Лента контента

Люблю грозу — но не в начале.
В конце. Когда уже — прошло,
и воздух пахнет, как в подвале:
сырой, тяжёлый — но светло.

Светло! — вот что необъяснимо.
Только что — мрак, хлестало в дверь,
дубы ломались, и — незримо —
менялось всё. А ты теперь

стоишь на крыльце. Босиком.
Трава — по щиколотку в луже.
И этот запах — не знаком,
хоть знаешь: он — снаружи, снаружи,

а кажется — изнутри. Из лёгких.
Как будто ты сам — отгремел,
сам молнией по тёмным стёклам
хлестнул — и вот: оцепенел.

Кузнечик.

Маленький, зелёный.
Сидит на перилах — цел.
Он тоже, видимо, гружёный
каким-то опытом. Сидел

всю эту бурю — где? под крышей?
под тем листом? в какой щели? —
не важно. Выжил. Дышит. Слышит,
как капли — с клёна — до земли.

А я — что я? Стою. Мне сорок.
Или не сорок — бог с ним, с возрастом.
Мне гроза была — как сорок сороков
колоколов: торжественно, но — поздно.

Поздно — в том смысле, что раньше
я выбегал. Под ливень — в поле.
Орал. Смеялся. Был — бесстрашней.
А нынче — крыльцо. Босые ноги в соли

вчерашнего пота. Чай на столе.
И мысль — не мысль, а так — скольженье:
как хорошо — на этой вот земле,
именно здесь, в моём несовершенстве,

стоять. Смотреть на лужу. Видеть — дно.
В нём — облако. В облаке — стрекоза.
А дальше — то, чему названья нет. Одно —
я знаю точно: после грозы — глаза

видят иначе. Резче. Каждый лист —
отдельный. Каждый — свой.
И воздух — чист.

Так чист, что стыдно — выдохнуть.

Камень Киммерии

Здесь камень помнит больше, чем народы.
Он видел скифов — рыжих, длинноконных,
он видел греков — с амфорами, с мёдом,
и готов — в тяжёлых кольчугах тёмных.

Потом — молчанье. Длинное, как засуха.
Века. Полынь. Цикады. Зной.
И только море — вечное, солёное — ни разу
не изменившее себе — волной

лизало берег. Выступы ржавели.
Сочился охристый, тяжёлый
раствор эпох. Над ними — две недели,
два месяца, два века — облака тяжёло

плыли грядой. Как мысли старика,
забывшего слова — но помнящего суть.
Здесь каждая скала — строка
какой-то книги. Не прочесть. Не перевернуть.

Полынь горчит. Таврида — или Крым?
А может — всё ещё Киммерия? Границы
стёрты. Здесь названья — соль и дым:
растают. Остаются — только лица

утёсов. Скулы мысов. Лбы
обрывов, рассечённых зимними дождями.
Земля здесь — летопись судьбы,
написанная не словами — камнями.

Базальт — тяжёл, как давняя вина.
Песчаник — хрупок, как клятва, что забыта.
А глина — терпелива, как жена
солдата. Красная. Размытая. Несытая.

Я здесь стою. Мой век — двадцатый.
Мой дом — открыт ветрам. Мой город — сожжён.
Но камень — тёплый, шероховатый —
под пальцами моими — не тревожен.

Ему — не больно. Боль — людское:
горячее, короткое, как вздох.
А камень знает первое, простое:
сначала — лава. А потом — покой. И мох.