Лента контента

Январь 1963 года, Лондон. В издательстве Heinemann выходит роман «The Bell Jar».

На обложке — Виктория Лукас. Никакой Сильвии Плат.

Причин для псевдонима было несколько. Плат боялась, что роман узнают как автобиографический — а он был автобиографическим, очень. Боялась реакции матери: прототип одного из персонажей был слишком узнаваем. Боялась, что книга повредит ее репутации «серьезного поэта».

Критики приняли роман сдержанно. «Виктория Лукас» не стала событием.

11 февраля 1963 года Сильвия Плат погибла. Ей было тридцать лет.

В Америке роман вышел только в 1971 году — уже под настоящим именем, уже посмертно. И стал одной из самых важных книг о женском опыте в XX веке. Три миллиона копий только в США.

«Виктория Лукас» так и осталась призраком. Человек, которым Плат притворялась, пока живая Плат еще существовала.

Двадцать два года издательство Brückenverlag хранило секрет, который в литературных кругах Гамбурга давно подозревали, но не могли доказать.

Герхард Тиле — детский поэт, автор трёх томов лирики, скончавшийся в 2019 году — оказался также Клаусом Вернером (криминальные романы), Анной-Марией Зайдель (исторические романы), Петером Кноке (публицистика) и ещё четырьмя именами. Всего восемь. Восемь разных биографий, восемь разных фотографий на обложках. Интервью давала специально нанятая актриса.

Почему? Тиле сам объяснил это в письме, переданном издательству после смерти: он считал, что читатель покупает не автора, а жанр. Смешивать имена значило бы «обманывать ожидания». Вот он и не смешивал.

Издательство раскрыло тайну после судебного запроса наследников: дочь Тиле хотела знать, сколько книг написал её отец. Оказалось — восемьдесят четыре.

Совокупный тираж всех восьми «писателей» — около двух миллионов экземпляров. Герхард Тиле так и не стал знаменитым. Зато несколько его псевдонимов — вполне.

— Пишу под псевдонимом.
— Зачем?
— Чтобы не узнали.
— Кто?
— Жена. Роман автобиографический.

Это случилось в 1998-м. Харуки Мураками тогда уже был знаменит — «Норвежский лес» разошёлся миллионными тиражами, «Охота на овец» получила премию. То есть никакой нужды отправлять что-то анонимно у него не было. Но он отправил.

В архиве токийского журнала «Бунгакукай» при инвентаризации нашлись рукопись и два письма. На конверте — псевдоним, которого не существует в японской литературе. Внутри — рассказ, семь страниц, напечатанный на машинке. И ответное письмо редакции: вежливое, сухое, три строки. «Благодарим за присланный материал. К сожалению, он не соответствует нашим редакционным критериям. Желаем успехов».

Рукопись вернули. Она осталась в архиве — вложена обратно в тот же конверт.

Когда в прошлом году журнал готовил публикацию о своей истории, редактор Юки Танабэ показала рукопись коллеге — специалисту по Мураками. Тот узнал стиль немедленно. Длинные абзацы о джазе. Женщина, которая исчезает без объяснений. Кот.

Мураками, которому переслали скан, ответил через представителя коротко: «Да, это я. Мне было интересно, примут ли текст без имени. Не приняли. Ничего страшного».

Рассказ опубликован в февральском номере журнала. Называется «Без имени» — что, вероятно, было задумано как шутка. Или нет. Про Мураками вообще сложно сказать, где заканчивается шутка.

Критики уже разделились: одни говорят, что рассказ хуже среднего Мураками и редактор был прав; другие — что это один из лучших его ранних текстов и редактор просто не узнал руку мастера. Третьи предлагают не обсуждать качество, а обсуждать что происходит, когда имя снимается с текста. Это интереснее.

Когда Сергей Краснов скончался в 2003 году (возраст 89 лет), казалось, скончался один из величайших писателей XX века. 47 премий, 32 переводных издания, мировое уважение. Правда раскрылась, когда племянница передала дневники в архив.

На первой странице: «Я, Сергей Краснов, даю клятву: никто никогда не узнает мою истину. Я начну новую жизнь в 1942 году. Я буду мужчиной».

Дневник раскрывал: Серафима Краснова была талантливой поэтессой в 1930-е. Но во время большого террора её раскритиковали за «буржуазное» творчество. Она была на грани разорения, когда решилась: стать мужчиной.

Техники были простыми: короткая стрижка, мужская одежда, приглушенный голос. Критики никогда не встречались с ней лично — письма отправлялись через посредников. Интервью по телефону. Фотографии для обложек — это были фотографии её двоюродного брата.

В дневниках она писала: «Люди принимают мою прозу серьёзнее, потому что я мужчина. Та же фраза женщиной будет названа сентиментальной».

Когда новость вышла в прессе, критика была жестокой. Некоторые пересмотрели оценки в сторону уменьшения. Но были и те, кто понял правду полностью. Ныне Серафима признана одной из величайших писательниц XX века. Но имя остаётся Сергей Краснов.

«Зачем вам псевдоним?» — «Чтобы не нашли.» — «Критики?» — «Кредиторы.»