Лента контента

Его отец сжёг наш дом, когда мне было семь. Я до сих пор помню запах гари, крики матери, как отец выносил меня на руках сквозь дым. Мы потеряли всё — фамильные портреты, бабушкины драгоценности, письма прадедов. Всё превратилось в пепел одной августовской ночью.

Мой отец восстановился. Разбогател снова. А потом методично, безжалостно уничтожил бизнес Северини. Обанкротил. Втоптал в грязь. Довёл их патриарха до инфаркта.

Двадцать лет ненависти. Двадцать лет наши фамилии не произносились вместе — только через слово «война».

И вот я открываю дверь своего номера в венецианском палаццо — а там он.

Марко Северини.

С глазами цвета штормового моря и букетом чёрных роз.

— Мы должны поговорить, — говорит он.

Я должна захлопнуть дверь. Вызвать охрану. Позвонить отцу. Сделать что угодно — только не впускать его.

Вместо этого я отступаю в сторону.

Он входит. Движется бесшумно, как тень. Костюм угольно-чёрный, под ним — рубашка цвета запёкшейся крови. Он изменился с последней нашей встречи — на похоронах его отца, пять лет назад. Стал жёстче. Опаснее.

Красивее.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — Мой голос ровнее, чем я ожидала.

— Я всегда знаю, где ты, Аделина.

Он кладёт розы на столик у окна. Чёрные лепестки кажутся бархатными провалами на фоне белого мрамора.

— Это должно меня пугать?

— Это должно тебе льстить.

Я подхожу к окну. Внизу — Гранд-канал, чёрный и зловещий в свете ущербной луны. Гондолы покачиваются у причала, как спящие хищники.

— Чего ты хочешь, Марко?

— Закончить войну.

— Она закончилась. Мы победили.

— Нет. — Он оказывается рядом — я не слышала его шагов. — Война не заканчивается, пока живы наследники. А мы с тобой — последние.

Я оборачиваюсь. Он совсем близко. Так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

— И как ты предлагаешь её закончить? — шепчу я.

— Союзом.

— Браком по расчёту? — Я смеюсь. — Какое средневековье.

— Не браком. — Его рука касается моей щеки. Пальцы горячие, как угли. — Кое-чем более... первобытным.

Я должна отстраниться. Ударить его. Закричать.

Но я замираю. Потому что когда он смотрит на меня так — голодно, жадно, отчаянно — что-то внутри меня отзывается. Что-то тёмное и древнее.

— Ты меня ненавидишь, — говорю я.

— Да. Каждой клеткой.

— Тогда почему?..

— Потому что есть вещи сильнее ненависти.

Его губы касаются моих. Это не поцелуй — это сражение. Мы целуемся так, словно хотим уничтожить друг друга. Мои ногти впиваются в его плечи. Его руки стискивают мою талию. Мы — два лезвия, высекающие искры.

Когда мы отрываемся друг от друга, оба задыхаемся.

— Это ничего не изменит, — говорю я.

— Изменит всё.

— Мой отец убьёт тебя.

— Пусть попробует. — Он улыбается — волчьей, опасной улыбкой. — Но сначала у меня будешь ты.

Я знаю, что это безумие. Знаю, что играю с огнём — буквально, учитывая нашу историю. Знаю, что он может использовать меня. Предать меня. Уничтожить меня.

И всё равно хочу его так сильно, что это похоже на болезнь.

— Одна ночь, — говорю я. — Только одна. А утром мы снова станем врагами.

— Договорились.

Но когда он снова целует меня, я знаю — мы оба лжём. Эта ночь — только начало. Первая искра в пожаре, который поглотит нас обоих.

И может быть — только может быть — возродит из пепла кем-то новым.

***

Утро приходит слишком быстро.

Свет заливает комнату золотом и пурпуром. Я лежу в смятых простынях, глядя на силуэт Марко у окна. Он одет — уже снова в своей броне из дорогой ткани.

— Уходишь? — спрашиваю я.

— Должен.

Он оборачивается. В утреннем свете он выглядит моложе. Уязвимее. На шее — следы моих ногтей.

— Аделина... — Он делает паузу. — Этой ночью я понял кое-что.

— Что?

— Что ненавидеть тебя было единственным способом не любить. — Он подходит, склоняется, целует мой лоб. — А теперь уже поздно.

Он уходит, прежде чем я успеваю ответить.

Я остаюсь одна. На столике — чёрные розы. На губах — вкус его поцелуев. В сердце — смятение, которому нет названия.

Мой телефон вибрирует. Сообщение от отца: «Слышал, Северини в Венеции. Будь осторожна. Он опасен».

Я смотрю на экран. На чёрные розы. На смятую постель.

А потом печатаю: «Не волнуйся. Я справлюсь».

Ложь. Чистейшая ложь.

Потому что я уже не уверена, кто из нас двоих — охотник. А кто — добыча.

И самое страшное — мне всё равно.

Я хочу узнать, чем это закончится. Даже если концом будет пламя.

Двенадцать месяцев он уничтожал всё, что я строила. Двенадцать месяцев я мечтала о его поражении.

Дамир Ренатов — владелец конкурирующей галереи, человек, который переманивал моих художников, перебивал мои аукционы и появлялся на каждом светском мероприятии с улыбкой победителя.

А потом он появился на пороге моего дома в три часа ночи — промокший до нитки, с шахматной доской под мышкой.

— Сыграем на желание, Алиса. Одно. Любое. И проигравший исполняет.

Я должна была захлопнуть дверь. Вместо этого отступила в сторону.

— Ты пьян?

— Абсолютно трезв. Впервые за месяц.

Он прошёл в гостиную, оставляя мокрые следы на паркете, который я реставрировала целое лето. Расставил фигуры на журнальном столике — чёрное дерево и слоновая кость, старинный комплект.

— Откуда это?

— Наследство. Мой прадед выиграл его у графа Шувалова в двадцать втором году.

Он играл чёрными. Я — белыми. Между нами горели свечи, которые я зажгла, когда отключили электричество.

Гроза за окном превратила ночь в театральную декорацию — вспышки молний высвечивали его лицо, тени плясали по стенам.

— Зачем ты здесь, Дамир?

Он двинул пешку.

— Потому что устал играть в другие игры.

Мы играли молча. Каждый ход — как прикосновение. Каждая взятая фигура — как признание.

Он играл агрессивно, жертвуя, рискуя. Я — осторожно, выстраивая защиту. Как в жизни. Как в бизнесе.

— Помнишь выставку Морозовой? — спросил он, забирая моего коня.

Елена Морозова — художница, которую я открыла, а он увёл. Это было восемь месяцев назад. Я не простила.

— Помню.

— Она сама попросилась ко мне. Сказала, что ты слишком правильная. Слишком холодная.

— И ты, конечно, оказался горячим.

Он поднял глаза. В отблесках молний они казались почти золотыми.

— Я отказал ей. Через неделю после перехода. Она хотела не только профессиональных отношений.

Моя рука дрогнула над слоном.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что через два хода ты поставишь мне мат. И я хочу, чтобы ты знала правду до того, как загадаешь желание.

Он знал. Видел комбинацию. И всё равно не защищался.

— Ты поддаёшься?

— Нет. Я выбираю проиграть. Это разные вещи.

Я сделала ход. Потом ещё один. Его король остался без защиты.

— Мат.

Слово упало в тишину между раскатами грома.

Дамир откинулся на спинку кресла. Свеча между нами оплывала, воск стекал на скатерть.

— Твоё желание, Алиса.

Я смотрела на него — мокрые волосы, расстёгнутая рубашка, шрам на ключице, о котором я не знала. Двенадцать месяцев я мечтала о его унижении.

Но сейчас, в три часа ночи, под звуки грозы, с запахом воска и дождя в воздухе, я хотела совсем другого.

— Правду, — сказала я. — Хочу правду. Почему ты так одержим мной?

Он наклонился вперёд. Пламя свечи задрожало от его дыхания.

— Потому что пять лет назад я увидел тебя на венецианской биеннале. Ты стояла перед инсталляцией Капура и плакала. Не замечая никого вокруг. Просто стояла и плакала от красоты. И я понял, что никогда не смогу тебя забыть.

Мир остановился.

— Ты... ты следил за мной?

— Я строил империю, чтобы оказаться рядом. Единственный способ, который знал. Единственный язык, на котором умел говорить.

Он встал, обошёл столик. Опустился передо мной на колени. Взял мою руку — ту, что всё ещё сжимала белого ферзя.

— Каждая наша война была письмом, которое я не мог отправить. Каждое поражение, которое я тебе наносил — криком о том, что не умел сказать словами.

Я должна была оттолкнуть. Должна была.

— Это безумие.

— Возможно. Но ты загадала правду. И вот она.

Молния осветила комнату. В её свете я увидела его глаза — и в них не было ни капли лжи.

— Моё желание, — прошептала я, — ещё не исполнено.

— Я сказал правду.

— Не всю.

Я наклонилась к нему, и он замер — как зверь, который боится спугнуть.

— Скажи мне, Дамир... что ты хотел загадать, если бы выиграл?

Его дыхание обожгло мои губы.

— Один вечер. Один-единственный вечер, когда ты посмотришь на меня не как на врага.

— У тебя есть целая ночь.

И когда гроза разразилась с новой силой, а свечи догорели до основания, я поняла страшную правду.

Я ненавидела его так сильно именно потому, что боялась этого момента. Момента, когда придётся признать: ненависть — это просто страсть, которая слишком долго ждала.

Утром мы проснулись на полу гостиной, укрытые его пиджаком, с шахматными фигурами, разбросанными вокруг.

— Реванш? — спросил он, целуя моё плечо.

— На что играем?

— На второй вечер.

Я улыбнулась.

— Я играю чёрными.

Потому что теперь моя очередь выбрать поражение. Но он об этом ещё не знает.