Лента контента

Старый ламповый приёмник достался Глебу от деда. Тяжёлый, в деревянном корпусе, с круглой шкалой настройки и тёплым янтарным светом индикатора. Дед никогда не включал его при внуке. «Не трогай, — говорил он сухо. — Там ловится то, что не следует слышать».

Глеб считал это стариковскими причудами. После похорон он забрал приёмник к себе, поставил на тумбочку у кровати. Три месяца аппарат молчал — Глеб так и не удосужился его включить.

В ту ночь он проснулся от тишины. Странное ощущение — просыпаться от отсутствия звука. Но тишина была неправильной, густой, будто кто-то нажал на паузу посреди мира. Часы на телефоне показывали 01:01.

Приёмник светился.

Глеб точно помнил, что не включал его. Да он и в розетку не был воткнут — Глеб проверял, когда ставил. Но янтарный глазок индикатора горел ровным светом, и из динамика доносилось тихое шипение — белый шум, как прибой далёкого моря.

Он потянулся выключить, но пальцы замерли над тумблером. В шуме проступали слова.

— ...слышишь меня... — голос был странным, не мужским и не женским, будто несколько голосов говорили одновременно, накладываясь друг на друга. — ...наконец слышишь...

Глеб отдёрнул руку. Сердце колотилось.

— Кто это?

Шипение усилилось, потом стихло, и голос стал чётче:

— Мы ждали. Ждали, когда ты останешься один.

— Зачем?

— Чтобы знать, когда мы придём.

Глеб схватил приёмник, собираясь швырнуть его об стену. Но руки обожгло холодом — не обычным холодом металла, а чем-то более глубоким, проникающим внутрь, к самым костям. Он вскрикнул и отпустил.

Приёмник остался на тумбочке. Даже не качнулся.

— Твой дед пытался уничтожить нас, — голоса звучали теперь со всех сторон. — Топил. Сжигал. Закапывал. Мы всегда возвращались. Мы — не в приёмнике. Мы — на частоте. А частоту нельзя уничтожить.

Глеб рванул дверь. Выбежал в коридор, потом в прихожую, схватил ключи, вылетел из квартиры.

На лестничной клетке было темно — лампочка перегорела ещё на прошлой неделе. Глеб ринулся вниз по ступеням, считая этажи. Пять, четыре, три...

На втором этаже он услышал шипение.

Тихое. Равномерное. Белый шум.

Оно доносилось из-за соседской двери. И из-за следующей. И из-за каждой двери, мимо которой он пробегал.

Все приёмники в доме включились.

Глеб вырвался на улицу. Из открытого окна на первом этаже донеслось шипение. Потом из другого окна. И ещё из одного.

В кармане завибрировал телефон. Экран покрылся помехами, как старый телевизор без сигнала.

И сквозь помехи проступили слова:

«Мы уже в городе. Ты первый, кто услышит. Но не последний. Слушай внимательно, Глеб. Запоминай. Через семнадцать ночей — мы придём».

Шипение стихло так же внезапно, как началось.

Глеб стоял посреди пустой улицы, сжимая телефон, экран которого снова показывал обычный рабочий стол. Часы — 01:07.

Шесть минут. Всё произошло за шесть минут.

Он медленно повернулся к своему дому. Окно его спальни на пятом этаже светилось янтарным светом — тёплым, почти уютным.

И в каждом окне дома — он увидел это только сейчас — в каждом окне мерцал такой же свет.

Ночь только начиналась.

А до семнадцатой ночи оставалось совсем недолго.

***

Глеб не вернулся в квартиру до рассвета. Сидел на лавочке в сквере напротив, смотрел на свои окна. Янтарный свет погас ровно в 01:47 — он засёк время.

Днём всё казалось почти нормальным. Приёмник стоял на тумбочке, выключенный, мёртвый. Глеб отнёс его в подвал, завалил старыми вещами. Потом вернулся и залил бетоном.

Вечером он выпил снотворное. Много снотворного. Решил — просплю этот проклятый час, ничего не услышу.

Он проснулся ровно в 01:01.

Шипение шло отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. Приёмник был не нужен. Голоса нашли другой путь.

— Ты сегодня услышишь имя первого, — сказали они. — Запоминай.

И назвали имя. Обычное имя. Женское.

На следующую ночь — другое имя. И ещё. И ещё.

Глеб вёл список. Он не знал зачем — просто не мог остановиться. К двенадцатой ночи имён было семьдесят три.

На тринадцатую ночь он набрал первое имя из списка в поисковике.

Некролог. Вчерашний.

«...скончалась после непродолжительной болезни...»

Он проверил остальные. Двадцать семь некрологов. Двадцать семь имён из его списка. Остальные — пока ничего.

Пока.

На шестнадцатую ночь голоса сказали:

— Завтра — твоё имя. Ты готов?

Глеб не ответил. Он давно перестал отвечать.

— Мы шутим, — голоса рассмеялись. — Твоё имя уже прозвучало. Давным-давно. Ещё до твоего рождения. Твой дед слышал.

Пауза. Шипение.

— Сорок три года назад.

Семнадцатая ночь начнётся через три часа.

Глеб сидит в комнате, где нет ни одного приёмника, ни одного электронного устройства. Он отключил электричество во всей квартире. Залил уши воском. Завязал глаза.

Но он всё равно знает: ровно в 01:01 он услышит.

Потому что частоту нельзя уничтожить.

А они — на частоте.

Правило было простым. Бабушка повторяла его каждый раз, когда маленькая Лена оставалась ночевать в её деревенском доме.

«Если ночью постучат в окно — один раз, два раза — это ветер или птица. Но если постучат три раза, ровно три, с одинаковыми паузами — не вставай, не смотри, не отвечай. Закрой глаза и притворись, что спишь. Оно уйдёт».

Лене было тридцать два. Бабушки не стало восемь лет назад. Деревенский дом давно продали. И всё-таки этой ночью, в своей московской квартире на девятом этаже, она вспомнила это правило.

Потому что в окно постучали.

Тук.

Пауза.

Тук.

Пауза.

Тук.

Лена проснулась мгновенно, словно её облили ледяной водой. Сердце колотилось. Она лежала на спине, глядя в потолок, и убеждала себя, что это сон. Что это ветка. Что это... что угодно.

Но какая ветка на девятом этаже?

Она скосила глаза к окну. Шторы были задёрнуты — плотные, серые, не пропускающие свет. За ними — ничего. Только московская ночь, оранжевое зарево фонарей, и девять этажей пустоты до земли.

Тишина длилась минуту. Две. Пять.

Лена начала расслабляться. Почудилось. Старый дом скрипит, трубы шумят, а мозг спросонья достраивает знакомые паттерны. Она закрыла глаза.

Тук. Тук. Тук.

Три удара. Ровные. Размеренные. С одинаковыми паузами между ними.

Она почувствовала, как по телу прокатилась волна ледяного ужаса — того первобытного, детского страха, который живёт где-то в основании черепа и просыпается только в темноте.

«Не вставай. Не смотри. Не отвечай».

Бабушкин голос в голове был таким отчётливым, словно она сидела рядом.

Лена лежала неподвижно. Дышала ровно. Или пыталась дышать ровно — грудь сдавило, воздух шёл толчками. Она смотрела в потолок и видела краем глаза штору. Неподвижную серую ткань.

И тень за ней.

Нечто тёмное, закрывшее тусклый свет уличных фонарей. Силуэт. Контур. Оно было там — за стеклом, на высоте девятого этажа, и оно ждало.

Тук. Тук. Тук.

Настойчивее. Громче. Словно то, что стояло снаружи, знало, что она не спит.

Лена закрыла глаза. Сжала их так крепко, что поплыли цветные пятна.

«Оно уйдёт», — говорила бабушка. — «Если не ответишь — оно уйдёт».

Но бабушка никогда не говорила, сколько ждать. Как долго лежать в темноте, слыша это размеренное постукивание, чувствуя чужой взгляд сквозь стекло и ткань.

Сколько нужно притворяться?

Стук прекратился.

Лена не двигалась. Считала секунды. Шестьдесят. Сто двадцать. Триста.

Тишина.

Она рискнула приоткрыть глаза. Штора по-прежнему была задёрнута, но свет из-за неё стал ярче. Обычный, оранжево-городской. Силуэта не было.

Ушло.

Она пролежала до рассвета, боясь пошевелиться. Когда солнце окончательно встало, заставила себя подойти к окну. Руки дрожали. Она потянула за край шторы.

За окном был обычный московский двор. Машины на парковке. Детская площадка. Голые ноябрьские деревья. И небо — серое, низкое, совершенно обыденное.

Она почти успокоилась. Почти убедила себя, что это был кошмар, гипнагогическая галлюцинация, что угодно.

А потом посмотрела на стекло.

На внешней стороне, на высоте девятого этажа, куда невозможно достать ни с крыши, ни с балкона соседей, на холодном стекле остались следы.

Пять продолговатых отпечатков. Словно кто-то прижал к окну ладонь — но пальцы были слишком длинными, слишком тонкими, с дополнительными суставами. И они были расположены неправильно: большой палец — там, где должен быть мизинец.

Лена отшатнулась от окна.

Весь день она искала объяснения. Звонила в управляющую компанию — нет, никаких работ на фасаде не проводилось. Мыли ли окна? В ноябре? Нет, конечно.

Она поискала в интернете. «Три стука в окно». «Не отвечай на стук». Нашла обрывки форумных историй, чьи-то детские воспоминания, смутные упоминания в этнографических статьях о славянских поверьях. Никто не знал точно, что это. Все знали одно: не отвечать.

Вечером она позвонила маме.

— Мам, ты помнишь, бабушка говорила что-то про стук в окно? Три раза?

Долгая пауза на том конце.

— Откуда ты... — голос мамы дрогнул. — Зачем тебе это?

— Просто вспомнилось. Так что это было?

— Не знаю. Она никогда не объясняла. Только... — мама помолчала. — Она говорила, что если ответить — оно запомнит. И будет возвращаться. Каждую ночь. Пока ты не откроешь.

— А если открыть?

— Не знаю. Никто не знает. Те, кто открывали... — мама не закончила. — Не открывай, Леночка. Никогда не открывай.

Лена повесила трубку.

Ночью она лежала без сна, глядя на зашторенное окно. Ждала.

В час тридцать два — она следила за часами — стук вернулся.

Тук. Тук. Тук.

Она не ответила. Лежала, закрыв глаза, как учила бабушка.

Стук повторился через минуту.

И через пять.

И через десять.

Он становился громче. Настойчивее. Требовательнее. К трём часам ночи в окно уже не стучали — в него колотили. Рама дрожала. Стекло звенело.

А потом — голос.

Тихий, шелестящий, он просочился сквозь щели, сквозь резиновые уплотнители, сквозь саму ткань реальности.

— Лена... — прошелестело снаружи. — Лена, открой... Лена, я знаю, что ты не спишь...

Она узнала этот голос.

Бабушкин голос.

Бабушка, которая умерла восемь лет назад.

Лена прижала подушку к лицу и заплакала беззвучно, чтобы оно — что бы оно ни было — не услышало.

К утру стук прекратился.

Она встала, подошла к окну, отдёрнула штору.

Отпечатки на стекле изменились. Их стало больше. Десятки ладоней, прижатых к окну снаружи, — неправильных, искажённых, с пальцами, загнутыми под невозможными углами. Они покрывали всё стекло, накладываясь друг на друга.

А в самом центре, продавленные в стекле, словно оно было мягким, — два слова.

«Завтра открою».

Лена смотрела на эту надпись и понимала: бабушка никогда не рассказывала, что случается, если не отвечать достаточно долго.

Может быть, оно всё равно входит.

Просто чуть позже.

Она начала искать билеты из города. Но в глубине души знала: это не поможет. Оно уже запомнило её окно.

Оно запомнило её.

И следующей ночью — стук раздастся снова.