Лента контента

Откройте для себя интересный контент о книгах и писательстве

Корректор, или Как я на свояковом юбилее ровно сидеть учился

Корректор, или Как я на свояковом юбилее ровно сидеть учился

Осанка у меня, братцы мои, всю жизнь была никакая. То есть спина-то имелась — не без спины человек. А вот осанка висела на мне, как пальто на одном гвозде: плечи вперед, голова в плечи, и весь я будто жду, что сверху хлопнут.

Жена так и звала. Запятой.

Тридцать лет я отсидел в бухгалтерии, над ведомостями, а над ведомостями, сами понимаете, прямых людей не бывает — там всякий к сорока годам в крючок завязан, в вопросительный знак.

И жил бы я этой запятой до конца дней, и горя бы не знал. Да подвернулся юбилей.

Свояку моему, Аркадию Львовичу, стукало шестьдесят. Гуляли в кафе «Старый дворик», с размахом: длинный стол, салаты горками, музыкант с кнопочной гармонью в углу — одним словом, собрание всей родни, какую я, признаться, года четыре в лицо не видал. А свояченица, Зоя Марковна, женщина наблюдательная и до чужих спин особенно злая, еще с порога мне: «Степаныч, ты чего это весь согнулся? Тебя будто жизнь придавила».

И так мне обидно сделалось.

Пришел домой, сел — согнутый, конечно, — и думаю: все. Хватит. Буду человеком видным.

Зять Костя, он у нас по технике мастер, тут же в телефоне поковырялся и объявляет: есть, говорит, папаша, такая штука — корректор осанки. Тыща триста девяносто. Нацепил под рубаху, сгорбился — он тебя дерг! — импульсом. Легонько. И ты, значит, рефлекторно спину-то и выпрямил.

Я заказал. Привезли на пункт в среду. Коробочка с ладонь, ремешки крест-накрест, и к телефону она привязана — через приложение. Костя все настроил, кнопку показал: вот, говорит, тут «проверка вибрации», это чтоб убедиться, что работает. Нажмешь — дернет.

Нацепил я эту сбрую под пиджак. И, братцы, — другой человек. Стою — струна. Чуть осунусь — она меня под лопатку тихонько: тык. Я и выпрямился. Умная, подлая, вещь.

В «Старый дворик» я вошел королем.

Сел по правую руку от юбиляра. Спина — доска. Зоя Марковна глянула — и смолчала, что для нее подвиг.

Ну, пошли тосты.

И тут началось.

Первый тост встаю — ровный. Сел. Потянулся к оливью — а она мне: тык! Я и дернулся вверх, будто меня шилом. Ложку выронил. Соседи поглядели — ничего, человек за салатом полез, с кем не бывает.

Второй тост. Наклонился к хрену — тык! Выпрямился. Третий — за селедочкой — тык! И что обидно: чем сильнее я к столу тянусь, тем чаще эта сбруя меня к потолку вздергивает. Сижу, как солдат на часах. Есть толком не могу — только нагнусь, меня выравнивает.

А родня-то, братцы, смотрит на меня по-новому.

Шурин Геннадий через стол: «Вон, Степаныч-то наш как держится! Молодцом! Это, брат, выправка». Тетя Валя свое: «Военная косточка». Я молчу. Молчу и прямею.

И тут сам Аркадий Львович, юбиляр, через весь стол мне кланяется: «Степаныч, открой секрет. Плаванье? Гимнастика? Я вон согнулся весь, а ты в наши годы — как на параде».

Вот оно. Вот она, минута, за которую я тыщу триста девяносто и отдал.

Я приосанился (само собой вышло — тык!) и говорю скромно, куда-то в сторону скатерти: «Дисциплина, Аркадий Львович. Над собой каждый божий день работа».

Зал загудел. Хлопали. Зоя Марковна смотрела на меня, будто впервые в жизни встретила. Поднялись пить за меня — за единственного, кто в этой родне спину держать не разучился.

А я сидел прямой, счастливый, и одного не понимал: отчего эта машинка нынче так разошлась. То раз в пять минут дергала — а тут чуть не через слово, и все как по команде, аккурат на каждый тост.

Понял я потом. Дома.

Внук мой, Ростик, шести лет, пока взрослые пили да речи говорили, сидел под столом с Костиным телефоном — мультики ему поставили, чтоб не ныл. А на телефоне-то приложение. А в приложении — кнопочка. «Проверка вибрации». Яркая, красивая. И он, пострел, ее весь вечер и жал. Нажмет — дед подскочит. Ему смешно. Еще нажмет — дед опять. Он там, под скатертью, от хохота давился, а я наверху в военную косточку выходил.

Так и не признался я никому.

Хожу теперь прямой. Корректор ношу не снимая — батарейку только меняю. Потому что, братцы, слава — она вещь тонкая: раз тебя родня в прямые записала, назад в запятую уже нельзя. Держи спину, Степаныч. Честно нажитой машинкой.

Камушки, или Как я целую зиму счастье по одному приклеивала

Камушки, или Как я целую зиму счастье по одному приклеивала

Творческой натурой я слыла всегда. Не вслух — вслух объявлять себя натурой неприлично, подумают, что воображаешь. А тихо, про себя, как держат в комоде отрез на платье, которое так и не сошьешь.

И вот через эту самую натуру я прошлой зимой на весь подъезд и прогремела. На одной картине за тысячу двести девяносто рублей.

Увидела я ее ночью. Днем бы, может, и устояла — днем человек рассудителен, днем он помнит про пенсию и про то, что крупа кончается. А ночью? Ночью женщина беззащитна. Лежу, листаю. Муж спит, отвернувшись к стене спиной, выражающей полное довольство жизнью. И тут она — «Лунная дорожка». Алмазная мозаика. Сорок на пятьдесят. На картинке женская рука с изящным пинцетом кладет блестящий камушек, а море на холсте так и переливается, будто внутри него зажгли лампочку.

Я нажала. Кнопка маленькая. А что из нее вышло потом — не на один подъезд.

Привезли через два дня. Коробка легонькая, а внутри — целое состояние: холст липкий, под пленкой, весь в мелких квадратиках с циферками; пакетики со стразами, по номерам; пинцет; и штучка с розовым воском, чтоб камушки подхватывать. Инструкция уверяла, что это «медитация и антистресс». Антистресс. Запомните это слово. Мы к нему еще вернемся.

Первый вечер был блажен.

Я села под лампу, расстелила, подхватила восочком первый камушек — номер двадцать три, «ультрамарин» — и приложила к квадратику. Он лег. Сел ровно, тихо, с достоинством, как интеллигентный жилец в новую квартиру. И во мне что-то такое мягко повернулось — не сердце, нет, сердце про такое не знает, а где-то повыше, под самым горлом. Будто мне снова сорок. Или даже меньше. Или вообще никогда не было никаких лет, а только вот этот синий камушек и лунная дорожка.

Муж глянул от телевизора.

— Чего это ты?

— Творю, — говорю.

Он подумал. Сказал: «А-а». И вернулся к своему футболу, где двадцать два человека тоже чего-то творили, только без всякого пинцета.

К концу недели мной была занята вся большая комната. Стразы разъехались по столу созвездиями; номера путались; «лазурь» подозрительно напоминала «небесную», а «серебро луны» в тусклом свете было не отличить от «перламутра будней» — я их про себя так назвала, камушки ведь требуют имен, иначе это просто песок.

И тут в дело вмешался Мурзик.

Кот у нас без фантазии, диванный, но тут в нем проснулся художник. Прыгнул на стол — и пакетик с номером семнадцать, «морская волна», главный мой цвет, самая середина дорожки, брызнул под сервант блестящим веером. Я на коленках. С фонариком. Два часа. Собрала сто сорок одну штуку. По инструкции их полагалось сто шестьдесят.

Девятнадцати не хватило.

Девятнадцати камушков, каждый с маковое зернышко, и без них в моем море зияла бы прореха, как выбитый зуб в приличной улыбке.

Я написала продавцу. Вежливо, но твердо — как пишут в инстанции люди, знающие свои права. «Недовложение, — написала, — девятнадцать единиц цвета „морская волна“». Мне ответила барышня по имени, кажется, не барышня, а машина, но с ласковым женским лицом на кружочке: «Нам очень жаль! Дошлем!»

И дослали. Через полторы недели. Весь пакетик, сто шестьдесят штук. Только цвет оказался не «морская волна», а «изумруд тропиков». Другой завод, другая партия, другая, видно, вообще жизнь.

К марту я картину домучила.

Всю, до последнего квадратика. И остался у меня один-единственный пустой квадрат — номер семнадцать, в самом сердце лунной дорожки. Потому что настоящих, тех первых, «морской волны», оставалось у меня восемнадцать, а дырок — девятнадцать. На один камушек меньше, чем нужно для полного счастья. Всегда, замечу, на один.

Класть туда «изумруд тропиков» я не стала. Это было бы вульгарно. Это было бы — как подать к парадному ужину чужую, с соседского стола, котлету.

Я отковыряла от старой броши, еще маминой, крохотный синий камушек. Приклеила. Он чуть темнее. Самую чуточку. Никто в мире не заметит.

Повесила над диваном. Позвала мужа.

— Красиво, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Молодец.

И я поняла, что он даже не повернул головы. И что весь подъезд, которому я три месяца рассказывала про антистресс и ультрамарин, тоже не повернет. И что счастье мое было вовсе не в картине.

Оно было в тех тихих вечерах под лампой, когда камушек за камушком, не торопясь, по одному.

Поэтому в ту же ночь — опять ночью, днем бы одумалась — я заказала «Девятый вал». Семьдесят на девяносто. Три тысячи четыреста. «Повышенной сложности».

Мурзик, по-моему, уже предвкушает.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

Статья 16 нояб. 06:38

Пять лет лагеря за выдумку: приговор писателю, объявившему «День открытых убийств»

Пять лет лагеря за выдумку: приговор писателю, объявившему «День открытых убийств»

Представьте обычное кухонное радио, то самое, с вечным «Говорит Москва». Диктор, никуда не торопясь, зачитывает указ Президиума Верховного Совета: десятого августа объявляется День открытых убийств. Убивать разрешено любого и любым способом. Ответственности — никакой. Хозяйка у плиты замирает с ножом в руке. Муж лезет за газетой, будто в ней написано, как теперь жить.

Выдумка. Чистая, от первой до последней строчки.

И вот за эту выдумку, за повесть «Говорит Москва», в феврале 1966 года советский суд отправил её автора на пять лет в лагерь строгого режима. Звали автора Юлий Маркович Даниэль, и сегодня, через 101 год после его рождения в Москве в 1925-м, мы всё ещё не до конца разобрались, что именно тогда произошло. Хотя, казалось бы, чего тут разбираться: судили писателя за книгу. Но дьявол, как водится, в подробностях.

Начнём с биографии, она у Даниэля вполне типичная для его поколения, то есть тяжёлая. Отец писал пьесы на идише, мальчик рос среди разговоров о театре и словах. В восемнадцать — фронт. В сорок четвёртом тяжёлое ранение, госпиталь, возвращение домой человеком, который успел увидеть слишком много для своих лет и слишком мало — для того, чтобы сделать выводы. Потом педагогический институт, деревенская школа в Калужской области (да, будущий «антисоветчик» объяснял сельским детям падежи и Пушкина), переводы стихов поэтов из союзных республик. Скучная, добропорядочная жизнь. Ни одной зацепки для следователя.

Только вот ночами этот добропорядочный человек писал совсем другое. И отправлял рукописи за границу, подписывая их псевдонимом Николай Аржак. Параллельно тем же путём шли тексты его друга Андрея Синявского, печатавшегося как Абрам Терц (имя позаимствовано из одесской блатной песни; чувство юмора у ребят было отменное). Двойная жизнь продолжалась несколько лет. Днём — переводчик в приличном издательском окружении, вечером — автор, чьи вещи выходят в Вашингтоне и Париже.

«Говорит Москва» — вещь странная, до сих пор неуютная. Никакой фронды в лоб, никаких лозунгов. Просто фантастическое допущение, доведённое до бытовой, почти будничной достоверности. Люди обсуждают указ, как обсуждали бы отмену трамвайного маршрута: а мне-то что? а соседа можно? а если он первый начнёт? Страшно не от самого указа. Страшно от того, как быстро все прикидывают, кого бы им хотелось убрать. Рассказ «Руки» ещё мрачнее: исполнитель чужих приговоров, у которого руки помнят то, что голова давно отредактировала. Ни слова про партию, а попадание — точнее некуда.

В сентябре 1965-го КГБ вычислило обоих. Арест. Допросы. И дальше случилось то, чего власть, кажется, не предусмотрела: люди вышли на улицу. Пятого декабря на Пушкинской площади собралась небольшая группа с плакатом «Уважайте советскую Конституцию» и требованием открытого суда. Минут десять они там простояли, или двадцать, кто считал. Историки потом назовут этот «митинг гласности» началом правозащитного движения в СССР. Из-за двух рассказов, на минуточку.

Сам процесс шёл с десятого по четырнадцатое февраля 1966 года, и обвинение выстроило его по очень нехитрой схеме: слова героев — это слова автора. Если у персонажа злая мысль о советской власти, значит, так думает и писатель. По этой логике Достоевского следовало бы казнить посмертно. Даниэль и Синявский виновными себя не признали, редчайший для той эпохи случай. Приговор: Даниэлю пять лет, Синявскому семь. А на съезде партии Шолохов заявил, что в двадцатые годы с такими «оборотнями» разговаривали бы иначе. Фраза, которую литературная репутация автора «Тихого Дона» так и не отмыла.

Мордовские лагеря, Дубравлаг. Работа, холод, письма домой, где половину вычёркивала цензура. Вышел Даниэль в 1970-м, но возвращение в большую литературу ему не светило: переводил под псевдонимом, жил скромно, не раскаивался. Его жена Лариса Богораз в августе 1968-го вышла на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию, а сын Александр позже стал историком и одним из тех, кто сохранял память о репрессиях в «Мемориале». Семейная традиция, если угодно: не молчать, даже когда это дорого стоит.

Даниэль ушёл из жизни в декабре 1988 года, в разгар перестройки, когда его книги уже начинали выходить на родине. Опоздали? Конечно. Зато появились.

Так в чём же его влияние? Не в количестве страниц, их у него немного. Дело «Синявского и Даниэля» стало первым громким процессом, где судили не за поступок, а за текст, и именно оно показало, что советская система боится литературы всерьёз. Александр Гинзбург собрал стенограммы в «Белую книгу», за что сам потом сел. Диссиденты получили метод: не лозунги, а требование соблюдать собственные законы. Выдумка оказалась опаснее доноса.

И вот что остаётся после этой истории. Государство, которое всерьёз боится рассказа про выдуманный указ, как будто само признаёт: указ-то не такой уж выдуманный. Даниэль этого не планировал. Он просто написал так, что поверили все: и читатели, и следователи. Пожалуй, лучшего комплимента писателю не придумаешь, пусть и оплаченного пятью годами лагеря.

Статья 16 нояб. 06:08

Не только Amazon: проверка семи площадок, где русскоязычный автор может издать книгу

Не только Amazon: проверка семи площадок, где русскоязычный автор может издать книгу

Игорь (имя придумано, история — нет) полгода возился с Amazon KDP. Налоговая анкета, платёжные реквизиты, банк, который то пропускал перевод, то делал вид, что слышит о таком впервые. Роман тем временем лежал в магазине, как банка огурцов в чужом погребе: вроде есть, а кому нужна — непонятно. Знакомо? Если вы пишете по-русски, скорее всего, да.

Дело не в том, что KDP плох. Платформа огромная, инструменты зрелые, англоязычный рынок — целый океан. Но у автора на русском там сразу три неприятности: читатели ищут книги совсем в других местах, выплаты упираются в банковские ограничения, а поддержка отвечает так, словно вы написали ей с другой планеты. Скромно. Очень скромно.

Хорошая новость — площадок хватает. Плохая — они разные, и выбирать вслепую дорого: можно потратить месяц на оформление, а потом выяснить, что ваш жанр там читают три человека и кошка. Условия на любой из них меняются, поэтому проценты, пороги вывода и правила эксклюзива сверяйте на официальных страницах, а не по статьям (включая эту).

Начнём с самой очевидной — Литрес Самиздат. Это, по сути, дверь в крупнейший русскоязычный магазин электронных книг: загрузили файл, прошли модерацию, и книга оказывается там же, где читатель привык её искать, а нередко и у партнёров магазина. Минус тоже честный: конкуренция чудовищная, и без обложки, которая цепляет с первого раза, и без внятной аннотации ваш роман утонет за неделю. Впрочем, это правда для всех без исключения.

Author.Today и Литнет — совсем другая кухня. Здесь читают прямо на сайте, главы выходят частями, а деньги приходят от платных книг, подписки и поддержки читателей. Для серийных жанров — фэнтези, попаданцев, литРПГ, любовного фэнтези — это, пожалуй, самое живое место в рунете: аудитория растёт вместе с вашей книгой, комментарии под главой появляются через час после публикации, и из них, если честно, можно узнать о своём тексте больше, чем из любой рецензии. Но требуется регулярность. Пропали на месяц — и читатель переключился на кого-то, кто не пропадал.

Ridero выбирают те, кому нужна бумага. Печать по требованию, ISBN, раскладка по магазинам: вы не закупаете тираж на свои деньги, а книга печатается, когда её заказали. Есть платные пакеты услуг — от вёрстки до продвижения, — и вот тут нужна холодная голова; не всё, что предлагают в списке, действительно понадобится именно вам. Берите ровно то, без чего книга не выйдет в приличном виде.

А Запад?

Не закрыт, просто идти туда стоит осознанно, особенно если вы пишете или переводите на английский. Draft2Digital собирает вашу книгу один раз и раздаёт её по нескольким магазинам сразу — удобный посредник, когда не хочется возиться с каждой витриной отдельно. Kobo Writing Life и Google Play Books — самостоятельные кабинеты со своей аудиторией, особенно заметной в Европе и Канаде. Предупреждаю сразу: вопрос выплат и налоговых анкет придётся решать на каждой из них, и волшебной кнопки «всё работает» нет. Зато есть смысл не складывать все яйца в корзину одного гиганта.

Как выбирать? Задайте себе три вопроса, и задайте их письменно, а не в уме. Кто ваш читатель и где он проводит вечера? Нужны вам деньги сейчас — или аудитория, которая принесёт деньги через год? И готовы ли вы выкладывать главы каждую неделю, или вы из тех, кто пишет роман три года и выпускает разом? От ответов зависит всё: для первого сценария подойдёт магазин, для второго — сетевая платформа с живыми читателями, для третьего — печать и классическая дистрибуция.

Теперь о подготовке, потому что именно здесь автор чаще всего теряет читателя. Книгу покупают глазами: обложка, название, первые два абзаца аннотации. Если в аннотации сказано «захватывающая история о поиске себя» — закройте файл и перепишите; конкретика продаёт, а общие слова нет. Герой, стремление, препятствие, цена ошибки — вот четыре кирпича, из которых строится хорошее описание. Остальное — метаданные: жанр, теги, возрастной ценз, серия. На сетевых площадках теги вообще решают, увидит ли вас тот, кто как раз ищет «академию магов с юмором».

С черновиками и описаниями сегодня помогают и нейросетевые помощники — например, яписатель: там можно набросать структуру книги, прогнать главу через редактуру, придумать несколько вариантов аннотации и выбрать самый живой. Главное — относиться к такому инструменту как к толковому ассистенту, а не как к автору вместо вас; голос в тексте всё равно должен быть вашим, иначе читатель почувствует подмену на второй странице.

И несколько ошибок, которые встречаются снова и снова. Выкладывать сырой файл без вычитки — читатели прощают сюжет, но не прощают двадцать опечаток на первой странице. Ставить на книгу эксклюзив, не дочитав условия, а потом обнаружить, что нигде больше её нельзя опубликовать. Ждать, что продажи пойдут сами. Не пойдут. Заведите страницу автора, расскажите о книге в сообществах вашего жанра, отвечайте на комментарии (да, даже на самые вредные).

В итоге Amazon KDP — не единственная дорога, и для русского автора даже не самая короткая. Выберите одну площадку, а не пять сразу, доведите книгу до приличного вида, опубликуйте и посмотрите, как отреагирует читатель. Если нужна помощь с планом, главами или редактурой, загляните на yapisatel.ru и попробуйте собрать первую версию — вдруг роман, который вы откладываете уже полгода, сдвинется с места уже сегодня.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

Анекдот 16 нояб. 11:08

Редкий отпускник

Редкий отпускник

Заходит в бар Отпуск. Загорелый, довольный, с чемоданом на колесиках.
– О, надолго к нам? – оживляется бармен.
– На две недели.
– Чудно! Располагайся основательно.
– Да я уже. Третий день сижу. Завтра, вон, уезжаю.
– Как завтра? Ты ж только сказал — две недели!
– Две и было. Честно, все до единого дня. Это вы, когда я прихожу, почему-то разок моргаете — и все. А я уже чемодан застегиваю.

Байки 16 нояб. 09:38

Дорого, дорогой!

Дорого, дорогой!

Шестнадцать лет я прорабом в Тюмени. Кирпич, бетон, арматура, поставщики с честными глазами — торговаться умею. Могу скинуть цену на щебень так, что продавец сам начинает мне сочувствовать.

Жена затащила нас на неделю в Нячанг. Жара, море, пальмы, лосьон от загара — все как у людей. На третий день пошли на рынок Дам. Это такая крытая махина, где тебе предлагают все, что вмещает человеческое воображение: шляпы, шлепанцы, сушеных кальмаров, часы «Ролекс» (подозреваю, не швейцарские).

Увидел я соломенную шляпу, конусом. «Нон ла» называется. Подумал: куплю, на участок надену — сорок лет мечтал о головном уборе, под которым не напечет. Подхожу. Хозяйка — тетя Лан, крошечная, лет шестидесяти, в цветастых штанах, глаза умные, как у завуча.

Она достает калькулятор и тычет цифру: четыреста тысяч донгов. Это примерно полторы тысячи рублей.

За шляпу. Из соломы.

Я беру калькулятор, печатаю двадцать тысяч. Показываю: вот так. Она хватается за грудь, как будто я ей в сердце гвоздь забил. Говорит что-то по-вьетнамски, быстро, горько, обращаясь ко всему ряду. Я говорю: «Дорого!» Она в ответ: «Не дорого!» — единственное русское, что у нее было. Я: «Дорого!» Она: «Не дорого!»

Сорок минут. Я засек по часам — нет, не засек, жена потом сказала, она сидела рядом на пластиковом стульчике и ела манго. Вокруг собралась толпа — продавщицы кальмаров, мужик с чемоданами, чей-то ребенок. Болельщики. Тетя Лан то уходила в глубь павильона, то возвращалась, я уходил — она бежала за мной за рукав. Один раз она даже села на корточки и закрыла лицо руками. Артистка! Я чувствовал себя Ромео, у которого отбирают Джульетту, но по цене.

Купил за сто пятьдесят тысяч. Гордый как павлин. Вышел, а гид у входа говорит: «Нормальная цена шляпы — пятьдесят». Ну и ладно. Меня обули. Но, знаете, настолько весело меня не обували нигде и никогда.

Жена сказала: «Ты заплатил за представление». Я говорю: «Билеты, считай, брал в первом ряду».

В следующем году мы вернулись. Нячанг, рынок Дам, ряд с шляпами. Подхожу я к знакомой палатке — не знаю зачем, шляпа-то уже есть, и как увидел тетю Лан, у меня в горле что-то екнуло.

Она меня узнала. Всплеснула руками. И закричала на весь ряд, на чистом русском, почти без акцента:

— Дорого, дорогой!

И отдала мне вторую шляпу за двадцать тысяч. Ровно за ту цену, с которой я начинал год назад. Выходит, торговался я правильно — просто с опозданием на двенадцать месяцев.

Микроистории 16 нояб. 09:08

Пункт 4.2

Пункт 4.2

Пал Палыч обходил участки по субботам: блокнот, резиновые сапоги, лицо человека, который один знает, как надо. Одиннадцать лет председатель. Одиннадцать лет — штрафы: за мусор, за дым, за траву выше колена.

В ноябре — последний обход. Сорок первый участок. Бурьян по пояс, крыльцо просело, на яблоне гниют яблоки, и никто, никто их не снял. Не дача — свалка.

Он выписал квитанцию размашисто, привычно: «Нарушение п. 4.2 устава. Срок устранения —». Графа «владелец» осталась пустой; он отодрал хмель с таблички у калитки — списать. Фамилия на ней была его.

Косила всегда Нина. Он только проверял.

Постояв, он заплатил штраф сам себе — пятьсот рублей, из кармана, — и в графе «срок устранения» написал: «завтра».

Угадай автора 16 нояб. 08:38

Капитан без Бога: угадайте автора по одному вопросу

«Если нет Бога, то какой же я после того капитан?»

Угадайте автора этого отрывка:

Правда или ложь? 16 нояб. 08:08

Чехов и Шекспир: правда или ложь?

Чехов и Шекспир: правда или ложь?

Антон Чехов в интервью на вопрос о Шекспире ответил, что не читал ни одной его пьесы и считает английского драматурга переоцененным.

Правда это или ложь?

Новости 16 нояб. 07:38

«451 градус по Фаренгейту» за девять дней: машинку Брэдбери арендовал в библиотеке

«451 градус по Фаренгейту» за девять дней: машинку Брэдбери арендовал в библиотеке

Роман о пожарных, которые жгут книги, написали в подвале библиотеки. Не в кабинете, не в уютной мансарде. В подвале, за машинкой, которая работала за монетки.

Собственной машинки у Рэя Брэдбери, по его рассказам, не было. Денег тоже мало, а печатать на чем-то надо. Выход нашелся в библиотеке Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе: там стояли машинки, и за каждые полчаса печати нужно было опустить монету (десять центов).

Он сел и стучал. Девять дней, по его собственным воспоминаниям. Расходы, как он потом говорил, составили около десяти долларов. Для романа — почти ничего. Впрочем, по тем временам и это была серьезная сумма.

Основу составил рассказ «Пожарный», опубликованный в 1951 году. Роман вышел в 1953-м под названием «451 градус по Фаренгейту» — той температурой, при которой, по расхожему утверждению, загорается бумага.

Есть в этой истории что-то обезоруживающее. Книгу о запрете и сожжении написали в месте, где книги хранят, за деньги, которые автор отсчитывал монетами. Иронии здесь больше, чем хотелось бы любому писателю, но Брэдбери, судя по всему, не жаловался.

1x

"Пишите с закрытой дверью, переписывайте с открытой." — Стивен Кинг