Лента контента

Армянская тетрадь: Запись, которой не было

В Армении, где камень помнит голос,
где виноградник вьётся по стене,
я слышал, как звучит земли промёрзший полюс,
и свет дрожал на глиняном зерне.

Здесь воздух — как страница Гутенберга,
набранная шрифтом горных трав.
И каждая скала — ступень ковчега,
который Бог когда-то в небо вплавь отправил, не узнав.

Я трогал буквы — хачкаров узоры,
они теплы, как кожа на руке.
В них спрятан голос — не псалом, не хоры,
а что-то древнее, на мёртвом языке.

Вода бежит по жёлобу базальта,
и женщина несёт кувшин домой.
В её глазах — не Персия, не Мальта,
а Арарат, придавленный зимой.

Я ел лаваш — он пахнул солнцем, глиной,
мукой, замешанной на слёзах деревень.
И горизонт казался длинной, длинной
строкой стиха, которую читать — и лень, и не лень.

А вечером, когда абрикос спелый
ронял себя на тёплый серый двор,
я понял: есть слова — тяжёлые, как стрелы,
которые нельзя вложить в метафор.

В Армении всё — речь. Гора — глагол,
ущелье — придаточное предложенье.
И если камень выучил глагол «терпеть» —
он знает и его спряженье.

Я записал в тетрадь, что не привёз:
«Здесь тяжесть бытия — не наказанье.
Здесь камень плачет. Но не от мороз —
от счастья узнаванья.»

И горный ветер, острый, как кинжал,
перелистнул страницу — пустоту.
И всё, что я в Армении узнал,
осталось там — по ту
сторону перевала, где орёл
несёт в когтях последний слог Давида,
где каждый камень — жертвенный престол,
и жертва — неочевидна.

В Армении ночь — это каменный сон,
Где горы вздыхают, как старый закон.
Арарат в темноте — словно древний псалом,
И звёзды дрожат над армянским селом.

Я слышу, как персик роняет свой плод,
Как время течёт, словно горный народ —
Неспешно, упрямо, сквозь камень и соль,
Сквозь чёрную землю и вечную боль.

Здесь воздух — как хлеб, что пекут на заре,
Здесь каждый булыжник — как память о зле,
Которое было, которое есть,
Которое гордость не даст перенести.

В Армении ночь пахнет кровью и вином,
Тутовым деревом и древним письмом.
Хачкары стоят, как немые века,
И к ним припадает сухая рука

Старухи, чьи слёзы давно солоней,
Чем воды Севана, чем память о ней —
О юности, сгинувшей в турецкой ночи,
О братьях, о сёстрах... Молчи же, молчи.

Но я не молчу — я кричу в пустоту:
Армения! Я твою боль понесу
Сквозь петербургские мокрые сны,
Где камни не помнят армянской весны.

О, эта земля, где Христос был зачат
Вторично — из крови и слёз без преград!
Где каждый ребёнок рождается с тем
Старинным знаньем, что мир — это плен.

В Армении ночь — это каменный хор,
Где голос дудука ведёт разговор
С теми, кто ушёл, кто растаял, как дым,
Над красным Масисом, над горем людским.

И я — акмеист, собиратель камней —
Склоняюсь пред этой землёю твоей,
Армения! Слово — гранит и базальт.
Армения! Песня. Молитва. Асфальт

Дорог, по которым идут и идут
Твои сыновья — кто в Париж, кто в Бейрут,
Кто в Лос-Анджелес, кто в холодный Тифлис...
Но корни — вот здесь. Посмотри же! Вглядись!

В Армении ночь — это тысяча лет,
Спрессованных в камень, в молитву, в рассвет.
И утро придёт — как приходит всегда,
С барашком тумана, с кувшином вода.

И женщина выйдет — босая, в платке —
С лавашем горячим в сухой руке.
И скажет: «Барев дзез» — и этот привет
Вместит в себя всё: и любовь, и завет.

В Армении ночь переходит в восход.
Арарат розовеет. Армянский народ
Встаёт — как вставал он две тысячи лет.
И смерти, поверьте, — поверьте — нет.