Четвёртая отрицательная

Пятьсот рублей. За пол-литра крови в «Инвитро» на «Пролетарской». Если, конечно, с бонусом на карту. Если улыбнуться нужным образом медсестре. Если не дёрнуть рукой в самый неудачный момент, когда игла входит.

Иглы Лена не боялась. Кровь — тем более. А вот стоматологов боялась ужасно; пауков — тоже, и звонки с незнакомых номеров вообще были кошмар. Как у всех нормальных людей на дворе двадцать восемь лет.

Игла вошла чисто. Оксана — так звали медсестру, прочитала на бейджике, — работала молча, с профессиональной сноровкой, и только один раз: «Кулачок сожмите». Лена сжала. В наушниках — Pharaoh, трек «Чёрный», уже третью неделю на повторе, и плевать ей было, что кто-то там считает это депрессивным. Кровь текла. Темная. Вязкая. Как надо.

Через два часа — бонус.

Два латте куплены. Забыты.

---

Недели прошло семь. Вторник. Четыре часа вечера, может, раньше. Звонок, московский номер, не записан в контактах. Брать не хотела — ну, логика простая, — но рука какая-то сама взяла трубку. Странно это.

«Елена Сергеевна?»

«Да.»

«Инвитро. Филиал Пролетарская. Вы двадцать третьего кровь сдавали. По анализу у нас вопрос вышел. Вы не могли бы подъехать?»

«Какой вопрос?»

Пауза. Три секунды. Может, пять. Может, больше — кто считает.

«Лучше при личной встрече.»

---

На следующий день Лена приехала. Могла бы и не ехать — право было полное: отправить нахрапом, потребовать по почте, сказать по телефону, послать подальше. Все эти варианты были, да? Стандартная реакция. Но она поехала. Потому что фраза «лучше при личной встрече» — это вообще кошмарная фраза. После неё что-то внутри начинает чесаться. Не паника ещё; просто царапина такая, от которой хочется почесать.

Врач оказался молодой. Тридцать, может, два. Руки тонкие, пальцы — длинные, как у пианиста, и они дрожали. Лена это заметила сразу, во время рукопожатия нет, просто когда он лист А4 держал — лист вибрировал, как на ветру. Но ветра-то в кабинете и не было.

«Елена Сергеевна. В карте у вас вторая положительная.»

«Да. С рождения же.»

«Мы проверили трижды.» Лист положил на стол, придавил ладонью, чтобы не прыгал. «Ваша кровь — четвёртая отрицательная.»

Лена... ну, слова слышала, да, но они не складывались ни во что понятное. Это как если б тебе вдруг сказали, что рост изменился.

«Такого не может быть», — сказала она.

«Не может», — кивнул врач.

Посмотрели друг на друга. За стеной что-то металлическое упало, звук покатился по коридору — гулкий, совсем неуместно громкий, как он там оказался.

«Может, в карте просто ошибка?» Лена сама себя не верила. Кровь сдавала — шесть раз? Больше? Везде вторая положительная. Везде.

«Ваши старые анализы мы запросили. В системе везде стоит четвёртая отрицательная. Всегда была.»

«Как — везде?»

«В базе. Во всех анализах. Задним числом. Они там всегда стояли.»

---

Вот тут стало нехорошо.

Не страшно. Просто — нехорошо. Знаешь это чувство, когда просыпаешься в три часа ночи и несколько секунд не понимаешь, где находишься, кто ты вообще? Только здесь это не прошло через пять секунд. Это остаётся. Это не уходит.

Лена вышла, села в машину. Мотор не запустила — просто сидела. Телефон сам подключился к блютусу, из динамиков ударил Pharaoh. «Чёрный». Но она ж его не включала. А он играет. Бас — в педалях, в руле, в зубах гудит.

Включила музыку с экрана вручную, через Яндекс.Музыку. История: «Чёрный» последний, и предпоследний, и перед тем. Тридцать семь раз подряд только сегодня.

Лена слушала музыку один раз сегодня. В метро. Утром. И то не этот трек.

---

Дома нашла старую карточку — бумажную, из детской поликлиники. Мать хранила её где-то в документах. Первая страница.

Группа крови: IV (AB), Rh минус. Четвёртая отрицательная. Выцветшая ручка, почерк педиатра, который, если помнит Лена, умер давно. Две тысячи девятый год.

Но Лена помнила — абсолютно, стопроцентно — что там написано было иное. Вторая положительная. Запомнила в школе, когда классная раздала всем узнавать группу для биопроекта. Вторая положительная. Обычная. Скучная. Сорок процентов.

Четвёртая отрицательная — редкая. Семь процентов. Или восемь. Цифру не помнит, но слово помнит: редкая.

Позвонила матери.

«Мам. Какая у меня группа крови?»

«Четвёртая. Отрицательная. Как у бабушки. Что случилось?»

«Ничего.»

Трубку положила. Сидит на полу в коридоре — минуту ли, пять, двадцать, неважно — спиной к стене. На обоях полосы. Серые с серебром. Выбирала сама, в прошлом году, в Леруа. Помнит точно. С Машкой.

Стоп.

С кем вообще?

Вспомнить «Машку» — не получилось. Имя есть, а лицо... чёрный квадрат. Заглушка.

Телефон открыла. Контакты. До буквы «М» прокрутила. Маша. Машенька. Марина. Никакой «Машки». В WhatsApp искала — ничего.

А помнит — в Леруа она ездила одна. Это помнит точно. Выбирала обои, потом капучино пила в Шоколаднице, на первом этаже. Стол липкий был. Песня какая-то из колонки, неважно какая.

Но... параллельно ещё память. С Машкой. Они спорили про оттенок серого. Та хотела потемнее. Лена — посветлее. Купили посветлее. Два воспоминания одновременно, как два файла с одним именем. Какое настоящее — не знает. Какое нет — не знает. И различить не может.

---

Ночью спала ли? Да. Закрыла глаза ли? Да. Но сна не было. Вместо сна — ощущение, что внутри кто-то мебель переставляет. Не больно. Просто движение. Как будто кто-то аккуратно, мягко перекладывает вещи в комнате, пока хозяйка спит. Только хозяйка не спит. Хозяйка лежит с открытыми глазами и слушает, как Pharaoh едва слышно играет с тумбочки. Она его не трогала.

«Чёрный, чёрный...»

Телефон взяла. Экран включён. Музыка открыта. Трек играет. Громкость — единица. Как будто кто-то не хотел разбудить, но хотел, чтобы слышала.

Нажала паузу.

Двенадцать секунд — и трек снова.

Выключила телефон полностью. Физически, с кнопкой, дождалась чёрного экрана.

Тишина.

Потом из кухни. Алиса. Яндекс-колонка, которую купила... когда? Месяц назад? Три? Никогда к музыке не подключала, только таймеры и погода. А сейчас включилась. Тихо, на границе слышимости.

«Чёрный».

---

Утром в зеркало посмотрела.

Глаза карие. Как всегда. Нос, рот, подбородок, родинка над губой. Всё там же. Всё на месте. И всё... только что-то. Не объяснить можно. Лицо — её, стопроцентно, до последней детали её.

Но оно смотрит так, будто видит первый раз.

Нет. Будто привыкает.

Правую руку подняла. Отражение подняло правую. Щеку коснулась. Отражение коснулось. Всё правильно, зеркало работает как надо. Но в ту секунду, когда отвернулась — в долю секунды, когда глаз ещё видит, а мозг уже переключился, — показалось, что отражение задержалось. На мгновение. Чуть-чуть.

Показалось.

Наверное.

Ноутбук открыла: может ли измениться группа крови. Google ответил. Нет. Никогда. Ни при чём. Генетика. С рождения до смерти неизменна. Исключение — пересадка костного мозга.

Лене никто мозг не пересаживал.

Затворила ноутбук.

Из кухни доносился Pharaoh. Тихо. Почти ласково.

---

На третий день Лена заметила, что пишет левой рукой.

Всю жизнь — правша. Абсолютная, безусловная. Правой ела, правой писала, правой зубы чистила. А тут на работе бланк заполняет и вдруг — не вдруг, а очень спокойно, очень естественно — замечает: ручка в левой.

Почерк другой.

Мельче. Острее. Влево наклон. Не её почерк. Но рука выводит буквы уверенно, без запинки, как будто так вся жизнь писала.

Настя заглянула: «О, ты левша? Я не знала.»

«Я правша», — сказала Лена.

Настя засмеялась. «Лен, ты при мне три года левой пишешь. Прекрати.»

Три года.

Лена встала, в туалет вышла, в кабинке заперлась. В голове — белый шум. Не паника; что-то хуже. Предчувствие. Как тень от чего-то большого, она ложится на тебя раньше, чем видишь, что её отбрасывает.

Телефон достала. Галерея. Фотографии пролистала. Вечеринка у Светы, июнь, шашлычки. На одной — Лена стакан поднимает. Левой рукой.

На другой — фломастером на ватмане пишет. Левой.

Селфи в зеркало. На левом запястье — часы.

---

В Инвитро больше не звонила. Не потому что не хотела — хотела, ужас как хотела; чтобы кто-то объяснил. Но каждый раз, когда набирала номер, пальцы — левые — вбивали что-то другое. Один раз доставку. Другой — свой номер. Третий — несуществующий номер вообще.

Четвёртый раз набрала правильно. Гудки. Ответили.

«Здравствуйте, Инвитро, Пролетарская.»

«Мне врач нужен. Молодой. Примерно тридцать лет. Звонил неделю назад про анализ.»

Пауза.

«У нас врачей такого возраста нет. Вы уверены в филиале?»

«Я была. Лично. Он показал результаты.»

Длинная пауза. Клавиатура.

«Елена Сергеевна, вы сдавали двадцать третьего. Результаты — норма. Группа крови совпадает с картой. Никто вам не звонил.»

«Мне. Звонили. Я приезжала.»

«В системе визита нет.»

Сбросила звонок.

Телефон сразу — мгновенно — заиграл. Громко. На полную.

Выключать не стала.

Потому что... вот тут-то и произошло. Тут точно. По спине что-то прошло — электрическое, мокрое, живое. Она знала эту песню наизусть. Все слова. Все биты. Три недели поёт на повторе, в метро, в машине.

Но сейчас в треке куплет, который раньше не слышала. Новые слова. Или старые, забыла. Или всегда были, просто не замечала.

Голос пел: «Ты уже не ты. Ты уже не ты. Ты уже не ты.»

Одна строчка. Снова. И снова.

На руки посмотрела. Левая. С ручкой, которую не помнит, как взяла. На тыльной стороне ладони — шрам. Маленький, круглый, розовый. Как от прививки.

У Лены такого никогда не было.

Трогала его. Тёплый. Гладкий. Старый — лет десять, может, пятнадцать.

Её шрам. На её руке. Которого не было неделю назад.

Или был.

Всегда.

Она больше не знала.