Лента контента

КАМЕННАЯ РЕЧЬ

Январь. Гранит молчит — и это не упрямство:
он просто выучил, что слово — дорого.
Вот привилегия камня. Вот — гражданство,
которое не отберут. Ни у кого.

Нева лежит; на ней — январский полдень, тусклый,
как оловянный лист. Как Тацит — в переводе
с латыни: тяжело и верно и невкусно.
А ей — не всё равно ли? При такой погоде

течёт — не течёт — вопрос не к ней, к философам.
Гранит не спрашивает; шпиль не отвечает.
Горит фонарь — зачем? Здесь Пётр когда-то с посохом...
нет, без посоха; с чертежом. Никто не замечает,

как камень помнит всё: и циркуль, и мороз,
и руки мастера, и первый робкий свод,
что — как Адам — раскинул рёбра. Вот вопрос:
нектар ли, уксус — этот январь? Но камень пьёт. И вот:

колонны — это речь. На языке, который вымер
настолько, что бессмертен. Я иду —
пальто дырявое и цвета пепла. Шире,
всё шире — площадь. Ангел — на виду,

на шпиле; он не ангел — он последний
гвоздь, вбитый в небо. И — сосулька вниз:
стеклянный звук. И тишина, как бредни
камня, ставшего — карниз,

колонна, набережная, львы, ограда.
Январь. Гранит. И я — в его реченье —
случайный слог. Но — слог. И мне не надо
другого. Вот оно — каменное зренье.

Камень и голос

В гранитной кладке голос спит, как семя.
Его разбудит стрельчатый пролёт —
та арка, что приподнимает бремя
и обращает тяжесть в лёгкий взлёт.

Колонна — выдох, обращённый в камень.
Она не держит свод — она поёт.
И тяжесть, обернувшаяся в пламень,
ей сообщает право на полёт.

Известняк — спрессованное море:
в нём рыбий глаз и раковин печать.
Собор, взошедший на гранитном взгорье, —
лишь способ мёртвых продолжать звучать.

В подворотне петербургской — створ
ничейных арок, чёрных, как басма.
Здесь каждый камень помнит разговор
строителей, ушедших до письма.

Портал раскрыт — как каменная фраза,
где свод — подлежащее, контрфорс —
сказуемое. Не было бы сказа
прочнее, чем из камня — речи остов.

Строитель знал: архитектура — голос,
лишённый связок, полный тайных слов.
И каждый камень, тёсанный до волоса,
есть слог в молитве зодчих и веков.

Мне не нужна Святая София —
довольно арки тёмной, что стара
настолько, что сама уже — стихия,
настолько одинока — как гора.

В ней слышен хор замурованных эпох:
не эхо — нет — а полный, тяжкий звук.
И камень — как неоконченный вздох —
хранит тепло давно остывших рук.

В Армении ночь — это каменный сон,
Где горы вздыхают, как старый закон.
Арарат в темноте — словно древний псалом,
И звёзды дрожат над армянским селом.

Я слышу, как персик роняет свой плод,
Как время течёт, словно горный народ —
Неспешно, упрямо, сквозь камень и соль,
Сквозь чёрную землю и вечную боль.

Здесь воздух — как хлеб, что пекут на заре,
Здесь каждый булыжник — как память о зле,
Которое было, которое есть,
Которое гордость не даст перенести.

В Армении ночь пахнет кровью и вином,
Тутовым деревом и древним письмом.
Хачкары стоят, как немые века,
И к ним припадает сухая рука

Старухи, чьи слёзы давно солоней,
Чем воды Севана, чем память о ней —
О юности, сгинувшей в турецкой ночи,
О братьях, о сёстрах... Молчи же, молчи.

Но я не молчу — я кричу в пустоту:
Армения! Я твою боль понесу
Сквозь петербургские мокрые сны,
Где камни не помнят армянской весны.

О, эта земля, где Христос был зачат
Вторично — из крови и слёз без преград!
Где каждый ребёнок рождается с тем
Старинным знаньем, что мир — это плен.

В Армении ночь — это каменный хор,
Где голос дудука ведёт разговор
С теми, кто ушёл, кто растаял, как дым,
Над красным Масисом, над горем людским.

И я — акмеист, собиратель камней —
Склоняюсь пред этой землёю твоей,
Армения! Слово — гранит и базальт.
Армения! Песня. Молитва. Асфальт

Дорог, по которым идут и идут
Твои сыновья — кто в Париж, кто в Бейрут,
Кто в Лос-Анджелес, кто в холодный Тифлис...
Но корни — вот здесь. Посмотри же! Вглядись!

В Армении ночь — это тысяча лет,
Спрессованных в камень, в молитву, в рассвет.
И утро придёт — как приходит всегда,
С барашком тумана, с кувшином вода.

И женщина выйдет — босая, в платке —
С лавашем горячим в сухой руке.
И скажет: «Барев дзез» — и этот привет
Вместит в себя всё: и любовь, и завет.

В Армении ночь переходит в восход.
Арарат розовеет. Армянский народ
Встаёт — как вставал он две тысячи лет.
И смерти, поверьте, — поверьте — нет.