Лента контента

Гроза: Пятое действие — Пьеса, которую не дописал Островский

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Декорация: Комната в доме Кабановых. Старинная мебель, иконы в углу, тяжёлые занавеси на окнах. За окном — Волга, серая, осенняя. Самовар на столе, но никто не пьёт чаю.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Кабанова сидит за столом. Глаша прибирает.

К а б а н о в а. Третий день как схоронили, а в доме — точно мор прошёл. Тихон молчит, Варвара убежала, Глаша, и ты на меня волком глядишь.

Г л а ш а (не поднимая глаз). Я не гляжу, Марфа Игнатьевна.

К а б а н о в а. Все виноваты, одна я права. Так уж всегда было и будет. Я ли не учила, я ли не предупреждала? Вот и довели. Своевольство до добра не доводит.

Г л а ш а (тихо). Катерину-то жалко.

К а б а н о в а (строго). Ты что сказала?

Г л а ш а. Ничего, Марфа Игнатьевна. Самовар убрать?

К а б а н о в а. Убери. И Тихона позови. Пусть придёт.

Глаша уходит. Кабанова одна. Встаёт, подходит к окну, смотрит на Волгу.

К а б а н о в а (одна). Волга-то как почернела. Осень. Нехорошая осень в этом году. (Пауза.) А в городе только и говорят что о нас. Кулигин, умник этот, речи говорит — мол, довели, мол, затиранили. Да что он знает? Что они все знают? (Садится.) Я порядок блюла. Я дом держала. А она... она наш порядок порушила. Сама порушилась и порядок порушила.

Входит Тихон. Он переменился: похудел, глаза красные, одет небрежно.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

К а б а н о в а. Тихон, сядь.

Тихон молчит. Не садится.

К а б а н о в а. Я тебе говорю — сядь!

Т и х о н (тихо, но твёрдо). Не хочу.

К а б а н о в а (изумлённо). Что?

Т и х о н. Не хочу, маменька. Не хочу садиться, не хочу слушать, не хочу жить в этом доме.

К а б а н о в а. Да ты в своём ли уме? Вот и ты туда же! Одна в Волгу бросилась, другой с ума сходит. Вот оно, своевольство-то!

Т и х о н. Вы, маменька, её убили.

К а б а н о в а (встаёт). Как ты смеешь!

Т и х о н. Убили. Не руками — словами. Каждый день, каждый час — словами. Вы ей дышать не давали. И я... и я не давал, потому что вас слушался. (Голос дрожит.) Я виноват. Я больше всех виноват. Потому что любил её и не защитил.

К а б а н о в а. Замолчи! Мать ещё слушать должна от сына такие слова! Вот до чего дожили! Вот оно, нонешнее-то воспитание! Последние времена, истинно говорю — последние времена!

Т и х о н. Нет, маменька. Не последние. Последние — это когда человек живой в гроб ложится. Катерина — она не в Волгу бросилась. Она из гроба вырвалась.

Тихон поворачивается и уходит. Кабанова стоит неподвижно.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Кабанова одна.

К а б а н о в а (садится медленно). Из гроба... Из гроба, говорит... (Пауза.) А может, и впрямь — из гроба? (Трёт глаза, потом одёргивает себя.) Нет! Нет, это они все... начитались, наслушались, и несут невесть что. Порядок есть порядок. Без порядка — хаос. Без страха — безобразие.

Входит Кулигин.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ

К у л и г и н (кланяется). Марфа Игнатьевна.

К а б а н о в а. Чего тебе?

К у л и г и н. Я вот что хотел сказать... В городе нехорошо. Люди говорят... разное говорят.

К а б а н о в а. Пусть говорят. Языки без костей.

К у л и г и н. Говорят, что Борис Григорьич из Сибири письмо прислал. Дикому.

К а б а н о в а (настораживается). Ну?

К у л и г и н. Пишет, что узнал про Катерину Петровну. И что... (замолкает).

К а б а н о в а. Ну, договаривай!

К у л и г и н. Пишет, что не простит себе. Что она одна была настоящая во всём городе. И что город наш — не город, а тюрьма.

К а б а н о в а. Тюрьма! Ишь ты! Тоже нашёлся — судья! Сам-то побежал, когда дядюшка цыкнул, а теперь из Сибири умные слова пишет. Иди, Кулигин. Нечего тут.

К у л и г и н. Я ещё вот что скажу, Марфа Игнатьевна. Вы не обижайтесь. Грозы-то давно не было. А воздух всё тяжелее. Как бы новая гроза не ударила.

К а б а н о в а (грозно). Ты мне грозишь?

К у л и г и н. Нет. Я про погоду. (Кланяется и уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Кабанова одна. За окном темнеет.

К а б а н о в а. Про погоду он... Все они — про погоду. А сами — про меня. Думают, я не понимаю? Понимаю. Всё понимаю.

Встаёт, ходит по комнате.

К а б а н о в а. Двадцать лет я дом этот на себе держала. Двадцать лет — ни дня без заботы, ни ночи без думы. Мужа схоронила — одна поднимала. Тихона вырастила, Варвару... (Останавливается.) Варвара-то убежала. С Кудряшом убежала, бесстыдница. И эта — тоже убежала. Только не к Кудряшу, а в Волгу.

Садится.

К а б а н о в а. Выходит, все от меня бегут? (Пауза.) Выходит — все? (Долгая пауза.) А может... (Быстро обрывает себя.) Нет. Нет, нет. Я права. Порядок — это порядок. Без порядка... без порядка...

Замолкает. Сидит неподвижно. Темнеет.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Ночь. Та же комната. Кабанова сидит на том же месте — видно, так и не двинулась. Входит Глаша со свечой.

Г л а ш а. Марфа Игнатьевна, спать пора.

К а б а н о в а (не шевелясь). Глаша.

Г л а ш а. Да?

К а б а н о в а. Скажи мне... Катерина... она когда в Волгу-то шла... она плакала?

Г л а ш а (помолчав). Нет, Марфа Игнатьевна. Говорят — не плакала. Говорят — улыбалась.

Долгая пауза.

К а б а н о в а (тихо, почти шёпотом). Улыбалась...

Г л а ш а. Идёмте спать, Марфа Игнатьевна.

К а б а н о в а (не двигаясь). Поставь свечу и иди. Я посижу ещё.

Глаша ставит свечу на стол и уходит. Кабанова сидит одна. Свеча горит, освещая её лицо — и в этом лице, в этих суровых, неподвижных чертах, впервые видно что-то похожее на сомнение. Или на страх. Или на то и другое вместе.

За окном, далеко, слышен гром. Начинается гроза.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Утро следующего дня. Берег Волги. Бульвар. Кулигин сидит на скамейке и смотрит на реку.

Входит Тихон. Он одет по-дорожному, с узелком.

К у л и г и н. Тихон Иваныч! Куда это вы?

Т и х о н. Уезжаю, Кулигин.

К у л и г и н. Куда?

Т и х о н. Не знаю ещё. В Москву, может. Или куда глаза глядят. Здесь оставаться не могу.

К у л и г и н. А Марфа Игнатьевна?

Т и х о н (помолчав). Маменька... пусть маменька живёт, как хочет. Я больше не могу по её воле жить. Поздно. Катерина по моей вине погибла. По моей и по её. Если я останусь — сам в Волгу брошусь или запью окончательно.

К у л и г и н. Это верно — уезжайте. Здесь вам жизни не будет.

Т и х о н. Вот ведь какая штука, Кулигин. Я тридцать лет прожил и ни одного решения сам не принял. Всё — маменька. Маменька сказала — женись. Женился. Маменька сказала — поезжай. Поехал. Маменька сказала — накажи жену. Наказал. И вот теперь, когда я первый раз в жизни сам решил — уехать, — мне страшно. Потому что я не знаю, как это — самому.

К у л и г и н. Ничего. Научитесь. Люди всему учатся.

Т и х о н (смотрит на Волгу). А знаете, что Катерина мне однажды сказала? Она сказала: «Отчего люди не летают?» Я тогда не понял. А теперь понимаю. Она не летать хотела. Она хотела — свободы. Только и всего. А мы ей не дали.

К у л и г и н (тихо). Не дали.

Тихон кланяется Кулигину, берёт узелок и уходит. Кулигин смотрит ему вслед, потом поворачивается к Волге.

К у л и г и н (один). Ну вот. Хоть один очнулся. Поздно, да. А всё-таки — очнулся. (Пауза.) Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие... Может, и переменятся когда-нибудь. Только дорогой ценой.

Смотрит на реку. На небе — ясно. Грозы нет.

З а н а в е с.

Волга несла тело Катерины к дальним берегам, туда, где кончается Калинов и начинается другая жизнь. Но город не спал — он ворочался в своих перинах, просыпался от кошмаров, зажигал свечи и крестился на тёмные углы.

Кабаниха стояла у окна и смотрела на реку. Губы её шевелились — она читала молитву, но слова путались, и вместо «Отче наш» выходило что-то странное, нечленораздельное, похожее на стон.

— Матушка, — раздался голос Тихона из-за двери, — матушка, пустите...

— Пошёл прочь! — крикнула Кабаниха. — Прочь от меня, убивец!

Она сама не понимала, что говорит. Разве Тихон убил? Разве не Катерина сама бросилась в Волгу? Но что-то переменилось в Марфе Игнатьевне за эту ночь — какая-то пружина лопнула внутри, и весь её железный порядок дал трещину.

— Это ты её довела, — снова заговорил Тихон из-за двери, и голос его звучал иначе, чем прежде — не жалобно, не просительно, а твёрдо, почти зло. — Это ты, матушка. И я — я тоже виноват. Все мы виноваты.

Кабаниха повернулась к двери, и лицо её исказилось.

— Замолчи! Замолчи, не то прокляну!

— Проклянёте, — ответил Тихон. — Мне теперь всё равно. Я уеду из Калинова. Сегодня же уеду.

— Куда?! — Кабаниха распахнула дверь и увидела сына — бледного, с красными от слёз глазами, но странно спокойного. — Куда ты денешься без меня?

— Куда глаза глядят, матушка. В Москву поеду. Или в Петербург. Где люди живут, а не в земле заживо себя хоронят.

Впервые в жизни Марфа Игнатьевна не нашлась, что ответить. Она стояла в дверях, грузная, в тёмном платье, и смотрела на сына так, будто видела его впервые.

— Это она тебя научила, — прошептала Кабаниха наконец. — Она, змея подколодная, даже из могилы...

— Не трогайте её, матушка! — крикнул Тихон и сжал кулаки. — Не смейте! Она святая была, а мы... мы её замучили.

Он повернулся и пошёл прочь. Кабаниха хотела крикнуть ему вслед, остановить, но голос пропал. Она только смотрела, как сын уходит по тёмному коридору, и чувствовала, как рушится всё, что она строила столько лет.

Прошёл месяц. В Калинове всё вернулось на круги своя — или почти всё. Купцы торговали, мещане сплетничали, странницы разносили свои вздорные истории о землях, где люди с пёсьими головами.

Но что-то изменилось. Это чувствовали все, хотя никто не мог бы сказать, что именно.

Кабаниха постарела на десять лет. Она по-прежнему ходила в церковь, по-прежнему учила всех жить, но голос её стал глуше, а взгляд — пустым. Тихон уехал, как и обещал, и ни разу не написал матери. Дом Кабановых стоял тёмный и тихий, как склеп.

На берегу Волги, там, где нашли тело Катерины, кто-то поставил деревянный крест. Никто не знал, кто это сделал — может, Кулигин, может, отец Никодим, а может, кто-то из тех калиновских жителей, которые молчали при жизни Катерины, но помнили о ней после смерти.

К кресту приносили цветы. Не каждый день, но иногда — то ромашки, то васильки, то простые полевые колокольчики. И это было странно для Калинова, где не принято было чтить память тех, кого церковь объявила грешниками.

Но Катерину помнили. Помнили её голос, её смех, её странные речи о птицах и полёте. Помнили, как она стояла на обрыве перед грозой и говорила, что не боится смерти.

И может быть — только может быть — её смерть что-то сдвинула в этом сонном, тёмном царстве. Может быть, первая трещина уже пролегла, и рано или поздно всё здание рухнет.

А Волга текла, как текла тысячи лет назад, и будет течь ещё тысячи лет. И ей не было дела до человеческих драм, до тёмных царств и светлых душ. Она просто несла свои воды к далёкому морю — туда, где кончается земля и начинается небо.

Действие первое

Берег Волги. Тот самый обрыв, с которого бросилась Катерина. Год спустя.

Борис стоит у края, смотрит вниз. Он изменился — похудел, осунулся, в глазах — пустота.

Появляется Варвара. Она тоже изменилась — повзрослела, погрубела, в лице — что-то жёсткое, злое.

Варвара. Борис Григорьевич? Вы ли это?

Борис (оборачивается). Варвара... Варвара Кабанова?

Варвара. Была Кабанова. Теперь — Кудряшова. Вышла за Ваню Кудряша, уехала с ним. Живём теперь в Нижнем.

Борис. А сюда зачем?

Варвара. Матушку хоронить приехала. Марфу Игнатьевну. Померла на прошлой неделе. Говорят, от сердца, да только я думаю — от злости своей померла. Всю жизнь злилась, вот сердце и не выдержало.

Борис. А Тихон?

Варвара. Тихон... (Усмехается горько.) Тихон сначала запил, потом в монастырь ушёл. Не выдержал. Всё Катерину вспоминал, плакал. «Я виноват, — говорил, — я её не защитил». Правду говорил. Виноват. Да только не он один.

Действие второе

Они садятся на скамью. Солнце заходит, река блестит красным.

Борис. Расскажи мне... расскажи, как она... в последние дни.

Варвара. Зачем тебе? Легче станет?

Борис. Не станет. Но я должен знать.

Варвара (помолчав). После того как ты уехал, она совсем замкнулась. Ходила как тень, не ела, не спала. Свекровь её поедом ела — «грешница, распутница, опозорила семью». А Катерина молчала. Только смотрела куда-то, словно видела что-то, чего мы не видим.

Борис. Она... говорила обо мне?

Варвара. Ни разу. Ни одного слова. Но я знала — думает. Всё время думает. И ещё — молилась. Целыми ночами молилась, до рассвета. Просила Бога простить её.

Борис. За что? За что ей было просить прощения? Это я виноват, я один!

Варвара. Ты? (Смеётся зло.) Ты думаешь, всё так просто? Нет, Борис Григорьевич, тут все виноваты. Все до единого.

Действие третье

Варвара встаёт, подходит к обрыву.

Варвара. Вот смотри. Здесь она стояла в ту ночь. Гроза была страшная, молнии сверкали, гром гремел. А она стояла и смотрела вниз, на воду.

Борис. И никто не остановил её?

Варвара. Кто? Тихон спал пьяный. Свекровь... свекровь, может, и видела, да не остановила. Ей, я думаю, даже легче стало, когда Катерина ушла. Не надо больше мучить — сама себя наказала.

Борис (закрывает лицо руками). Боже мой, Боже мой...

Варвара. А ты? Ты где был? Уехал, когда дядя приказал. Послушный племянник. А она осталась — одна, среди волков.

Борис. Я не мог... Дядя бы меня лишил наследства...

Варвара. Наследства! (С презрением.) Вот ради чего ты её бросил. Ради денег. А она ради тебя — жизнь.

Действие четвёртое

Ночь. Они всё ещё сидят на берегу. Горят звёзды.

Борис. Что мне делать, Варвара? Как жить дальше?

Варвара. Живи как хочешь. Мне-то что? Я тебе не судья. Бог тебе судья, да совесть твоя.

Борис. Совесть... У меня её нет. Я думал, что есть, а нет. Если бы была — разве я уехал бы тогда?

Варвара. Может, и не уехал бы. А может, уехал бы всё равно. Люди слабы, Борис Григорьевич. Все слабы. Одни слабы от злости, другие — от страха, третьи — от любви к деньгам. Сильных нет. Или почти нет.

Борис. Катерина была сильной.

Варвара. Да. Была. Потому и погибла. В нашем мире сильным не место. Выживают те, кто умеет гнуться. А она не умела.

Пауза.

Варвара. Знаешь, что она сказала мне в последний вечер? «Варя, — говорит, — я птица. Птица в клетке. А птице нельзя в клетке — она умирает». Я тогда не поняла. Теперь понимаю.

Действие пятое

Рассвет. Варвара собирается уходить.

Варвара. Мне пора. Ваня ждёт.

Борис. Варвара... Ты счастлива с ним?

Варвара. Счастлива? Не знаю. Живём. Он меня не бьёт, не пилит. Я его не обманываю. По нашим меркам — счастье.

Борис. А любовь?

Варвара (усмехается). Любовь... Это для таких, как Катерина. Для тех, кто не боится сгореть. Я боюсь. Я выбрала жить.

Она уходит. Борис остаётся один.

Борис (глядя на воду). Катерина... Прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но всё равно — прости.

Он стоит долго, неподвижно. Потом медленно опускается на колени.

Борис. Господи... Если Ты есть... Прими её душу. Она не грешница. Она просто любила. А мы... мы все — грешники. Мы убили её. Своей трусостью, своей жестокостью, своим равнодушием.

Занавес.

Эпилог

Борис не вернулся в Москву. Он остался в городе, поселился в маленьком домике на окраине. Жил тихо, никого не видел, целыми днями сидел на берегу Волги, глядя на воду.

Говорили, что он помешался. Говорили, что видит призрак Катерины, разговаривает с ней. Может быть, так и было. А может быть, он просто искупал свою вину — единственным способом, который знал.

Он умер через три года, тихо, во сне. Похоронили его на городском кладбище, рядом с могилой Катерины. Никто не знает, кто поставил над его могилой крест, но говорят, что на кресте было написано: «Борис. Он любил».

А Волга течёт по-прежнему. И по-прежнему над ней гремят грозы. И по-прежнему кто-то любит, страдает, гибнет. Потому что любовь — это гроза. Она не спрашивает разрешения. Она приходит — и всё сжигает.

Действие происходит в городе Калинове, через сорок дней после гибели Катерины. Сцена представляет набережную Волги, то самое место, откуда она бросилась. Поздний вечер, закат.

Кабаниха стоит у обрыва, смотрит на воду. Она в чёрном, постаревшая, но по-прежнему прямая, как палка.

КАБАНИХА (одна). Сорок дён прошло. Сорок дён, как она... как её достали из воды. Говорят — грех, великий грех самоубийство. А я думаю: чей грех-то? Её ли одной? (Молчит.) Нет, не скажу. Никому не скажу. (Крестится.) Господи, прости меня, грешную.

Входит Тихон. Он пьян, но держится на ногах. В руке бутылка.

ТИХОН. А, маменька! И вы тут? На это место пришли?

КАБАНИХА (сухо). Мимо шла.

ТИХОН. Мимо? А я вот не мимо. Я нарочно хожу сюда. Каждый вечер хожу. Сяду на камень и сижу, пока не стемнеет. Иногда мне кажется — я её вижу. Там, внизу, в воде. Белое платье, волосы распущенные... (Всхлипывает.)

КАБАНИХА. Пьян ты. Ступай домой.

ТИХОН (с внезапной злобой). А вы, маменька, не пьяны? Нет? А отчего вы сюда приходите? Тоже, небось, мимо?

КАБАНИХА (помолчав). Ты на мать голос не смей подымать.

ТИХОН. Не смей, не смей... Всю жизнь только и слышу: не смей. А она посмела. Посмела сказать правду. Посмела уйти от нас всех. Посмела... (Замолкает.)

КАБАНИХА. Что — посмела?

ТИХОН (тихо). Посмела любить. По-настоящему любить. Не как мы — по обряду, по обычаю. А — сердцем. Вот вы, маменька, когда-нибудь любили? Батюшку своего любили?

КАБАНИХА (резко). Замолчи!

ТИХОН. Вот видите — замолчи. Всегда — замолчи. Потому и Катя... Катерина Петровна... потому и она замолчала. Навсегда.

Молчание. Кабаниха садится на камень, впервые за всю сцену проявляя слабость.

КАБАНИХА (негромко). Любила. И батюшку твоего любила. Только... только любовь — она разная бывает. Есть любовь — огонь, всё сжигает. А есть любовь — порядок. Когда всё по местам, всё как положено. Я думала — так и надо. Так мать моя жила, так бабка жила... А она... она другой любви хотела. Огненной.

ТИХОН (удивлённо). Маменька...

КАБАНИХА (будто не слыша). Я ведь тоже молодая была. И мне тоже хотелось — птицей улететь, крыльями взмахнуть... Только меня в клетке удержали. А её — не удержали. (Встаёт, снова становится прежней.) Ну, будет. Идём домой. Нечего тут сидеть.

ТИХОН. Подождите, маменька. Я ещё посижу.

КАБАНИХА (уходя). Как знаешь. Только не пей больше. Стыдно.

Уходит. Тихон остаётся один. Входит Кулигин с фонарём.

КУЛИГИН. А, Тихон Иваныч! И вы здесь? Тоже на закат любуетесь?

ТИХОН. Какой закат, Кулигин... Я на воду смотрю. Всё думаю — как она летела? Долго ли? Страшно ли ей было?

КУЛИГИН (присаживаясь рядом). Полно вам, Тихон Иваныч. Себя так мучить — грех.

ТИХОН. Грех! Опять грех! А её мучить — не грех был? Каждый день, каждый час — попрёками, придирками, «не так сидишь, не так глядишь»... Это — не грех?

КУЛИГИН (вздыхая). Жестокие у нас нравы, сударь, жестокие. Я давно говорю — просвещение нужно. Образование. А пока — темнота, невежество, суеверие...

ТИХОН. Да при чём тут просвещение! (С тоской.) Вот вы, Кулигин, человек учёный. Скажите мне: отчего люди друг друга мучают? Ведь можно же — по-другому? Можно — ласково, нежно, с любовью?

КУЛИГИН (помолчав). Можно, Тихон Иваныч. Только для этого — смелость нужна. А смелых у нас мало. Вот Катерина Петровна — смелая была. За то и поплатилась.

ТИХОН. А я — трус. Трус и есть. Маменьки боялся, людей боялся, греха боялся... Всего боялся. А её — не защитил. (Плачет.) Она ко мне кинулась тогда, перед смертью. «Тиша, — говорит, — милый!» А я стою, как пень, и ни слова сказать не могу. Маменька рядом — боюсь.

КУЛИГИН. Не вините себя одного. Мы все виноваты. Весь город. Я вот тоже — видел, как ей тяжело, а что сделал? Громоотвод изобретал, вечный двигатель конструировал... А человека спасти — не догадался.

Входит Борис. Он одет по-дорожному, с чемоданом.

БОРИС (останавливаясь). Тихон Иваныч... Кулигин...

ТИХОН (вскакивая). Ты?! Ты ещё смеешь?!

КУЛИГИН (удерживая его). Тихон Иваныч, полно!

БОРИС (устало). Бей, если хочешь. Я того стою.

ТИХОН (опуская руки). Не буду. Что толку? (Садится.) Уезжаешь?

БОРИС. Да. Дядя посылает. В Сибирь, на прииски. Навсегда.

ТИХОН. Навсегда... (Горько смеётся.) А она — тоже навсегда. Вот ведь как выходит: ты в Сибирь, она в Волгу, а я — здесь. Живой остался. Зачем?

БОРИС (тихо). Прости меня, Тихон.

ТИХОН. Простить? (Долго молчит.) А знаешь — прощаю. Потому что ты её любил. По-настоящему любил. А я — только жалел. Жалел и боялся. Это ведь не любовь, правда?

БОРИС. Я тоже боялся. Дядьки своего боялся. Денег боялся лишиться... Потому и уехал тогда, когда она просила взять её с собой. Бросил её. Один.

КУЛИГИН. Эх, господа, господа... Все мы — рабы. Рабы страха, рабы денег, рабы обычаев... А она — свободная была. Одна на весь город — свободная. Вот и не выдержала.

Пауза. Все трое смотрят на воду.

ТИХОН. Борис, а ты её похоронить успел? На кладбище был?

БОРИС. Был. Крест поставил — белый, деревянный. Как она хотела.

ТИХОН. Она хотела?

БОРИС. Однажды сказала мне: «Если умру — поставь мне белый крест. Чтобы птицы садились». (Голос дрожит.) Теперь птицы садятся.

ТИХОН (встаёт). Пойду к ней. На могилу. Ты покажешь где?

БОРИС. Покажу.

Оба уходят. Кулигин остаётся один.

КУЛИГИН (глядя на воду). «Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие». Когда я это говорил? Кажется — вечность назад. Ничего не изменилось. Ничего. (Достаёт из кармана записную книжку.) А я всё мечтаю — громоотвод построить, перпетуум-мобиле изобрести... Чудак человек. Какой громоотвод от людской злобы? Какой двигатель от людской глупости? (Закрывает книжку.) Прощай, Катерина Петровна. Прости нас всех. (Крестится и уходит.)

Сцена пустеет. Слышен плеск воды. Где-то вдалеке поёт женский голос — ту самую песню, которую пела Катерина: «По камушкам, по жёлтому песочку пробегала быстрая река...»

Занавес.

КОНЕЦ