!

Слышите?
Миллионы окон —
это глаза,
глядящие в ночь.
А за ними —
люди,
которым некуда деться,
некому помочь.

Но я говорю вам:
Встаньте!
Разогните
согнутые
спины!
Мы —
не винтики!
Не детали!
Мы —
человеки,
а не машины!

Пусть
небоскрёбы
врезаются в тучи,
пусть
рекламы
слепят глаза —
мы
сильнее,
мы —
круче,
мы —
гроза!

Город,
я принимаю
твой вызов!
Твои
пробки,
толпы,
бетон.
Но знай:
из твоих же
сплавов и призм
я выкую
новый
закон!

Закон человека —
быть
человеком.
Не массой.
Не номером.
Не толпой.
И пусть
это длится
не день, не два, не век —
я буду
собой.
Только собой!

Алфавит! Тридцать три солдата.
Стоят в шеренге — по ранжиру.
А — впереди. Она — рановато
Всех обогнала — а — по миру

Идёт — и — а-а-акает — кричит!
А — это — начало — всех — начал.
Она — арбуз, арба, аэролит.
Она — рот — раскрытый — до — причала.

Б — барабанит. Бом-бом-бом!
Б — это бубен, бас и бор.
А В — волнуется волной, вином —
Вбегает в слово — как — во двор.

А буква Ж — жужжит. Она — жук.
Жёлтый жасмин в жару — в июле.
А Ш — ш-ш-ш! — как будто — вдруг —
Ветер шепнул — и листья шумнули.

О — о-о-о! — окно, озеро, облако, ось —
Она — округлая — как обруч — мяч — планета.
Всё, что — округло — в мире — всё — её.
И буквы — лучше — буквы О — нету.

Р — рычит. Р — рубанок и рейка.
Р — Россия. Р — рассвет — река.
Скажи «Р-р-р!» — и — слышишь? — рейка
Строгает — утро — на — века.

А Т — тихая. Т — тикает.
Т — тишина — такая — тут.
А Л — ласкается. Л — ликует.
Л — лебедь — лунный — тихий — люд.

А я? А — Я? — последняя — тридцать три!
Стою — в хвосте — и — не — обижен.
Потому что — Я — это — ты — смотри! —
И я — и все — и каждый — ближний.

Алфавит — оркестр. В нём каждый — нота.
Я — дирижёр — и — мой — жест —
Строка! Строфа! Стихотворенье! Вот — а!
Из букв — встаёт — как — из — руин — оркестр.

И — буква — к букве — кирпичом — к стене —
И — слово — к слову — как рука — к руке —
И — вот — стоит — стихотворенье — мне —
И — вам — и — городу — и — человеку — на — реке!

Случай с профессором Трубочкиным

Профессор Трубочкин вышел из дома
и сразу же потерял направление.

— Куда я шёл? — спросил он себя.
Себя не ответило.

Тогда профессор Трубочкин повернул направо
и увидел забор.
За забором стоял другой забор.
А за тем забором — ещё один.
Заборы уходили вглубь, как отражения
в парикмахерской, где два зеркала
друг напротив друга.

— Позвольте, — сказал Трубочкин, —
но ведь за последним забором
должно же что-нибудь быть?

Ничего не было.

Профессор постоял, подумал
и решил, что это, собственно,
прекрасно.
Ничего — это ведь тоже что-нибудь.
Только наоборот.

Он сел на тумбу (тумба взялась неизвестно откуда,
но Трубочкин не удивился, потому что
удивление — это реакция людей,
которые думают, что мир
обязан быть логичным;
Трубочкин так не думал).

Мимо прошла женщина с тремя ногами.
Третья нога была — левая.
Значит, у неё было две левых и одна правая.
Или три левых. Смотря откуда считать.

— Скажите, — спросил Трубочкин, —
вы не знаете, куда я шёл?

— Вы шли ко мне, — сказала женщина.
— Но я опоздала. На тридцать лет.

Трубочкин хотел ответить, но обнаружил,
что слова кончились. Все до одного.
Он открывал рот — выходил воздух.
Просто воздух. Без букв.

Это его — странным образом — успокоило.

Он встал с тумбы.
Тумба исчезла.
Женщина — тоже.
Заборы остались, но стали прозрачными.

За ними — по-прежнему ничего.

Профессор Трубочкин пошёл домой.
Дома не было.
На его месте стояла берёза.

— Ну вот, — сказал Трубочкин беззвучно
(слова ведь кончились), —
опять.

Берёза ничего не ответила,
но это было самое осмысленное молчание,
которое Трубочкин слышал
за всю свою жизнь.

Песнь о последнем караване

По Муганской степи караван идёт,
Пыль столбом — до самого неба.
Верблюд качает горб — и поёт, поёт
Песнь о воде. И хлебе.

Горячий ветер — бич степей —
Сечёт лицо, слепит глаза.
И караванщик — средь камней —
Глядит на небо: где — гроза?

Но небо — медное, глухое,
Как щит ахейского бойца.
Оно не знает, что — такое —
Мольба иссохшего лица.

Верблюды падают. Один.
Другой. И третий — на песок.
И караванщик — господин
Пустыни — стал её рабом.

Он помнит: был когда-то сад,
И мать варила кизяковый чай.
И абрикосов жёлтый каскад
Падал за дувал — невзначай.

Теперь — песок. И только он —
И тени мёртвых лошадей.
И старый, выцветший хитон
Стал саваном среди степей.

Но он идёт. Из последних сил.
Потому что — впереди — река.
Потому что дед его — ходил
Этой тропой — сквозь века.

И если спросят: для чего? —
Он скажет просто, как мудрец:
«Затем, что путь — есть естество.
А остановка — есть конец.»

И он дошёл. Когда звезда
Зажглась над крайнею горой —
Он увидел — синяя вода.
И лёг на берегу — живой.

Телеграмма из будущего

Послушайте!
Если звёзды
зажигают —
значит — это
кому-нибудь
нужно?

А я —
зажигаю
слова!
Я —
телеграфист
вселенной!

Мои провода —
из нервов!
Мои точки-тире —
из крика!

Я передаю
в будущее:
«Здесь —
жили!
Здесь —
любили!
Здесь —
ломали
хребет
о рассветы!»

Вы —
там,
в ваших
стерильных
городах —
вы слышите?

Мы —
дымились!
Мы —
горели!
Мы —
швыряли
сердца
в мартены
революций!

А вы —
что?
Читаете
наши
телеграммы?

Так читайте!
Каждая буква —
кровью!
Каждая точка —
пулей!
Каждое тире —
мостом
через
пропасть!

И если
вам
покажется,
что мы —
наивные,
что мы —
глупые,
что мы —
верили
в невозможное —

то знайте:
именно
невозможное
стало
вашим
сегодняшним
завтраком!

Послушайте!
Я —
телеграфист!
Я передаю
последнее:

«Точка.
Тире.
Точка.
Люблю.
Конец связи.»

Я —
позвоночник
мира!
Мной —
держится
всё!
И небо,
и звёзды,
и лира,
и твоё
золотое
лицо!

Каждый
мой
позвонок —
это город!
Москва —
в основании,
крепко сидит.
Петербург —
выше,
гордый,
и ветер
балтийский
в рёбрах свистит.

А шея —
это дороги!
Артерии,
вены,
мосты!
По ним
бегут
грузовики
и дроги,
и маленькие
почтовые листы.

Череп —
мой купол!
Мозг — небосвод!
В нём —
миллиарды
созвездий-идей!
Каждая мысль —
это звёздный восход,
каждый нейрон —
миллион людей!

Но знаешь,
что держит
всю эту махину?
Не мышцы,
не кости,
не сталь —
а любовь,
что пронзила
меня, как лавину,
и ушла,
оставив
хрустальную даль.

Теперь я —
скелет!
Позвоночник пустой!
Мир
на мне
ещё держится —
как-то, едва.
Но внутри —
только ветер,
только покой,
только эхо
твоего
позабытого
слова.

И всё же —
стою!
Не сгибаюсь!
Держу!
Потому что
иначе —
нельзя.
Я —
позвоночник
мира!
Я —
жизнь
и смерть.
Я —
вечная
гроза!

Разговор с городом

Город!
Слушай меня,
громада
бетонная!
Я к тебе
не с просьбой —
с требованьем!
Ты стоишь,
как туша
многотонная,
А в тебе —
миллионы
страданий!

Твои окна —
глаза
без ресниц,
смотрят в ночь
равнодушно
и тупо.
Ты не видишь
усталых
людских лиц,
не слышишь,
как бьётся
сердце у трупа!

А ведь я
для тебя —
муравей,
песчинка
в асфальтовом
море!
Но во мне —
океан
кровей,
во мне —
столетия
горя!

Город!
Ты думаешь —
ты вечен?
Что твой бетон
крепче
слова?
Нет!
Каждый камень твой
человечен —
это наша
застывшая
кровь!

Мы тебя
строили
руками,
мы тебя
поливали
по́том!
Каждый дом —
это мы,
это с нами
ты срастался
год
за годом!

И когда
твои небоскрёбы
рухнут,
когда треснет
последний
твой камень —
мы останемся!
Мы —
не сдохнем!
Мы будем жить
и строить
руками!

Потому что человек —
это не точка
в чертеже,
не винтик
в машине
огромной!
Человек —
это сердце,
душа!
Человек —
это голос
грозный!

Город,
слышишь?
Я —
человек!
И пока
во мне
бьётся сердце —
я буду кричать
свой короткий
век,
чтоб никто
не посмел
отвертеться!

От ответственности
за боль,
за слёзы,
за детей,
что в подвалах
ночуют!
Город!
Это тебе —
не угрозы.
Это я
тебя
врачую!

Потому что любить —
значит
требовать!
Любить —
значит
не молчать!
Любить —
это каждый день
победу бить,
каждый день
начинать
с нуля
опять!