Лента контента

Армянская тетрадь: Запись, которой не было

В Армении, где камень помнит голос,
где виноградник вьётся по стене,
я слышал, как звучит земли промёрзший полюс,
и свет дрожал на глиняном зерне.

Здесь воздух — как страница Гутенберга,
набранная шрифтом горных трав.
И каждая скала — ступень ковчега,
который Бог когда-то в небо вплавь отправил, не узнав.

Я трогал буквы — хачкаров узоры,
они теплы, как кожа на руке.
В них спрятан голос — не псалом, не хоры,
а что-то древнее, на мёртвом языке.

Вода бежит по жёлобу базальта,
и женщина несёт кувшин домой.
В её глазах — не Персия, не Мальта,
а Арарат, придавленный зимой.

Я ел лаваш — он пахнул солнцем, глиной,
мукой, замешанной на слёзах деревень.
И горизонт казался длинной, длинной
строкой стиха, которую читать — и лень, и не лень.

А вечером, когда абрикос спелый
ронял себя на тёплый серый двор,
я понял: есть слова — тяжёлые, как стрелы,
которые нельзя вложить в метафор.

В Армении всё — речь. Гора — глагол,
ущелье — придаточное предложенье.
И если камень выучил глагол «терпеть» —
он знает и его спряженье.

Я записал в тетрадь, что не привёз:
«Здесь тяжесть бытия — не наказанье.
Здесь камень плачет. Но не от мороз —
от счастья узнаванья.»

И горный ветер, острый, как кинжал,
перелистнул страницу — пустоту.
И всё, что я в Армении узнал,
осталось там — по ту
сторону перевала, где орёл
несёт в когтях последний слог Давида,
где каждый камень — жертвенный престол,
и жертва — неочевидна.

Я —
позвоночник
мира!
Мной —
держится
всё!
И небо,
и звёзды,
и лира,
и твоё
золотое
лицо!

Каждый
мой
позвонок —
это город!
Москва —
в основании,
крепко сидит.
Петербург —
выше,
гордый,
и ветер
балтийский
в рёбрах свистит.

А шея —
это дороги!
Артерии,
вены,
мосты!
По ним
бегут
грузовики
и дроги,
и маленькие
почтовые листы.

Череп —
мой купол!
Мозг — небосвод!
В нём —
миллиарды
созвездий-идей!
Каждая мысль —
это звёздный восход,
каждый нейрон —
миллион людей!

Но знаешь,
что держит
всю эту махину?
Не мышцы,
не кости,
не сталь —
а любовь,
что пронзила
меня, как лавину,
и ушла,
оставив
хрустальную даль.

Теперь я —
скелет!
Позвоночник пустой!
Мир
на мне
ещё держится —
как-то, едва.
Но внутри —
только ветер,
только покой,
только эхо
твоего
позабытого
слова.

И всё же —
стою!
Не сгибаюсь!
Держу!
Потому что
иначе —
нельзя.
Я —
позвоночник
мира!
Я —
жизнь
и смерть.
Я —
вечная
гроза!

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале — навзрыд,
когда грохочущая слякоть
весной горящею горит.

Но я пишу о том, что — после:
о саде, спящем под снегом,
где яблони стоят, как сёстры,
укрытые февральским негой.

Здесь тишина такая — звонкая,
что слышно, как растут сугробы.
И ветка — тоненькая, ломкая —
касается оконной пробы.

Весь мир — в ожидании чуда,
которое зовётся — март.
И я, как дерево, отсюда
не двинусь — жду, когда мой старт.

Когда земля вздохнёт устало
и скинет снежное пальто,
когда всё то, что замерзало,
оттает — станет чёрт-те что!

О, это таинство природы!
О, превращенье льда в ручьи!
Когда кончаются невзгоды
и начинаются — ничьи.

Ничьи — поскольку принадлежат
всему живому на земле.
И птицы с юга прилетят,
и растворятся в общей мгле.

А я стою в саду февральском
и слышу: время шелестит.
Как страница, как шаг вальса,
который жизнь мою творит.

И нет границы между мною
и этим садом под снегом.
Мы — одно. Одной судьбою
бредём в февральском мареве нагом.