Лента контента

В Петербурге я смотритель в Эрмитаже. Тринадцатая зала. Голландцы.

Сижу на стуле у Рембрандта — тот самый старик в красном, с глазами, которые видели больше, чем мне за всю жизнь покажут. Считаю шаги по паркету. Туристы шуршат, шепчут, иногда щелкают вспышками, хотя нельзя. Я делаю замечание, они кивают, идут дальше. Работа простая. Скучная. Платят гроши, но я люблю запах этого зала — старый лак, пыль, чуть-чуть воска.

Живу на Васильевском. Девятая линия, угол Среднего проспекта. Окна во двор-колодец, зимой темно с утра до утра. Хожу на работу пешком через Дворцовый мост — двадцать две минуты, если не подскальзываться. Зимой подскальзываюсь. Невский ветер бьет в лицо, как чужая ладонь.

Он появился в среду.

Высокий. В темном пальто — кашемир, я в таких вещах разбираюсь чуть-чуть, выросла среди тряпок матери-портнихи. Перчатки не снимал. Даже в июле, когда в зале духота и кондиционер кашляет на ладан. Стоял перед «Возвращением блудного сына» минут сорок. Молчал. Потом перешел к Хальсу, к маленькому портрету женщины в чепце. И вдруг повернулся.

Посмотрел на меня.

Долго.

Я опустила глаза — привычка смотрителя, мы видим всех, но нас не видит никто. Так положено. Он подошел ближе и сказал тихо, почти шепотом, но в зале голос отдавался:

— У вас лицо, как у мадонны Кранаха. Я бы хотел вас купить.

Я засмеялась. От неожиданности — не от смеха.

— Простите?

— Я коллекционер. Очень серьезный. И очень терпеливый.

Он ушел. Я весь день потом сидела на своем стуле и не понимала — это была шутка или какая-то очень странная форма ухаживания. Или диагноз. Скорее всего диагноз, решила я к вечеру и забыла.

Не забыла, конечно.

Он вернулся через неделю. Принес мне розу — одну, белую, без листьев, как будто специально оторвали. Положил на подоконник рядом со мной и ушел, не сказав ни слова. Дежурный охранник, Михалыч, прищурился и сказал: «Аккуратнее, Лиз. У него глаз нехороший».

У Михалыча сорок лет стажа. Он видел воров, видел сумасшедших, видел английскую королеву. Я ему верю.

Но.

Есть это «но». Маленькое, противное, женское. Когда тебя двадцать восемь лет никто особо не замечал — а тут вдруг человек в кашемире сравнивает с мадонной Кранаха... в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. И сорвалось обратно. И снова дернулось.

Он стал приходить каждую среду.

Коньяк. Однажды от него пахло коньяком — дорогим, я нюхала такой только раз, на корпоративе у директора музея. Он наклонился и спросил, какую картину я бы взяла себе. Если бы могла. Одну. Любую.

— Никакую, — сказала я. — Они общие.

— Неправильный ответ, — улыбнулся он. — Все картины чьи-то. У всего есть владелец. Даже у вас.

— У меня нет владельца.

— Пока нет.

Он назвался Аркадием. Фамилию не сказал. Сказал, что у него дом на Крестовском и квартира на Мойке, окна на Капеллу. Сказал, что собирает портреты женщин — только портреты, только женщин, только тех, у кого «есть это». Что такое «это», объяснять не стал.

Я спросила — зачем вы мне все это говорите.

Он помолчал. Снял перчатку. У него была красивая рука — длинные пальцы, аккуратные ногти, на безымянном — тонкий шрам, как будто кольцо когда-то врезалось и зажило криво.

— Затем, — сказал он, — что я хочу, чтобы вы знали. До того, как согласитесь.

— Я не соглашусь.

— Все так говорят сначала.

Дома я не спала. Лежала, смотрела в потолок, на трещину, которая идет от люстры к углу — она там лет десять, я к ней привыкла, как к родинке. Думала: вот мужчина, который, наверное, опасный. Который смотрит на меня как на вещь. Который произнес слово «купить» — и не извинился.

И почему мне от этого не страшно. Почти не страшно.

Это и было самое страшное.

Одиннадцатого октября — помню, потому что в этот день я родилась двадцать восемь лет назад — он пригласил меня на Мойку. Сказал: «Просто посмотрите. Коллекцию. И уйдете, если захотите».

Я пошла.

Красное дерево. Запах воска, как у нас в зале, только гуще, плотнее. Теплый свет. Картины — настоящие, я видела по подрамникам, по кракелюрам. Малые голландцы. Француз начала века. Один Сомов — точно подлинник, у меня перехватило дыхание.

И в самой дальней комнате — стена. На ней, в одинаковых рамах, висели двенадцать женских портретов. Разных эпох. Разных школ. Одно общее — у всех было одно и то же выражение глаз. Как будто они только что что-то поняли. И поздно.

— Тринадцатая рама пустая, — сказал он сзади.

Я не оборачивалась.

— Это не значит, что вы должны ее занять.

— А что это значит?

— Что место есть. На случай, если вы сами захотите.

Кот вышел из-за кресла — серый, толстый, царственно равнодушный. Потерся об мои ноги. Я наклонилась, погладила. Просто чтобы что-то делать руками. Кот мурлыкал, как маленький мотор. Аркадий смотрел на меня и молчал.

— Я не картина, — сказала я наконец.

— Конечно, нет, — ответил он. — Картина не уходит, когда хочет. А вы уйдете. Я знаю.

— Тогда зачем все это?

— Затем, что иногда — он подошел ближе, и я слышала, как он дышит, — иногда вещь, которая может уйти, ценнее той, которая останется. Всегда.

Он не прикоснулся ко мне. Ни разу. За весь вечер.

Я вышла на Мойку — был уже первый час ночи, мелкий дождь, фонари в воде дрожали, как пьяные. Шла пешком до дома. Через мост. Через площадь. Через все, что было между нами и Васильевским.

Дома легла. Не сняла пальто. Долго смотрела в потолок, на ту самую трещину.

В среду я снова пошла на работу. Села на стул у Рембрандта. Считала шаги по паркету.

Он пришел в три часа.

В перчатках.

Постоял у Хальса. Посмотрел на меня — долго, спокойно, как смотрят на картину, которую уже знают наизусть и все равно приходят.

И ушел.

Я просидела до закрытия. Михалыч спросил, все ли в порядке. Я кивнула. У меня в кармане лежала маленькая визитка — он, видимо, оставил ее на подоконнике, пока я не видела. Без имени. Только адрес на Мойке и одна строчка от руки:

«Рама ждет. Не торопитесь».

Я не выбросила ее. До сих пор не выбросила.

В Тбилиси осенью с Мтацминды тянет дымом — кто-то жжет листья на даче за Ваке, и этот запах долетает аж до улицы Атонели, где я снимала комнату на третьем этаже старого дома с резным балконом.

Балкон смотрел на Куру. Точнее — на изгиб реки у Метехи, на лесенки, на огни моста Мира, который местные не любят и называют «прокладкой».

Я приехала в Тбилиси на семестр по обмену. Двадцать три года, факультет архитектуры, программа исследования старого города. И тогда я еще не знала имени Давита Иремашвили.

А потом узнала.

Он вел у нас спецкурс по реставрации балконов — да, представьте, есть такой курс, и он трехчасовой, и он самый интересный из всего, что я слушала за пять лет. Иремашвили было сорок шесть. Высокий, сутулый, с седыми висками и темными бровями, которые сходились на переносице, когда он злился. Злился он часто. На бездарных подрядчиков, на муниципалитет, на туристов, которые царапают ножом резьбу на балконах в районе Сололаки. На меня — реже.

Но когда злился — я запоминала это надолго.

— Маша. — Он стоял у доски, в пиджаке цвета мокрого асфальта. — Вы написали, что балкон дома на улице Бетлеми относится к концу девятнадцатого века. На основании чего?

— На основании каталога…

— Каталог — макулатура. Идите. Сами. Смотрите. Завтра в семь утра я буду там. Если хотите — присоединяйтесь. Если не хотите — поставлю «удовлетворительно».

Я пришла.

В семь утра в Тбилиси осенью — это синие сумерки, и пар изо рта, и пустые улицы старого города, и где-то поет муэдзин с минарета у серных бань. Я шла от Атонели через площадь Свободы вниз, к Бетлемской лестнице. Туман с Куры лез в каждый переулок. Кошки сидели на ступенях — рыжие, серые, черные. Одна, черная, проводила меня от поворота до самого подъема к церкви.

Он стоял у дома номер семнадцать. Курил.

— Опоздали на четыре минуты.

— Я заблудилась.

— Нет. Вы испугались.

Я хотела ответить — но он уже шел вверх по лестнице. И мне ничего не оставалось, кроме как идти за ним.

Дом семнадцать. Балкон второго этажа — резной, с тремя ярусами накладной деревянной кружевы, выкрашенный когда-то в бирюзовый, а теперь — серый с проблесками. Иремашвили остановился под ним. Достал из кармана небольшое увеличительное стекло — старомодное, в латунной оправе. Посмотрел на меня.

— Подойдите. Я вас подсажу.

— Что?

— Я вас подсажу. Иначе вы не разглядите крепления. По креплениям я скажу вам возраст — точнее любого каталога.

Я подошла.

Его руки — большие, теплые сквозь ткань пальто — обхватили меня за талию. Без церемоний. Как будто я была ящиком, который нужно поставить на полку. Он поднял меня — легко, словно я весила пять килограмм, — и я оказалась лицом к лицу с резным деревом, изъеденным временем. Я держала стеклышко. Я смотрела на крепления.

Я ничего не видела.

Потому что чувствовала его дыхание у себя под лопаткой. Сквозь куртку, сквозь свитер, сквозь две майки — все равно чувствовала.

— Ну?

— Гвозди... кованые. Квадратные.

— Год?

— До тысяча восемьсот восьмидесятого.

— Молодец.

Он опустил меня. Медленнее, чем нужно. Гораздо медленнее.

Мы спустились вниз — к маленькой кофейне на углу, где варили кофе на песке, и где хозяйка, тетя Манана, знала Иремашвили с детства и звала «Датико». Мы сидели у окна. Туман снаружи стал реже.

Он смотрел в чашку.

— Маша. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. — Он говорил по-русски с мягким акцентом. — Я знаю, что я делаю. Я знаю, как это выглядит. Я не пьян, и я не дурак, и мне не сорок шесть лет случайно.

— О чем вы?

— О том, что завтра я скажу декану, что снимаю с себя руководство вашей курсовой работой. И что вы доделаете ее с Натией Гочашвили — она моложе меня и злее, но в балконах разбирается не хуже.

— Почему?

Он поднял глаза. И в этих глазах не было ничего — ни усмешки, ни тепла, ни той профессорской снисходительности, которой он обычно прикрывался. Голые глаза.

— Потому что мне нельзя. Понимаете? Мне — нельзя. У меня есть кодекс. Я его не сам придумал — но я его принял. И сегодня утром, когда я поднял вас под этот балкон, я нарушил половину пунктов. К ужину нарушу вторую — если буду продолжать.

— А если я не хочу, чтобы вы прекращали?

Он усмехнулся. Криво, как человек, которому больно.

— Тогда мы оба будем виноваты. Но виноват буду — я. Потому что мне сорок шесть, а вам — двадцать три, и я ваш преподаватель, и я в этом городе, и вы — гостья. Это не равные весы, Маша.

Я молчала.

За окном прошла та самая черная кошка. Посмотрела на нас в окно — внимательно, как контролер в автобусе. И пошла дальше.

— Хорошо. — Я допила кофе. Густой, с песком на дне. — А если — после семестра? Когда я уеду?

— Тогда. — Он положил на стол лари. Слишком много. — Тогда, может быть, я найду вас. В Москве. Или где вы там живете.

— В Нижнем Новгороде.

— В Нижнем Новгороде. — Он попробовал на язык, как будто пробовал название вина. — Хорошо. Тогда я найду вас в Нижнем Новгороде. Если вы захотите.

— А если не захочу?

— Тогда я не найду вас. И буду жалеть. Долго. Может быть, всю жизнь. Но это уже мое дело, понимаете? Не ваше.

Он встал. Поправил пиджак. Положил руку — тяжелую, теплую — мне на плечо. Только на плечо. Только на секунду.

— Идите доделывать курсовую.

Он вышел.

Я просидела в кофейне еще минут сорок. Тетя Манана принесла мне второй кофе — бесплатно, без слов. Потом еще одну чашку. Я смотрела в окно, на туман, на лесенки, на фонари, которые в Тбилиси осенью гаснут поздно — где-то к девяти утра.

Я уехала через три месяца. Курсовая получила «отлично». Натия Гочашвили оказалась действительно злее — но в балконах разбиралась.

Давит Иремашвили не написал. Ни в декабре, ни весной, ни летом. Я перестала проверять почту к августу.

А в октябре, ровно через год после того утра, в Нижнем Новгороде пошел первый снег. Я вышла из института на Минина, поправила шарф — и увидела на лавочке у памятника Добролюбову мужчину в пальто цвета мокрого асфальта. Он сидел и смотрел на Волгу.

Я остановилась.

Он повернул голову.

И — улыбнулся. В первый раз за все время, что я его знала.

Это, наверное, будет долгая история. Или короткая — кто знает. Мы пошли пить кофе. Снег шел все сильнее. Кошка — рыжая на этот раз — выглядывала из подворотни на улице Рождественской и смотрела на нас внимательно, как контролер в автобусе.

И ничего еще не было решено.

И все уже было решено.

В Алматы май пахнет урюком и бензином.

Я сидела на лавке у фонтана возле Никольского рынка, в десяти минутах от дома на Богенбай батыра, и ждала мужчину, которого никогда не видела. Подруга уговорила: зарегистрируйся на сайте, тебе тридцать два, хватит хоронить себя. Хватит сидеть и пить чай с курагой у окна на седьмом этаже, глядя на Заилийский Алатау. Горы никуда не денутся, говорила Алия. А ты — денешься. В землю.

Красиво сказано. Убедительно.

Его звали Тимур.

Он написал: «Буду в светлой рубашке. С черным букетом».

Черным букетом? Я перечитала. Да, черным. Я подумала — ладно, оригинально. Черные розы, может быть. В Алматы такое продают на углу Гоголя и Панфилова, у того грузина с золотым зубом.

Я пришла пораньше.

Фонтан шумел. Дети визжали, бабки в платках торговали редиской и черемшой, у входа на рынок пахло свежей лепешкой из тандыра. Я люблю это место. Я выросла здесь — на Тулебаева, потом на Шевченко, потом квартира на Богенбая досталась от бабушки. Я знаю каждый двор в этом районе. Каждую яблоню. Каждый арык, в котором весной журчит вода с гор.

Он опаздывал.

На пятнадцать минут. На двадцать. На полчаса.

Я уже собралась уходить — и тут увидела его.

Он шел со стороны Пушкина. Высокий. Загорелый. В белой льняной рубашке, расстегнутой на две пуговицы. И в руке у него был букет — настоящий, черный. Темно-багровые, почти черные розы, штук пятнадцать, перевязанные грубой бечевкой.

— Аяна?

— Тимур.

Он протянул мне розы. Я взяла. Пальцы у нас обоих были теплые — не как в кино.

— Простите. Машину еле припарковал. У Зеленого базара что творится — кошмар.

— Я знаю.

Он улыбнулся.

И вот тут — началось.

Я не знаю, как это объяснить. Бывает так: человек улыбается, и ты вдруг понимаешь, что все. Что вечер пойдет по-другому. Что ты не вернешься домой такой же, какой вышла.

У него были темные глаза. Очень темные. И ресницы — длинные, как у девочки. И шрам — тонкий, белый, через бровь.

— Откуда шрам?

— В детстве. С дерева упал. На Карасайской — там у нас яблоня росла, антоновка. Полез за яблоком — и вот.

Карасайская. Я кивнула. Я знала эту улицу. У меня там тетка жила, в старом саманном доме с виноградом во дворе.

Мы пошли гулять.

Вниз по Гоголя, потом свернули на Кунаева, прошли мимо старого ЦУМа, мимо здания с атлантами на углу. Он рассказывал — про детство в Талгаре, про учебу в политехе, про то, как работал в стройфирме, а теперь открыл свою — небольшую, реставрация старых домов. Восстанавливает дореволюционные особняки в центре. Те самые, которые сносят один за другим — а он покупает и спасает.

— Я могу показать. Хотите? Один тут рядом, в трех кварталах.

Я не знаю, почему я согласилась.

Наверное, потому что глаза. Потому что шрам. Потому что от него пахло сандалом и чем-то еще — горьким, древесным. Потому что у меня третий год никого не было, а он смотрел на меня так, будто я — единственное, что есть в этом городе.

Мы дошли.

Старый дом. Двухэтажный, кирпичный, с резными наличниками. Окна заколочены. Дверь — массивная, дубовая, с медной ручкой в виде львиной головы.

— Заходите. Электричество есть, я провел временное.

Внутри пахло пылью, известью, старым деревом. Высокие потолки с лепниной. На полу — россыпь стружек. На стене — следы от чьих-то картин: темные прямоугольники на выцветших обоях.

— Красиво, — сказала я. И это была правда.

— Подождите. Покажу главное.

Он повел меня вглубь дома. По коридору. В дальнюю комнату.

И там — я остановилась.

Посередине комнаты стоял мольберт. На нем — холст. И на холсте — я. Мое лицо. Не точная копия — набросок, эскиз, но безошибочно я: пепельная прядь у виска, родинка над верхней губой, эта моя манера слегка наклонять голову вправо.

Я повернулась к нему. Медленно.

— Что это?

Он стоял в дверях. Не подходил. Руки в карманах.

— Аяна. Я должен признаться.

Я молчала. В горле — будто кто-то горсть песка засыпал.

— Я видел вас. Раньше. Месяц назад, на выставке в Кастеева. Вы стояли у картины Калмыкова — «Степь». Долго стояли. Я тоже стоял рядом. Хотел подойти. Не смог. Я… я плохо знакомлюсь. Совсем не умею.

Он помолчал.

— Я узнал ваше имя. От смотрительницы — она моя тетка. Я нашел вас в сети. Зарегистрировался на том же сайте. Написал. Простите. Я понимаю, как это выглядит.

Я смотрела на него.

На холст. На него. На холст.

В окне — алматинский майский вечер. Закат над Алатау — розовый, с прожилками лилового. Где-то на улице кричал торговец черешней: «Чере-е-ешня сладкая, сорок тенге кило-о-о!»

Я сделала шаг к нему.

Один.

Он не двинулся.

Я сделала еще шаг.

— Тимур.

— Да.

— Это очень страшно.

— Я знаю.

— И очень красиво.

Он выдохнул. Как будто все это время не дышал.

Я не знаю, что было дальше — и не хочу рассказывать. Знаю только, что черные розы остались стоять в пустой банке у окна. Что я ушла домой в третьем часу ночи — пешком, через спящий город, мимо фонтанов, мимо тополей, мимо запаха урюка и бензина. И что у меня в кармане лежала записка, которую он сунул мне на прощание.

Я развернула ее только дома.

Три слова.

«Беги от меня».

И подпись — карандашом, размашисто: «Пока можешь».

Я сидела на кухне до рассвета.

Не бежала.

И до сих пор не знаю — была ли это лучшая ночь моей жизни. Или последняя.

В Таганроге весной море еще не пахнет морем.

Оно пахнет рыбой, мазутом и чем-то острым, металлическим — как монета во рту. Я живу здесь всю жизнь. На улице Чехова, дом семнадцать, второй этаж, балкон с чугунной решеткой смотрит на Греческую — туда, где старые купеческие особняки стоят плечом к плечу, облезшие, как актеры на пенсии.

С Артемом мы вместе семь лет.

По вечерам мы ходили на Пушкинскую набережную. Спускались по Каменной лестнице — той самой, которую построил Депальдо в 1823-м, двести с лишним ступеней, — и Артем всегда останавливался на сто восьмой. Почему именно на сто восьмой, я не спрашивала. Он смотрел на залив, на огни порта, на то, как буксиры тащат сухогрузы куда-то в сторону Ейска, и молчал. Я думала: вот мужчина, который умеет молчать красиво.

Дурочка.

В ту субботу он улетал в Ростов. Сказал — переговоры. У него был свой маленький бизнес: антиквариат, иконы, старая мебель из приморских дач. Лавочка на Петровской, рядом с кофейней «Фрекен Бок», где варят такой эспрессо, что от первого глотка в груди что-то дергается, как рыба на крючке.

Я собирала его сумку.

И нашла второй паспорт.

Сначала я даже не поняла. Документ как документ — синяя обложка, орел, страницы с печатями. Открыла. На фотографии — Артем. Мой Артем, с этой его кривоватой ухмылкой, с родинкой у виска. Но фамилия другая. Имя другое. Гражданин Беларуси Игорь Витальевич Кравец, тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения, прописан в Гомеле.

Тишина в квартире стала какой-то отдельной субстанцией. Тяжелой. Как ртуть.

Я села на кровать. Кровать скрипнула. Эта кровать у нас с покупки квартиры — мы ее еще в две тысячи восемнадцатом брали в «Хофф» на Дзержинского, по акции, со скидкой тридцать процентов, и Артем еще шутил, что мы экономные, как два бухгалтера. А я — я не бухгалтер. Я преподаю русский язык и литературу в третьей гимназии, той, что напротив сквера с памятником Петру.

Петру, который основал этот город, чтобы тут был флот.

Флот так и не получился.

А я.

Я сидела с чужим паспортом моего мужа в руках и думала: что теперь.

Под паспортом, на дне внутреннего кармана сумки, был ключ. Маленький, латунный, с биркой. На бирке — адрес. Улица Александровская, дом сорок четыре, квартира девять. Это в десяти минутах ходьбы. Совсем рядом. Я знаю этот дом — там жил мой одноклассник Сережа Конюхов до того, как уехал в Питер и пропал.

Артем вернулся с работы в восемь.

Принес розы. Темно-багровые, почти черные у основания лепестков. Поцеловал меня в шею — так, как он умеет, чуть прикусывая, чтобы у меня по позвоночнику пробежал ток. Я улыбнулась. Я великая актриса, оказывается. Кто бы знал.

— Устала? — спросил он.
— Голова.
— Хочешь, чаю заварю?
— Хочу.

Он пошел на кухню. А я стояла в коридоре и смотрела на его спину — широкую, родную, с маленьким шрамом под левой лопаткой (он говорил — в детстве упал с гаража) — и понимала, что не знаю этого человека. Совсем. Ни на грамм.

Ночью я не спала.

Лежала и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко — так дышат люди с чистой совестью или те, у кого ее вообще нет. На потолке плясали отблески от фонаря с Греческой — кто-то проехал, фары мазнули по стене, исчезли. Где-то у порта взвыла сирена. Потом еще раз. Море дышало за окном — медленно, лениво, как зверь, который объелся.

Утром он уехал в аэропорт.

Я дождалась десяти. Оделась. Взяла ключ.

На Александровской пахло сиренью — она тут зацветает в мае, раньше, чем где бы то ни было в городе. Старые акации, мощеный тротуар, выщербленный еще до войны. Дом сорок четыре — двухэтажный, дореволюционный, с облупившейся желтой штукатуркой и резным карнизом, который доживал последние годы.

Квартира девять — на втором этаже, в конце коридора.

Ключ повернулся легко.

Внутри пахло его одеколоном. Тем самым, который я ему подарила на тридцать пятый день рождения — «Терре д'Эрмес», он стоил мне половины зарплаты, и я не жалела. Здесь, в этой чужой квартире, его запах был особенно густым. Будто Артем только что вышел. Только что — может, минут пять назад. Или десять. Или три — кто считал.

Комната была обставлена скудно: диван, стол, шкаф, торшер с зеленым абажуром. На столе — ноутбук. На стене — фотография. Женщина. Молодая, лет тридцати, с темными волосами до плеч и таким взглядом, от которого мне стало нехорошо. Не от ревности. От узнавания.

Это была я.

То есть — не я. Похожая. До жути. До того самого мерзкого холодка под ребрами, который бывает, когда видишь свое отражение в чужом зеркале и не сразу понимаешь, что это ты.

Я подошла ближе.

Женщина на фотографии стояла у Каменной лестницы. На сто восьмой ступеньке.

На обороте, карандашом, дата: июнь две тысячи семнадцатого. За месяц до нашего знакомства.

Я села на диван. Диван был холодный. Я сидела и смотрела на эту чужую-свою фотографию, и в голове было пусто — совсем пусто, как в комнате после переезда, когда уже все вывезли, а новые хозяева еще не въехали.

Потом зазвонил телефон.

Не мой. Тот, что лежал на столе рядом с ноутбуком. Старая «Нокия», кнопочная, с поцарапанным экраном.

Я взяла ее. Высветился номер. Без имени.

Я нажала зеленую кнопку.

— Игорь, — сказал женский голос. Спокойный, низкий. — Она уже там?

Я молчала.

— Игорь, ты слышишь? Я говорю — она уже в квартире? Ты ей сказал?

Я медленно опустила телефон.

За окном, на Александровской, кто-то засмеялся — звонко, по-девчоночьи. Проехал велосипед. С моря потянуло водорослями и чем-то еще, незнакомым — то ли йодом, то ли страхом.

Я положила «Нокию» обратно на стол.

Встала.

Подошла к двери — и услышала, как с той стороны в замке поворачивается ключ.

В Калининграде туман с Преголи поднимается ночью так густо, что Кафедральный собор на острове Канта проступает сквозь него, как корабль-призрак. Балтийск дышит солью, рыбой, мазутом, и этот запах докатывается до Литовского вала, оседает на трамвайных рельсах, ползет по Ленинскому проспекту до моего окна на четвертом этаже сталинки.

Я — ночной диспетчер в торговом порту. Двенадцать смен в месяц. Чашка скверного кофе из автомата, наушники, бумаги.

И его голос.

Он выходит в эфир ровно в два пятнадцать на частоте 104.7. Никто в редакции «Балтик-FM» о нем не знает — я звонила, я спрашивала; девочка-секретарь сказала, что в это время у них идет повтор музыкальной подборки, без ведущего. Без ведущего. Понимаете?

А он есть.

Первый раз я услышала его в ноябре. Стояла плохая погода — даже для Калининграда плохая, когда ветер с моря бьет под ребра и фонари на Эпроновской раскачиваются как пьяные. Я переключала каналы, искала прогноз, и тут — щелчок, шипение, и он сказал: «Здравствуй. Я знаю, ты сегодня одна».

Я выронила кружку.

Кофе растекся по сводке, по графику разгрузки сухогруза «Адмирал Кузнецов», по моим коленям — а я сидела и слушала. Он говорил минут двадцать. О Кенигсберге, которого больше нет. О том, как раньше горели фонари на Хуфен-аллее — теперь это проспект Мира, и фонари там другие, и липы другие, а человек — тот же. Голос. Бархат, наждак, дым. Не диктор. Не актер. Кто-то, кто читал тебе вслух у камина, если б у тебя был камин и если б у тебя был кто-то.

Потом он замолчал. Заиграл Шопен — ноктюрн до-диез минор. И все.

Я не спала до утра.

С тех пор — каждую ночь. Два пятнадцать. Я научилась ждать его так, как когда-то ждала отца с вахты — с тем же тянущим, безнадежным ожиданием, в котором уже есть привычка, но еще нет смирения. Он рассказывал странные вещи. О ресторанчике «У Зотова» на Октябрьском острове, где готовят строганину из пеламиды — я ходила туда на следующий день, и да, готовят, и официант посмотрел на меня так, будто узнал. О том, что на улице Тюленина в подвале одного дома до сих пор лежит немецкая печатная машинка, и никто ее не трогает уже восемьдесят лет. Я не проверяла. Боюсь проверять.

И еще.

Он знал про меня.

Не сразу. Сначала намеками: «Тот, кто сегодня слушает меня у окна, наверное, видит, как над Рыбной деревней пошел снег». А я и правда стояла у окна, и снег и правда шел — мокрый, балтийский, какой бывает только здесь. Потом он сказал: «Лена. У тебя сегодня болит правое плечо. Положи грелку». Меня зовут Лена. У меня болело плечо — я подняла ящик с накладными, потянула что-то.

Грелку я положила.

В январе я не выдержала. Поехала к зданию старого радиокомитета на Клинической — туда, откуда раньше вещали все городские станции. Здание заколочено с девяносто восьмого. Окна выбиты, во дворе — ржавая «копейка» без колес, антенна на крыше согнута набок, как сломанная рука. Я обошла его кругом. Прислонилась к холодному кирпичу. Постояла.

Тишина.

И — на втором этаже, в одном окне, чуть качнулась тюлевая занавеска. Старая, серая, в пятнах. Будто кто-то отвел ее пальцем и тут же отпустил.

Я не побежала. Я никуда не побежала, представляете? Просто стояла и смотрела на это окно, и в груди у меня что-то дернулось — как рыба на крючке, как будто меня саму вытаскивают из воды на воздух, в котором нечем дышать.

Потом я ушла.

Вечером, на смене, я надела наушники в два десять. Сидела, не дыша. Два пятнадцать. Щелчок. Шипение. И его голос — тише обычного, ближе:

— Зачем ты приходила, Лена?

Я не ответила. Кому отвечать-то — приемнику?

— Не приходи больше. Слышишь? Слушай меня отсюда. Из своей комнаты. С кофе. Я не тот, к кому ходят. Я тот, кого слушают.

Я сказала вслух, в пустую диспетчерскую, тупо, как идиотка: «Кто ты?»

Он засмеялся.

Впервые за два месяца — засмеялся. Низко, коротко. И сказал:

— А ты подумай сама. Подумай, почему меня нет в сетке. Почему меня никто не слышит, кроме тебя. Подумай, девочка моя, и не пугайся раньше времени. У нас еще много ночей.

Заиграл Шопен.

Я уволилась через неделю. Не из-за него — из-за себя. Я перестала спать. Я ходила по Амалиенау днем, под старыми липами, мимо вилл с черепичными крышами, мимо «Виллы Шмидт» на Кутузова, и думала только об одном: дотянуть до двух пятнадцати. Я ела на ходу, в киоске у Северного вокзала — пирожки с капустой, остывшие, кислые. Кофе. Впрочем, он и горячим был дрянной.

Подруга сказала: «Ленка, тебя как подменили. Поезжай в санаторий, в Светлогорск, отдохни». В Светлогорск я не поехала. Я поехала на Куршскую косу — одна, на маршрутке, в феврале. Дюны под снегом. Танцующий лес — кривые сосны, скрученные в узлы какой-то невидимой рукой. Море серое, тяжелое, как ртуть.

Я стояла у воды и думала: если он голос — может, и я скоро стану голосом. Растворюсь в этой воде, в этом ветре, и буду шептать кому-нибудь по ночам с частоты 104.7. Лена. У тебя болит плечо. Положи грелку.

Страшно ли мне?

Да. Очень.

Но тону я уже не от страха.

Вчера он сказал: «В субботу приходи на Кафедральный собор. К могиле Канта. Девять вечера». Сегодня суббота. Сейчас семь.

Я оделась. Красное пальто — то самое, которое купила в «Европе» три года назад и ни разу не надевала; зачем диспетчеру красное пальто? Сапоги. Помада — впервые с осени.

Я выхожу.

Ленинский проспект пустой, мокрый, фонари дрожат в лужах. Туман от Преголи поднимается медленно, наматывается на перила Эстакадного моста. Я иду к острову Канта. До собора — пятнадцать минут пешком. У меня в кармане телефон с включенным радио, наушник в ухе.

Он молчит.

Он будет молчать до двух пятнадцати — а к двум пятнадцати я уже буду знать. Кто он. Что он. Тот ли это сторож из заброшенного радиокомитета, который выжил из ума и собрал у себя самодельный передатчик. Или — кто-то, кого вообще нет. Или — кто-то, кто есть слишком сильно.

Я иду по мосту. Собор впереди — красный, мокрый, подсвеченный снизу желтым. У могилы Канта — никого. Я подхожу.

И слышу — за спиной, очень близко, не из наушника, а живым воздухом, теплым, табачным:

— Здравствуй, Лена.

Я не оборачиваюсь.

Пока еще — не оборачиваюсь.

В Самарканде летом ночь приходит как облегчение. После дневного пекла, когда камни Регистана дышат жаром даже в полночь, после рынка Сиаб, где торговцы складывают тюки урюка и инжира в красные клетчатые сумки, после того, как муэдзин уже отзвучал и улицы старого города затихли — приходит ночь, и можно дышать.

Я живу в махалле у Шахи-Зинды. Дом мой стоит на улочке без названия — местные называют ее "Хивинский тупик", хотя при чем тут Хива, никто не помнит. Дед построил этот дом для бабушки сто лет назад, в двадцать четвертом году. С тех пор тут жили четыре поколения женщин. Сейчас живу я. Одна.

Меня зовут Дилором. Тридцать один год. Преподаю русский язык в школе номер девятнадцать. Не замужем. И, как любит говорить моя соседка тетя Зухра, "уже и не выйду, потому что характер испортила, читая книжки".

Тетя Зухра во многом права.

В моем дворе растет гранатовое дерево. Старое, кривое, с корой как растрескавшаяся кожа. Дед посадил его в день, когда родилась моя мать. Бабушка под ним молилась. Мать под ним плакала, когда уезжал в Россию отец. Я под ним просто сижу — летними ночами, когда в доме невозможно — пью чай с лимоном и думаю ни о чем.

Три недели назад, в один из таких вечеров, в моем дворе появился мужчина.

Не "вошел". Не "постучался". Появился. Я подняла глаза от пиалы — и он уже стоял под аркой, ведущей из сада к воротам, как будто всегда там стоял.

Я должна была закричать. Должна была побежать в дом, набрать сто два, разбудить соседей. Не сделала ничего.

Он был — как сказать — красивый странной, неуместной красотой. Худой, высокий, в белой длинной рубахе старого покроя — такие носили мужчины в Бухаре до революции. Темные волосы. Глаза — не зеленые, не серые, а какие-то жидко-золотые, как мед. Лет ему было — не понять. Тридцать. Или сорок. Или сто двадцать.

— Прости, ханым, — сказал он по-узбекски с легким акцентом, которого я не знала. — Я искал воды. Сад был открыт.

— Ворота заперты.

— Значит, я ошибся.

Но не ушел.

Я налила ему чаю. Сама не знаю, зачем. В Самарканде так положено — гостю чай, даже если гость, скорее всего, вор или хуже. Он сел напротив меня на низкую тахту, под гранатовым деревом, и взял пиалу обеими руками — бережно, как берут что-то очень дорогое или очень хрупкое.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Бахтиер.

— Откуда ты?

Он улыбнулся — медленно, краешком губ — и не ответил.

Мы просидели до рассвета. Он рассказывал про Самарканд — но не про тот, что я знаю, с туристами на Регистане и кофейнями на Ташкентской. Про другой. Про базар Чорсу, где в двадцатые годы продавали персидские ковры и серебро из Бухары. Про чайхану старого Юсуф-аки на Афросиабе, где сидели поэты и спорили о Навои до утра. Про женщину по имени Зебо, у которой были самые длинные волосы в городе, и которую он любил, но не успел увезти.

— Не успел? — переспросила я.

— Не успел, — повторил он. И снова улыбнулся, но улыбка получилась — какая-то осенняя. Не для июльской ночи.

Когда первый муэдзин запел над минаретом Биби-Ханым, Бахтиер встал.

— Можно я приду завтра?

— Приходи.

Он пришел. И послезавтра. И через три дня. И через неделю — всегда после полуночи, всегда через те же арочные ворота, которые я перестала запирать на ночь.

Днем я думала о нем. На уроках, объясняя третьеклассникам разницу между "одеть" и "надеть", я ловила себя на том, что улыбаюсь стене. Дети спрашивали: "Дилором-опа, вы влюбились?" Я кричала на них.

Я покупала на рынке инжир и медовые лепешки — для него. Он почти не ел. Делал вид, что ест, отщипывал крошку, держал ее в пальцах, потом незаметно ронял под тахту. Я делала вид, что не вижу.

Он ни разу не коснулся меня. Ни разу — за три недели. Только однажды, в особенно душную ночь, когда я пожаловалась, что не сплю от жары, он поднял руку и провел — не касаясь — над моими волосами. Я почувствовала прохладу. Будто кто-то открыл дверь в зимний сад.

Я заплакала. Не знаю, почему.

Он ничего не сказал. Подождал, пока я успокоюсь. Потом тихо:

— Дилором. Я должен тебе сказать.

— Не говори.

— Я должен.

— Я знаю.

Мы помолчали. Где-то на соседней улице залаяла собака. На минарете Шахи-Зинды загорелся свет — там ночной сторож, дядя Рустам, обходил мавзолеи. Пахло гранатовыми цветами.

— Я не могу остаться, — сказал Бахтиер. — И не могу прийти днем. Это не мое время. Мое время кончилось давно. Я сам не знаю, как нахожу дорогу к тебе — но пока нахожу, я буду приходить. Если позволишь.

— А если не позволю?

— Не приду.

Я посмотрела на него и подумала: я могу прожить еще лет сорок. Выйти замуж за приличного вдовца с базара. Стать тетей Зухрой через двадцать лет.

Или — приходи, Бахтиер. Приходи каждую ночь. До тех пор, пока находишь дорогу.

— Приходи, — сказала я.

Он склонил голову. Это была благодарность — такая, какую видишь раз в жизни.

Он уходит к рассвету. Растворяется в арке ворот так же, как появился. Я остаюсь сидеть под гранатом до первого солнца, пока минареты не загорятся золотом, пока тетя Зухра не выйдет за водой и не крикнет через забор: "Дилором, чего сидишь, как сова? Иди спать!"

Я иду спать. Сплю до полудня. Потом — уроки, базар, чай с соседками, скучный человеческий день. И жду ночи.

Иногда я думаю: что, если однажды он не придет? Что, если потеряет дорогу?

Я оставляю калитку открытой. Я кладу на тахту свежие лепешки. Я зажигаю маленький огонек в углу сада — чтоб виднее было.

Чтоб виднее было — оттуда.

Петрозаводск в ноябре — это не город, это длинная серая пауза между осенью и зимой, когда Онего еще не замерзло, но уже не дышит. Я выросла на проспекте Ленина, в квартире над аптекой, и каждое утро ходила пешком до университета — мимо Гостиного двора, через Студенческий бульвар, по гранитной набережной, где в детстве кормила чаек. Отец называл это «прогулкой принцессы». Шутил, конечно. До того дня, когда перестал шутить.

Ему угрожали.

Каких-то конкретных деталей я не знала — отец вел дела с лесопромышленниками с финской границы, и в его жизни всегда было больше тайн, чем в моей сумке мелочи. Но в один четверг он привез меня домой раньше обычного, посадил на кухне и сказал: «Лена, у тебя теперь будет человек. Везде. Всегда».

Я скривилась. Представила какого-нибудь шкафа с бритым затылком.

А приехал Артур.

Ему было лет тридцать. Светлые, почти пепельные волосы до плеч — длинные не по моде, а будто человеку просто все равно, что носят другие. Зеленые глаза с золотым ободком вокруг зрачка. Я тогда подумала — линзы. Потом — что свет так падает. Только месяц спустя поняла: это не метафора и не свет.

— Артур Кирьянов, — сказал он отцу. Голос ровный, северный, без эмоций. — Где спать?

Вот так. Не «здравствуйте, рад знакомству», не визитка. «Где спать».

Его поселили в маленькой комнате рядом с кухней — там раньше была кладовка, отец разгреб ее за день. Артур повесил куртку на крюк, поставил рюкзак в угол, и все. Никаких личных вещей. Ни фотографий, ни книг. Я заглянула однажды — пустая комната, заправленная койка, на тумбочке — баночка какого-то черного варева, пахнущего полынью и землей.

— Это что? — спросила я.

Он поднял голову от телефона. Медленно.

— Лекарство.

— От чего?

— От себя.

Вот вам и весь разговор.

Первые недели я его ненавидела. Тихо, по-девчоночьи. Он молчал в машине, когда вез меня в универ. Молчал, когда стоял в коридоре, пока я сидела на парах. Молчал в кафе «Карелия» на Ленина, где я пила свой третий за день кофе, а он — стакан воды без льда. Один раз я попробовала вывести его из себя — сказала громко, при всех: «Знаете, мой телохранитель не пьет, не курит и, кажется, не дышит». Он повернулся, посмотрел спокойно и ответил: «Дышу. Просто реже».

И улыбнулся.

В первый раз за три недели.

И что-то у меня под ребрами — мерзкий такой холодок — превратилось в тепло. Не то чтобы я влюбилась. Не сразу. Просто перестала ненавидеть.

Потом был ноябрь, конкретно — двадцатое. Я помню дату, потому что в этот день в Петрозаводске всегда первый снег. Не настоящий, мокрый, который тает на щеках, но все же. Мы возвращались поздно — я задержалась на репетиции в студенческом театре, играла Соню в «Дяде Ване», и Артур ждал меня все четыре часа, сидя в задней ложе. Не шевелясь.

Мы шли по набережной. Памятник Петру Первому темной свечкой. Слева — вода, справа — фонари, вырезающие из тумана желтые круги. Холодно. Я обхватила себя руками.

— Возьми, — он снял куртку.

— Замерзнешь.

— Не замерзну.

Куртка была теплая, как будто ее только что сняли с батареи. От нее пахло им — полынью и чем-то еще, диким, лесным. И впервые я подумала: а ведь от него всегда так пахнет. Не одеколоном. Лесом.

И тогда из-за угла Александровской вышли трое.

Не шпана. Хуже. Я поняла по тому, как Артур ровно — без рывка, без слов — отодвинул меня левой рукой себе за спину. Правая осталась пустой и расслабленной.

— Девочка, — сказал тот, что посередине. — Иди домой одна. С другом потолкуем.

Я помню следующие секунды кадрами, как в кино с обрывающейся пленкой.

Кадр первый. Артур поворачивает голову. Очень медленно.

Кадр второй. Его глаза. Зеленый исчез. Остался только золотой — целиком, без зрачка, без белка. Жидкое золото.

Кадр третий. Звук. Не рычание. Низкое, гортанное, на грани слышимого — будто землетрясение в чьем-то горле.

Кадр четвертый. Те трое стояли на месте. И я видела — они хотят бежать. Видела по тому, как у одного дернулась нога. Но они не побежали. Они застыли, как зайцы под фарами.

А потом Артур сделал шаг — один — и они побежали. Все трое. Молча. Без оружия в руках, которое я только сейчас заметила выпавшим у дальнего на гранит.

Тишина.

Я стояла. Смотрела. Не дышала. Куртка пахла полынью и лесом — теперь я понимала, чем именно лесом.

Он повернулся ко мне. Глаза снова зеленые. Только золотой ободок чуть шире обычного.

— Лена.

— Что ты.

— Лена, послушай.

— Что ты, Артур.

Он молчал. Долго. Потом поднял лицо к фонарю — и я увидела на его скуле тонкий след, как будто кожу изнутри что-то царапает, пытаясь наружу.

— Поэтому твой отец меня нанял, — сказал он тихо. — Не вместо охраны. А потому что обычная охрана не справится с тем, что за тобой может прийти. Он знает. Знал давно.

— Что ты, — повторила я в третий раз. Других слов не было.

Он поднял руку. Осторожно. Как будто я — не я, а раненая птица, которую он боится спугнуть. И коснулся моей щеки. Кожа у него была горячая — на грани лихорадки.

— Ты спросила, от чего лекарство.

— Да.

— От полнолуний. Обычно работает.

— А сейчас?

Он посмотрел на небо. Сквозь облака пробивалась луна — желтая, почти полная, но еще не до конца.

— Сейчас работает. Пока.

Мы стояли так — его ладонь на моей щеке, его дыхание, мое — облачком в холодном воздухе. И где-то под ребрами у меня снова что-то дернулось, как рыба на крючке. Только теперь я знала: страх это или нет — уже неважно. Поздно.

— Завтра, — сказала я, — расскажешь все.

— Расскажу.

— И я решу, бояться мне или.

Я не закончила. Он не дал.

Он просто наклонился — медленно, давая мне сто шансов отстраниться — и поцеловал меня. Один раз. Коротко. Губы у него были горячие, как и ладонь, и пахли той же полынью.

Когда он отстранился, золотой ободок в его глазах был уже почти целым кольцом.

— Беги домой, Лена, — сказал он хрипло. — Бегом. И запри дверь.

— А ты?

— А я в лес. До утра.

Я побежала. По набережной, мимо Петра, мимо желтых фонарей, через бульвар, к проспекту. И только дома, заперев дверь и прислонившись к ней спиной, поняла: его куртка все еще на мне.

Она пахла лесом.

И я не знала — ждать его утром или молиться, чтобы он не вернулся.

Молилась бы — если бы умела.

Калининград умеет пугать.

Не сразу — нет. Город подкупает сначала. Брусчатка под ногами, каштаны, рыжий кирпич довоенной кладки. Кофейни на Ленинском проспекте, остров Канта — туристы, голуби, мостики. Все прилично. Но стоит свернуть с маршрута, забрести в Амалиенау, где за чугунными оградами прячутся виллы, построенные еще до того, как город сменил имя, — и что-то меняется. Воздух густеет. Тени падают длиннее, чем должны.

Вера это почувствовала в первый же вечер.

Она приехала из Москвы. Страховая компания, оценка коллекции, рядовое задание — так ей сказали. Коллекция янтаря. Частная. Крупнейшая в Европе, если верить каталогу. Принадлежит Артуру Бранду.

— Бранду? — переспросила коллега по телефону. — Ты серьезно?

Вера была серьезна. А коллега — напугана.

— Слушай, его в городе называют... ну... янтарный принц. Только не думай, что это комплимент. Он... Вер, будь осторожна, ладно?

Осторожна. Забавное слово. Вера двенадцать лет оценивала коллекции — от бриллиантов новых русских до икон в монастырях. Ее пугали, ей угрожали, ее один раз заперли в подвале на Рублевке (долгая история, не для трезвого разговора). Осторожность — это профессиональный навык, не эмоция.

Но дом Бранда...

Вилла стояла в конце Кутузова — бывшей Луизеналлее, как указывала потемневшая табличка у ворот. Три этажа. Красный кирпич, почерневший от балтийской сырости. Башенка на углу — не декоративная, а настоящая, с узкими окнами-бойницами. Сад — разросшийся, нестриженный, как будто садовнику платят за то, чтобы он не приходил.

Калитка была открыта.

Это первое, что показалось странным. Коллекция на сто двадцать миллионов — и калитка нараспашку? Вера толкнула ее, вошла по гравийной дорожке. Фонари не горели. Единственный свет шел из окна на втором этаже — теплый, янтарный (конечно, янтарный, какой же еще).

Он открыл дверь прежде, чем она позвонила.

Высокий. Темноволосый. Вот тут должно было быть описание красивого лица, но — нет. Лицо было неправильным. Скулы слишком резкие, нос чуть сломан — может, в детстве, может, вчера. Глаза — светлые, но не голубые и не серые; цвет старого меда, если мед может быть холодным. Одет в черное. Разумеется.

— Вера Андреевна, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Добрый вечер. Я из—

— Я знаю, откуда вы.

Пауза. Февральский ветер с залива дернул полу его пиджака, и Вера заметила шрам на запястье — длинный, тонкий, будто кто-то провел ножом вдоль вены. Не похоже на попытку. Похоже на... ритуал? Или профессиональную травму. Она не стала спрашивать. Пока.

Внутри пахло смолой. Не сосновой — древней, ископаемой, той самой, из которой янтарь. Как это возможно — чтобы камень, которому сорок миллионов лет, еще пах? Вера не знала. Но запах стоял плотный, как дым, и от него чуть кружилась голова.

— Коллекция на третьем этаже, — сказал Бранд. — Но сначала — чай. Или вы из тех, кто сразу к делу?

— Я из тех, кто сразу к делу.

Он усмехнулся. Полубока. Одним углом рта.

— Жаль.

Третий этаж. Дверь — дубовая, с тремя замками и кодовой панелью (вот и ответ на вопрос про калитку — настоящая защита была здесь). Бранд набрал код, не отворачиваясь, не пряча пальцы. Либо доверял, либо ему было все равно.

Комната. Нет — зал. Витрины от пола до потолка, подсвеченные изнутри теплым светом. Янтарь. Сотни образцов. Тысячи. Куски размером с кулак, с голову, с... с подушку? Вера видела большие камни, но этот — матово-золотой, с темными прожилками — был размером с хороший арбуз.

Инклюзы. Вера подошла к витрине, где под лупами лежали образцы с насекомыми внутри. Жуки, мухи, комары — обычное дело. Но потом она увидела...

— Это ящерица?

— Геккон. Меловой период. Единственный известный экземпляр.

Вера не ответила. Она смотрела на геккона — крошечного, идеально сохранившегося, замершего в янтаре с раскрытым ртом, как будто он кричал. Сорок миллионов лет крика.

— Вы его чувствуете, — сказал Бранд из-за спины. Близко. Слишком близко — она ощутила тепло его дыхания на шее. — Не камень. Страх. Момент, когда смола начала стекать, и он понял, что не выберется.

Вера обернулась. Расстояние между ними — сантиметров двадцать. Глаза цвета меда. Холодного меда.

— Вы всех гостей так пугаете? — голос не дрогнул. Почти.

— Только тех, кто не боится сразу.

Она должна была отступить. Профессиональная дистанция. Двенадцать лет опыта. Правила компании (параграф шестнадцать, пункт три: «избегать ситуаций, которые могут быть истолкованы как...»). Но ноги не двигались. Что-то в этом взгляде — не угроза, нет; приглашение. Войди в янтарь. Застынь. Навсегда.

Бранд отступил первым.

Следующие три дня Вера работала. Каталогизировала. Фотографировала. Измеряла. Бранд появлялся и исчезал — бесшумно, как сквозняк в старом доме. Иногда приносил кофе (крепкий, без сахара, без вопросов — откуда он знал?). Иногда стоял у окна и смотрел на залив. Иногда рассказывал — про камни, про их историю, про балтийские штормы, которые выбрасывают янтарь на Куршскую косу тоннами, и местные жители бегут к берегу с сетками, как рыбаки наоборот.

На четвертый день — вечер. Вера заканчивала опись инклюзов, когда свет мигнул и погас. Февральский шторм — обычное дело для Калининграда; ветер с Балтики рвал провода регулярно. Но в зале с коллекцией, в темноте, среди застывших миллионов лет — обычного ничего не было.

Тишина.

А потом — его голос. Рядом. Совсем рядом.

— Не двигайтесь. Пол неровный, витрины хрупкие.

Его рука нашла ее локоть. Пальцы — теплые, сухие, уверенные. Как у хирурга. Или как у человека, привыкшего держать.

— Идемте. Осторожно. Я знаю каждый сантиметр этого дома.

Они шли в темноте, и Вера чувствовала его рядом — запах (не одеколон; что-то хвойное, горьковатое, как можжевельник), тепло, ритм дыхания. Он вел ее по лестнице, и она — впервые за двенадцать лет — доверилась чужим рукам. Просто потому что выбора не было. Или потому что...

Нет. Потому что выбора не было.

В гостиной горели свечи — пять или шесть, расставленные на каминной полке, и Вера подумала: он знал. Знал, что свет погаснет. Или всегда держит свечи наготове. Калининград. Штормы. Логично.

Он стоял у камина, и в дрожащем свете его лицо выглядело иначе. Мягче. Моложе. Шрам на запястье блестел.

— Почему вас боятся? — спросила Вера. Прямо. Без прелюдий. (Параграф шестнадцать, пункт три — к черту.)

Бранд долго молчал. Потом:

— Потому что я не отпускаю.

— Коллекцию?

— Ничего.

Свеча на краю полки вздрогнула от сквозняка и погасла. Осталось четыре. Или пять. Вера не считала. Она смотрела на него, и что-то внутри — не в груди, нет, глубже, где-то под ребрами, в том месте, которое ноет перед грозой, — дернулось. Как геккон в янтаре. Рот открыт. Крик застыл.

— Мне нужно закончить опись, — сказала она.

— Останьтесь.

Не просьба. Не приказ. Что-то третье.

Вера осталась.

Утром, уходя по гравийной дорожке в молочный февральский туман, она оглянулась. Бранд стоял в окне третьего этажа. Среди янтаря. Неподвижный. Как инклюз.

Она знала, что вернется. Не из-за отчета. Не из-за коллекции. А потому что некоторые ловушки пахнут смолой, которой сорок миллионов лет, — и это самый красивый запах в мире.

Подвал пах мышами.

Не метафора — реально мышами. Тем кисловатым, теплым запахом, который въедается в кирпич и остается там навсегда, даже когда самих мышей давно нет. Глеб стоял на нижней ступеньке, подсвечивая себе телефоном, и думал, что зря согласился. Наследство тетки Зинаиды — дом на Депутатской, двадцать минут от Волжской набережной, — звучало красиво. На деле: три комнаты с провисшими потолками, кухня, где кран не закрывается с девяносто восьмого года, и вот этот подвал. С мышами.

Впрочем, мышей не было. Были коробки.

Штук сорок. Может, больше — он не считал. Газеты, чьи-то письма, советские открытки с гвоздиками, фарфоровая собачка без уха. Глеб перебирал это все механически, прикидывая, сколько мешков для мусора понадобится, когда пальцы наткнулись на что-то твердое, завернутое в бархат.

Дагерротип.

Он знал, что это такое, — не совсем деревенщина, читал кое-что. Медная пластина, покрытая серебром, изображение проявлено парами ртути. Середина девятнадцатого века. Штука хрупкая и, если повезет, дорогая.

Но дело было не в цене.

Женщина на снимке смотрела на него. Не в камеру — камер тогда в нынешнем смысле и не было, — а именно на него, на Глеба, стоящего в мышином подвале в две тысячи двадцать шестом году. Темные волосы, уложенные как-то сложно, по моде того времени. Высокий ворот платья. И глаза — черные, чуть раскосые, с такой спокойной насмешкой, от которой делалось неуютно.

Красивая. Нет — не то слово. Красивых полно. Эта была... притягательная. Как край обрыва.

«Ладно», — сказал Глеб вслух, обращаясь к крысиному запаху и сорока коробкам. Сунул дагерротип во внутренний карман куртки и полез наверх.

***

Ярославль в марте — город-подросток. Ни зима, ни весна; грязный снег по обочинам, лужи на Первомайской, ветер с Волги — сырой, пронизывающий, злой. Но вечерами, когда зажигаются фонари на набережной и Успенский собор подсвечивают снизу, город вдруг становится другим. Взрослеет. Набирает тяжелую, старинную красоту, от которой у Глеба каждый раз что-то екало в районе солнечного сплетения.

Он жил в Ярославле шесть лет. Переехал из Костромы — сто километров, другая вселенная. Открыл антикварную лавку на Кирова, между кофейней «Рога и копыта» (да, серьезно) и ломбардом. Торговал советским фарфором, иконами сомнительной подлинности и всякой мелочью. Денег хватало на еду и аренду. Иногда — на хороший виски.

Дагерротип он поставил на полку за прилавком. Не для продажи — просто так. Чтобы видеть.

И начал видеть.

Сначала — во сне. Ничего особенного: женщина стояла у ротонды на Волжской набережной, спиной к реке, лицом к нему. Молча. Ветер трепал подол длинного платья. Глеб просыпался с ощущением, что забыл что-то важное. Как будто она говорила, а он не расслышал.

Потом — наяву.

Это случилось в четверг, часов в семь вечера. Он закрыл лавку, пошел по привычному маршруту: вниз по Кирова, мимо Знаменской башни — красной, грузной, похожей на старого генерала, — через Первомайский бульвар к набережной. Дошел до ротонды. Остановился.

Она стояла там.

Точь-в-точь как на дагерротипе. Те же волосы — только теперь распущенные, без всяких шпилек и гребней. То же лицо: скулы, раскосые глаза, усмешка. Только одежда другая — обычное черное пальто, ботинки, шарф.

— Ты третий, — сказала она. Голос низкий, чуть хрипловатый, как у женщин, которые много курят. Или много молчат. — Или четвертый. Я сбилась со счета.

Глеб хотел сказать что-нибудь остроумное. Или хотя бы осмысленное. Вместо этого выдавил:

— Что?

— Дагерротип. Ты его нашел. Они все находят.

Она подошла ближе. Пахла — нет, не духами. Чем-то травяным, горьковатым, как полынь или пижма. Глеб сделал шаг назад. Потом — шаг вперед. Ноги решали за него.

— Меня зовут Глеб.

— Я знаю.

— А тебя?

Она улыбнулась. Не усмешка с дагерротипа — другая, почти теплая, если бы не что-то хищное в уголках губ.

— Мара.

***

Они гуляли. Глупость какая — «гуляли», будто им по семнадцать. Но именно это и делали: шли вдоль набережной, мимо беседки-ротонды, мимо Митрополичьих палат, мимо Стрелки, где Которосль впадает в Волгу и ветер бьет сразу с двух сторон. Мара рассказывала.

Не все. Кусками. Как человек, который пересказывает сон — помнит детали, но не помнит порядок.

Ее прокляли в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Ярославская купчиха, которой Мара перебежала дорогу — в буквальном смысле: увела жениха, не со зла, просто так вышло. Купчиха оказалась из тех, кто знает слова. Не молитвы — другие слова, древнее и злее.

«Будешь любима вечно, — сказала купчиха. — И будешь любить. Без конца. Без выхода. Без смерти».

Звучит как подарок. На деле — клетка.

— Я не старею, — Мара говорила это спокойно, как о погоде. — Не умираю. И каждые двадцать, тридцать, иногда сорок лет — появляется кто-то. Мужчина, который находит мой след. Портрет, фотографию, теперь вот дагерротип. Находит — и все. Влюбляется. Не может иначе. А я...

Она замолчала. Ветер с Волги ударил в лицо, и Глеб увидел, что у нее мокрые глаза. От ветра. Наверное.

— А ты?

— А я тоже. Каждый раз — по-настоящему. В этом и есть проклятие. Не в том, что чувства ненастоящие. В том, что слишком настоящие. И конечные.

***

Он не поверил. Кто бы поверил? Сумасшедшая, решил он. Красивая сумасшедшая, которая начиталась готических романов и играет в вечную жизнь.

Но.

Он пришел домой, открыл ноутбук и вбил в поиск: «Ярославль, 1853, купцы». Ничего конкретного. Потом: «Мара, Ярославль, дагерротип». Ерунда, ссылки на магазины. Потом — и вот тут внутри что-то дернулось, как рыба на крючке, — он нашел в архиве Ярославского музея-заповедника запись о дагерротипе, поступившем в коллекцию в 1923 году и утраченном в 1941-м при эвакуации. Описание: «Женский портрет, неизвестная, предп. 1850-е гг.».

Утраченном. В сорок первом. А тетка Зинаида родилась в тридцать девятом.

Глеб закрыл ноутбук. Открыл. Закрыл снова.

Лег спать.

Не спал.

***

Они встречались каждый вечер. У ротонды — как по расписанию, как в дурном кино. Глеб ненавидел себя за это. За то, что ноги несли его туда сами, за то, что весь день он думал только о ней, за то, что запах полыни преследовал его в лавке, в маршрутке, в душе.

Мара водила его по городу, и город открывался заново. Она показала ему двор на Большой Октябрьской, где в стене — если знать, куда смотреть — вмурован чугунный крест восемнадцатого века. Показала подвал на Депутатской (через три дома от его наследства!), где в двадцатых годах девятнадцатого века был трактир, а теперь — просто подвал, но если приложить ухо к стене, слышно, как гудит что-то. Трубы, наверное. Или не трубы.

Однажды они сидели в кафе на Андропова, пили кофе (ее — черный, без сахара, горький, как ее история), и Глеб спросил:

— Те, до меня. Что с ними стало?

Мара поставила чашку. Медленно, точно. Ни капли на блюдце.

— Первый — офицер. Николаевский. Застрелился. Не из-за меня — на войне. Но я знаю, что из-за меня. Он не хотел возвращаться ко мне, потому что боялся, что не сможет уйти снова.

Пауза.

— Второй — художник, уже в двадцатом веке. Нарисовал меня тридцать семь раз. Потом уехал в Париж. Потом вернулся. Потом уехал опять. Умер в шестьдесят четвертом, в Марселе, с моим портретом в чемодане.

Еще пауза.

— Третий... или ты третий? Нет, был еще один. В восьмидесятых. Инженер. Тихий. Он просто однажды не пришел. Я искала. Не нашла.

Глеб молчал. В кафе играла какая-то ерунда — попса нулевых, «Звери» или что-то похожее. За окном по набережной шел мужик с собакой. Обычный вечер. Обычный город. Необычная женщина напротив, которой сто семьдесят три года и которая пьет кофе без сахара.

— Я могу уехать, — сказал Глеб.

— Можешь, — согласилась Мара. — Они все могли. В этом-то и дело. Проклятие не держит. Оно — тянет. Как течение. Плыть против можно; просто не хочется.

***

Он не уехал.

Куда — в Кострому? К маме, которая спросит, чего смурной? К приятелю Лехе, который предложит пива и футбол?

Глеб ходил по лавке, переставлял фарфоровых собачек, продавал туристам «старинные» самовары (новодел, но кто разберет) и ждал вечера. Семи часов. Ротонды.

Мара.

Однажды — дождь, апрель уже, настоящий ливень, набережная пустая — она взяла его за руку. Просто взяла. Пальцы холодные, сухие, сильные. И Глеб понял, что пропал. Не влюбился — влюбиться это когда бабочки в животе и хочется писать стихи. Нет. Он провалился. Как в колодец. Темно, мокро, стены скользкие, а на дне — не вода. На дне — она.

— Это проклятие, — сказала Мара, не отпуская руку. — Ты понимаешь? Не выбор. Не чувство. Проклятие.

— Мне плевать.

— Всем плевать. Сначала.

Она отпустила его руку. Посмотрела в сторону Волги — черной, злой, вспухшей от весенней воды.

— Я устала любить, Глеб. Сто семьдесят лет — это много. Каждый раз — настоящее. И каждый раз — конечное. Ты состаришься. Я — нет. И потом снова: подвал, коробка, дагерротип, чьи-то руки.

Она не плакала. Плакал дождь — за нее, вместо нее.

***

Глеб вернулся домой. Достал дагерротип. Долго смотрел.

Женщина на снимке улыбалась. Та самая усмешка — спокойная, всезнающая, невыносимая. Он подумал: а если разбить? Медь, серебро, ртуть — хрупкая конструкция. Разбить — и все? Проклятие рассыплется, Мара состарится, умрет, наконец-то отдохнет?

Или он разобьет — и потеряет ее.

Вот в чем фокус проклятия. Не в том, что заставляет любить. А в том, что делает эту любовь настоящей. И ты сам — сам, по доброй воле, со всей дури — выбираешь остаться.

Дагерротип лежал на столе. Мара смотрела с него.

Глеб убрал его обратно в бархат. Спрятал в ящик стола.

Завтра — семь вечера. Ротонда.

Он придет. Конечно, придет.

Все приходят.

Алия варит зелья в подвале старого дома на улице Каюма Насыри, в самом сердце Старо-Татарской слободы Казани. Не зелья — отвары, настойки, сборы; но соседки все равно зовут зельями, и Алия перестала спорить лет пять назад.

Подвал — это громко сказано. Полуподвал. Низкий потолок со сводами, побеленный известью; пол — каменный, всегда холодный, даже в августе. На полках — банки с сушеными травами, подписанные бабушкиным почерком: «душица», «тысичелистник» — с ошибками, потому что бабушка Зайтуна окончила четыре класса и считала, что этого более чем достаточно.

Октябрь. Казань золотая и холодная.

Ветер с Волги — такой, что зубы ломит. Кремль белеет на холме, Кул-Шариф блестит, туристы фотографируют улицу Баумана и уезжают, не зная, что настоящая Казань — здесь, в слободе, где дома деревянные с каменными подклетами, где мечеть Марджани стоит с восемнадцатого века и видела столько, что если бы камни умели говорить — молчали бы из приличия.

Алия закрывает лавку в семь. Обычно.

В тот вечер — стук в дверь в восемь. Нет, в 20:14, она смотрит на часы — привычка, бабушкина: «Запоминай, когда приходят. По времени поймешь, зачем».

Мужчина. Лет тридцать пять. Может, сорок — из тех лиц, где возраст прячется за скулами и выдержкой. Темные волосы, коротко стриженные, серые глаза; одет неброско — черная куртка, темные джинсы, ботинки, которые Алия оценивает машинально и понимает: дорогие. Очень. Человек, который не хочет, чтобы его запомнили, но не умеет покупать дешевую обувь.

— Мне нужна полынь, — говорит он. — Двести граммов.

Двести граммов полыни. Это много. Это очень много. Чай из полыни — чайная ложка на стакан, и то горько до слез. Двести граммов — это не лечение. Это...

— Зачем? — спрашивает Алия.

Он молчит.

— Я не продаю без объяснения.

Опять молчит. Потом:

— Крысы.

Врет. Это видно; он и не старается особо. Полынь от крыс — средство так себе, и любой, кто хоть раз гуглил, это знает. А этот — не дурак, нет. Этот — умный. Опасно умный.

Алия думает.

Зайтуна (бабушка, светлая ей память, умерла в девяносто два, не выпуская из рук пучок чабреца) говорила: «Полынь — трава пограничная. Лечит и калечит. Давай только тем, кого видишь насквозь». Алия видит насквозь. Этот человек — не крысолов.

— Полынь в таком количестве — яд, — говорит она прямо. — Для человека среднего веса двести граммов концентрированного отвара — судороги, печеночная недостаточность, смерть. Медленная.

Он не вздрагивает. Не отводит глаз.

— Вы хорошо разбираетесь.

— Я целительница. Это буквально моя работа — разбираться.

Тишина.

За стеной слышно, как кто-то готовит ужин — пахнет жареным луком и тестом. Эчпочмаки. У соседки Гульнары всегда по средам эчпочмаки. Нормальный вечер. Нормальный мир. А тут — мужчина с серыми глазами просит двести граммов яда и называет это «крысами».

— Я дам вам полынь, — говорит Алия. Сама удивляется. — Но не двести. Пятьдесят.

Она отвешивает пятьдесят граммов на старых бабушкиных весах — латунных, с облезлыми чашками. Пакует в крафтовый пакет. Он кладет деньги на прилавок — купюрой, без сдачи, и сдачи там рублей на восемьсот, но Алия не успевает сказать — он уже уходит.

Дверь закрывается.

Алия стоит. Крафтовый пакет — на прилавке. Подождите, он забыл?

Она выбегает на улицу — Каюма Насыри пустая, фонари горят желтым, мечеть Марджани темнеет силуэтом. Никого. Ветер шевелит опавшие листья. Все.

Полынь осталась у нее.

Он возвращается через неделю. Без предупреждения — просто стоит у двери. Суббота; слобода пахнет свежим хлебом от пекарни на Марджани, и кто-то выгуливает собаку, лохматую, нелепую, она виляет хвостом проходящему коту, кот игнорирует.

— Вы забыли полынь, — говорит Алия.

— Не забыл.

Она ждет.

— Передумал.

Два слова. Сухие, точные; как два выстрела. (Или как два удара ножом — но об этом Алия думает позже, ночью, когда не может уснуть.)

Он заходит. Садится на стул у окна — полуподвального, через которое видны только ноги прохожих и нижние ветки рябины. Алия наливает ему чай — обычный, черный, с чабрецом, без полыни, спасибо.

— Тимур, — говорит он.

Имя? Имя.

— Алия, — отвечает она, хотя он не спрашивал, и это почему-то кажется правильным.

Тимур начинает приходить.

Не каждый день — через два, через три. Иногда пропадает на неделю, и Алия ловит себя на том, что прислушивается к шагам на улице, различает их — вот Гульнара в мягких тапках, вот почтальон Ринат, а у него подошва мягкая, бесшумная, как у кошки — или как у того, кто привык подходить незаметно.

Однажды вечером — ноябрь уже, первый снег, Казань белая и тихая — он говорит:

— Ты знаешь, кто я.

Не вопрос.

— Догадываюсь.

— И не боишься.

Алия думает. Честно думает; не подбирает красивый ответ, а правда роется внутри себя.

— Боюсь, — говорит она. — Но не тебя.

Он поднимает бровь.

— Себя. Того, что мне нормально. Что ты здесь — и мне нормально. Вот это страшно.

Тимур ставит чашку. Смотрит на нее — долго, тяжело; серые глаза как Волга в ноябре, холодные, глубокие.

— Мне тоже, — говорит он.

И тянется к ее руке.

Его ладонь ложится на ее — осторожно, как кладут на рану компресс. Его пальцы пахнут порохом и мылом (он моет руки перед тем, как прийти к ней, всегда, и Алия это знает, и от этого знания что-то внутри скручивается в узел, который ни одна трава не развяжет).

— Двести граммов полыни, — говорит Алия тихо. — Для кого?

Молчание.

— Для себя.

Воздух кончается. Просто — раз, и нету. Он пришел к ней в тот первый вечер не за ядом для жертвы. Он пришел за ядом для себя. Последнее задание — и все. Конец. Полынный чай, тихая смерть.

А потом — передумал.

— Почему? — шепотом.

— Ты не дала двести. Дала пятьдесят. И пятьдесят — не хватило бы. Ты знала.

Он встает. Не отпускает руку. Притягивает к себе — медленно, давая время отдернуть.

Они стоят в полуподвале на улице Каюма Насыри. Пахнет чабрецом, медом и ноябрем. Снег идет — крупный, медленный, как будто кто-то наверху рвет бумагу.

Алия прижимается лбом к его груди — там, где сердце; оно бьется ровно, сильно, упрямо. Сердце человека, который неделю назад хотел умереть, а сейчас — не хочет.

Целительница и убийца.

Пятьдесят граммов вместо двухсот.

Этого — хватило.

Лена заметила портрет в четверг. Или в среду — дни в Брюгге как-то сливаются в один, особенно зимой, когда город превращается в открытку, которую давно пора уже отправить, да вот только забыли.

На Волленстраат, зажатая между шоколадной лавкой и магазином кружев, стояла антикварная лавка «De Oude Spiegel». Восемнадцатый дом от угла — Лена каждый раз считала, хотя работала здесь третий год. Привычка. Глупая, но своя, что ли.

Портрет приехал в ящиках из какого-то поместья под Гентом. Старик Хендрик — владелец, семьдесят шесть лет, уже ему все равно — и не взглянул. «Зеег, маар», — пробурчал, что-то вроде: смотри сама, я занят. Занят или нет, было плевать ему на всё.

Лене — нет.

Масло по дереву. Подписи нет. Рама — орех, потемнел совсем, резьба мелкая: виноград, листья, переплетены с... змеями? Нет, полусвет играет. Ленты. Но под определенным углом — точно змеи.

Мужчина на портрете. Волосы темные. Взгляд такой, что смотреть было нельзя, но и отвести невозможно — как будто ты в его власти, а не картина на стене. Девятнадцатый век, конец его, по сюртуку видно. Губы тонкие. Не улыбается, не мрачен. Что-то между. Знание — вот это видно в лице. Он знает то, чего знаешь не ты.

Портрет поставила Лена у стены, за комодом с перламутровыми ручками. Займусь позже, подумала.

Позже не наступило. Наступило совсем другое.

***

Пятница, шесть вечера. Лавка закрыта, но Лена задержалась — реставрирует зеркало восемнадцатого века, амальгама отслаивается, капризная штука. За стеклом Брюгге занимается своим делом: медленно, неторопливо тонет в тумане. Каналы парят. На мосту Бонифациус фонари горят вяло, будто стесняются светить.

Она поднимает глаза.

Портрет смотрит.

Да, портреты вообще смотрят — оптический трюк, древняя история. Но тут... уголок рта дрогнул. Приподнялся. На миллиметр, может, два.

Подходит ближе. Лак в трещинах, мелких, как карта какой-то несуществующей страны. Запах льняного масла, скипидара, и еще что-то... корица? Откуда в масляной живописи корица, непонятно совсем.

Касается рамы пальцами. Дерево теплое. Не как будто теплое — теплое по-настоящему. Горячее, даже.

Отдергивает руку.

— Бред.

Вслух говорит. Лавке пустой. Комоду. Портрету, который, разумеется, молчит.

***

В Брюгге по субботам с утра пахнет вафлями. Не метафора это, не красивое описание — факт, такой же объективный, как то, что каналы зеленые и лебеди нахальные. Лена идет по Стенстраат, и запах её окружает на каждом углу — горячее тесто, сахар карамелью, масло сливочное, ладно, ладно, понял, вафли.

На Гроте Маркт кофе в «Craenenburg». Второй столик от окна — всегда второй, это ритуал какой-то, может, нервный. За стеклом Белфорт стоит, башня, вот что вызывает мурашки каждый раз. Восемьдесят три метра средневекового упрямства. Сорок семь колоколов. Всё это знает она наизусть, но таращится, как туристка из Нидерландов в первый раз.

Мужчина сел напротив.

Не за её стол, конечно. За соседний. Но столы так расставлены, что они выглядят... почти рядом. Почти лицом к лицу. Лена берет чашку и едва не проливает её.

Он.

Этот самый. Волосы темные. Взгляд, и в животе что-то медленно, мучительно проворачивается — ржавый механизм, давно не смазанный. Губы тонкие. Не улыбается. Всё знает.

Бред.

Совпадение просто. Похож на него, и что? Много кто на кого похож. Лена пьет кофе, обжигаясь, и упирается взглядом в Белфорт. Шестьсот лет он стоит. Каменный. Нормальный.

Обернулась — столик пуст.

***

Воскресенье.

Семь утра. Лена пришла в лавку рано; Хендрик открывает в десять, значит, три часа — её. Тишина в городе. Брюгге в такой час похож на место, откуда эвакуировали людей — всё на месте, но никого.

Портрет стоит там, где она его оставила. Мужчина смотрит. Но вот штука — голова теперь наклонена. Влево. На полсантиметра, может быть. Или сантиметр. Или ей мерещилось. Или нет.

Лупа. Профессиональная, восьмикратная — Хендрик дарил в прошлый день рождения.

Кракелюры. Мазки уверенные, плотные. Масло хорошего качества, пигменты натуральные. Работа мастера. Не гения — мастера. Человека, который знал, что делает.

А вот глаза.

Глаза написаны иначе. Другая рука? Другое время? Радужка неоднородная: в коричневом проступает что-то бордовое, как пятно вина на скатерти, и в этом багровом — движение. Микроскопическое, на грани восприятия, но движется.

Отступает она. Поворачивает портрет лицом к стене. Уходит на набережную Розенхудкаай — единственное место в городе, где она может думать. Каналы. Ивы. Лебеди (нахальные, черт их побери). Вдыхает. Выдыхает. Масло по дереву не движется. Это физика. Здравый смысл.

Здравый смысл не объяснял, почему пальцы горят там, где она касалась рамы.

***

Среда. Половина девятого вечера. Лена закрывает лавку; Хендрик ушел в шесть, буркнув про ревматизм, про возраст, про невозможность работать. Волленстраат опустела — туристический сезон не начался, местные сидят по домам.

Она выключает свет. Ключ в замке. Поворот. Щелчок.

— Вы работаете с моим портретом.

Голос за спиной. Низкий. С акцентом — не бельгийский, не французский, какой-то текучий, незнакомый.

Лена обернулась.

Он в трех шагах. Пальто темное, старомодного кроя, но не винтажное. Лицо — то самое. Миллиметр в миллиметр. Те же глаза с тем же багровым подтоном, от которого хочется одновременно бежать и подойти ближе.

— Это ваш портрет? — её голос не дрогнул. Почти.

— В определенном смысле.

— В каком?

— Это — я.

Тишина. Волленстраат в девять вечера — мертвая улица. Ни шагов, ни машин. Только вода в канале, которую скорее угадываешь, чем слышишь.

— Портрету больше ста лет, — сказала Лена.

— Сто тридцать четыре. Его писал Дитрих ван Хесс, в Антверпене, зимой девяносто второго года. У Дитриха дрожали руки — нервы, не холод. Он видел то, чего не должен был видеть.

— Что именно?

Мужчина шагнул ближе. Один шаг — и расстояние стало неприличным. Не опасным — неприличным. Как если бы нарушено было какое-то правило, которое она не знала, что существует.

— Меня, — сказал он.

Его пальцы коснулись её запястья. Горячие. Невозможно горячие — как рама портрета.

— Вы сумасшедший, — сказала Лена.

— Возможно. Но вы стоите и слушаете.

Она стояла. И слушала. И его пальцы на её запястье ощущались якорем — тяжелым, неудобным, но не отпускающим.

Из-за поворота Волленстраат вышла кошка — рыжая, облезлая, с надменным выражением морды, как у бельгийской аристократии. Прошла между ними, плевать ей на всё. Скрылась в подворотне.

— Приходите завтра в лавку, — сказала Лена. Слова выскочили, как монета из прорванного кармана. Сама не знала зачем.

— Я не могу. Днем — не могу.

— Почему?

Он убрал пальцы. Место, где они только что были, горело. Натурально горело — потом Лена проверит: на запястье останется пятно, круглое, как монета в два евро, но не ожог.

— Потому что днем я — там, — он кивнул на дверь лавки. На портрет за стеной.

***

Лена не спала. До четырех ходила по квартире — двухкомнатной, на Лангерей, окна на канал — варила чай и не пила его, ставила пластинку и снимала через тридцать секунд. Пятно на запястье не проходило. Круглое, ровное, размером с монету в два евро.

Она знала: нужно забыть. Выбросить портрет. Или продать — Хендрик будет рад, любит, когда вещи уходят.

Но в пять утра Лена оделась, вышла из дома, дошла до лавки — пятнадцать минут быстрым шагом, мимо церкви Богоматери со стрелой в сто двадцать два метра, мимо площади Бург, где фламандская готика с ренессансом спорит и проигрывает в красоте, но побеждает в упрямстве, в нежелании уходить.

Открыла лавку.

Подошла к портрету.

Повернула его лицом к себе.

Мужчина смотрит. Губы разомкнуты — чуть-чуть, на полмиллиметра. И в уголке рта тень. Не от кракелюры. Тень от улыбки.

Лена поставила стул напротив. Села.

— Ладно, — сказала она портрету. — Расскажи мне про Дитриха.

Масло молчало. Дерево молчало. Рама молчала.

Но запах корицы — тот самый, невозможный — стал гуще, плотнее, реальнее, чем сама реальность.

И Лена осталась ждать вечера.

Сандро Кварацхелия ненавидел двух людей. Сестру — за идею. И себя — за то, что подписал. Просто подписал, как идиот.

Свадьба через три недели. Невеста — Нина Джапаридзе.

Джапаридзе. Слово, как заноза в ладони. Двенадцать лет назад эти люди — её люди — отняли у Кварацхелия всё, что имело цену: виноградники в Кахетии (те самые, что деду снились), дом с деревянной верандой, откуда видно Алазанскую долину, и — если верить деду, а дед в таких вещах был уверен — честь. Дед умер, так и не простив. Отец начал пить. Мать шептала «предатели» как молитву, как мантру, одну и ту же фразу по сто раз в день. А потом Тамара — его сестра, деловой мозг семьи, та, что считала деньги в уме — решила: достаточно. Земли вернут. Брак, юридически чистый, никаких вопросов. Сорок гектаров Саперави. За одного брата. Честный обмен.

Сандро к тому времени работал в ресторане. Маленьком. Дыра в потолке, двенадцать столов. Ничего своего. Никого и ничего.

— Ты же не любишь вино, — сказала Тамара, когда он спросил, почему именно он.

Сандро не сразу понял вопрос.

— При чём тут вино?

— При том что ты ничего не теряешь. Вообще ничего.

Она была права. Холодно, логично, неопровержимо права. Ему было тридцать четыре. Нет жены, нет детей, нет амбиций — ну, может, небольшие (новый холодильник когда-нибудь, или хотя бы крышу починить, чтобы каждую весну не лезть туда с ведром и монтажной пеной). Идеальный кандидат. Для жертвоприношения.

Нину он встретил за неделю до свадьбы.

На встречу с нотариусом. Белая рубашка, волосы — что-то там, собраны, но небрежно; одна прядь постоянно падала. Он смотрел, как она не убирает эту прядь; понимал, что это его раздражает, и раздражался ещё больше. Руки маленькие, загорелые. Пахла чем-то. Сандро не сразу сообразил чем — потом понял: виноград. Свежий сок. Она же давила его руками, на виноградниках. На его виноградниках. Или... нет. На виноградниках, которые раньше были его.

Нотариус что-то бубнил про брачные контракты, про совместное проживание, про сроки. Сандро не слушал.

Нина слушала. Молча. Потом взяла ручку и подписала — не читая, одним быстрым движением, как подписывают расписки в магазине.

— Ты даже не посмотрела.

— Посмотрела. Вчера.

Голос низкий, хриплый. Как у женщины, что много курит или не спит. Или обоего.

— И?

— И ничего. Мне нечего терять. Как твоей сестре.

Она подняла на него глаза. Тёмные. Не просто карие — именно тёмные, без дна, как колодец. Смотрит и ничего не видно.

— Ты знаешь, что мой отец ненавидит твоего?

— Знаю.

Пауза. Нотариус кашлянул. Сандро ненавидел эту пищащую, бесполезную паузу.

***

Свадьба. Десять человек в его ресторане — потому что других вариантов он просто не допускал. Дыра в потолке к тому дню была как-то закрыта. Не очень красиво, но закрыта. Тамара в сером платье, как на похороны. Мать — не пришла. Не ответила на приглашение, не позвонила, просто не пришла. Со стороны Нины — отец (лицо, как грифель), сестра, двоюродный брат. Её отец и Тамара пожали друг другу руки; это выглядело так, как если бы оба прикасались к трубке в метро в час пик.

Нина в платье цвета слоновой кости. Без кружев, без всяких украшений. Только ткань и она. Сандро подумал: красивая. И тут же забыл об этом.

Поцелуй перед гостями. Её губы секунду касались его — холодные, сухие. Он это запомнил, хотя хотел забыть.

Жить ему теперь предстояло вместе с ней. Две комнаты над рестораном. Она заняла вторую. Стена между ними тонкая, и ночью Сандро слышал, как она ходит. Туда, сюда, туда. Не спала. Он тоже.

Утром — пять часов — она уже была внизу. Варила кофе. В его турке. На его плите.

— В пять встаёшь? — спросил он.

— В четыре.

— Зачем?

— Привычка. Виноград не ждёт.

Она протянула ему чашку. Кофе был другой. Гуще, с какой-то пряностью. Не стандартный кофе. Живой.

— Мускатный орех, — сказала она, увидев его лицо. — Бабушка когда-то... ну, в общем.

Он выпил. Хороший был кофе. Скотина.

***

Две недели они обходили друг друга осторожно. Как коты на чужой земле. Вежливо, с расчётом. Нина предложила помогать в ресторане — он не просил. Руки у неё оказались быстрые; нож двигался так, как будто был продолжением пальцев. Лук, травы, баклажаны — ломтики ровные, одинаковые, как листы в книге.

Гости спрашивали: это ваша жена?

Да, отвечал Сандро. Слово каждый раз как царапина в горле.

На третью неделю позвонила Тамара. Земля. Документы оформляются, говорит, потерпи год, потом развод, каждый свою половину. Чистая сделка. Как булка в магазине.

— Как с ней? — спросила Тамара.

— Нормально.

— Не доверяй.

— Не доверяю.

Врал.

В четверг случилось следующее: она нашла его на крыше. Он сидел там, как каждый вечер — одна рука с пивом, вторая — подпирает подбородок, вид на кривые крыши Тбилиси. Она присела рядом. Без спроса. Без слов. Минут десять — молчание; внизу сигналят машины, где-то музыка (грузинская, как всегда — надрывная, такая музыка, что хочется плакать или драться, иногда обоего сразу).

— Мой отец не хотел брать ваши виноградники, — вдруг сказала Нина.

Сандро ничего не ответил.

— Его заставили. Долги. Если бы он не взял — взяли бы застройщики. Он думал — временно, вернёт. Потом деньги закончились. Гордость — нет.

В груди что-то сдвинулось. Медленно. Как плиты. Двенадцать лет. Ненависть. И вот — другая история. Или ложь. Или нет. Не понять.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что ты делаешь мне кофе. Уже две недели. С мускатным орехом. Каждое утро.

Он повернулся. Она смотрела близко. Слишком близко. В её тёмных глазах отражались огни города — жёлтые, красные, как виноград на закате. Или это ему казалось. На крыше в десять вечера много что кажется.

Сандро хотел её поцеловать. Хотел так, что в зубах скрежет. Но не стал. Потому что контракт. Потому что Тамара. Потому что двенадцать лет ненависти не вымывает один разговор на крыше, как бы хотелось.

Но он взял её руку. Маленькую, с виноградом под ногтями. Держал.

Она не убрала.

***

Дождь в Тбилиси — дело серьёзное. Небо опрокидывает воду, как ведро; через минуту — солнце, и мостовая парит.

Тот вечер ливень застал их на рынке. Под навесом мясной лавки, среди запаха крови и кориандра. Нина смеялась. Впервые при нём. Громко, хрипло, некрасиво (ей было всё равно). Волосы прилипли ко лбу. Сандро смотрел на неё и подумал: я в беде. Не влюбился. Слишком рано. Или слишком поздно. Или это не то слово. Но в беде — точно. Потому что ненавидеть просто. Терпеть — значит ничего не чувствовать. А это... это, что между ними, неожиданное, растущее, как лоза в мае, — это опасно. Это не в контракте. Это параграф, который никто не писал.

Дома. Полотенце. Он сушил ей волосы. Она стояла смирно — как ребёнок или как человек, которого давно не касались. Его пальцы задержались на её шее. Секунда. Полторы.

Нина взяла его руку. Прижала к щеке. Закрыла глаза.

— Плохая идея, — сказал Сандро.

— Ужасная.

— Тамара меня убьёт.

— Мой отец — тоже.

— Год. Потом развод.

— Да.

Она открыла глаза. Колодец. Без дна.

— Или нет, — сказала она.

Сандро наклонился — медленно, давая ей время отступить. Она не отступила. Её губы были уже тёплыми. Вкус — виноград.

Дождь колотил по крыше. На рынке закрывали лавки. Кот где-то внизу орал — как будто нашёл рыбу, с победоносным таким криком.

Сорок гектаров лозы. Два враждующих рода. Один контракт.

И два дурака на кухне, что только что — кажется — всё переписали.