Лента контента

«Медицина — моя законная жена, литература — любовница».

Это Чехов написал другу в письме. Без пафоса, почти мимоходом.

1892 год. Эпидемия холеры движется с юга России на север. Чехов к тому моменту уже год как переехал в Мелихово — купил имение, завел огород, посадил вишневый сад.

Уездный врач заболел. Чехов взял участок на себя.

Двадцать пять деревень. Четыре фабрики. Несколько тысяч крестьян. Он организовывал карантинные пункты, следил за колодцами, объяснял, как мыть руки — крестьяне в это не верили и обижались.

«Холера наводит уныние, — писал он. — Работаю, не переставая. Но устал».

Тем же летом — «Палата № 6». Рассказ о враче, который оказывается заперт в той же палате для умалишенных, которой управлял.

Литературоведы спорят: была ли это случайность — или эпидемия, реальные страдания реальных людей, усиленные беспомощностью медицины, прямо перетекли в текст?

Чехов умер в 1904 году, в Баденвайлере. Сорок четыре года. Туберкулез. Последние слова произнес по-немецки — «Ich sterbe». Доктор Чехов умер, сообщив об этом как о медицинском факте.

Бердичев, 1857 год. Рождается Юзеф Теодор Конрад Корженевский.

Поляк. Сын политического ссыльного. Русская империя, украинская земля, польская семья. Первый язык — польский.

В семнадцать лет — Марсель. Французские моряки, французские порты, французский язык. Несколько лет на торговых судах под французским флагом.

Потом — британский флот. Конрад начал учить английский приблизительно в двадцать лет. В море. По словарям и газетам.

В 1886 году он получил британское гражданство и капитанский патент. Уже думал по-английски.

«Сердце тьмы» — 1899 год. «Лорд Джим» — 1900-й. «Ностромо» — 1904-й.

Критики до сих пор спорят: был ли английский Конрада намеренно странным, непохожим на нативный? Или он просто чувствовал язык иначе — точнее, чем многие рожденные в нем?

Генри Джеймс называл его прозу «чудовищно плотной». В этом не было упрека.

Конрад так и не вернулся в Польшу. Умер в 1924 году в Кентербери. По-польски давно не писал. Но во снах, говорят, все еще видел Бердичев.

1965 год. В журнале The New Yorker выходит рассказ «Хэпворт 16, 1924».

Последняя публикация Джерома Дэвида Сэлинджера.

Следующие сорок пять лет — молчание. Никаких романов. Никаких рассказов. Никаких интервью. Сэлинджер переехал в крошечный Корниш, Нью-Гемпшир, выстроил забор вокруг участка и перестал существовать для публики.

Все думали: он больше не пишет.

В 2013 году сын Мэтью дал редкое интервью. Подтвердил: отец писал каждый день. До самой смерти в январе 2010-го. Каждое утро — в кабинет, за стол. Писал долго, по нескольку часов.

Что именно — неизвестно. Мэтью упомянул: есть законченные рукописи. Несколько. Заперты.

В 2019 году наследники выпустили электронные версии ранних книг — первая цифровая публикация Сэлинджера вообще. Это была крошечная уступка современности.

Сейф в Корнише никуда не делся. Что там — решат наследники. Когда захотят.

В миланской квартире Умберто Эко стояло около тридцати тысяч книг.

Гости неизменно спрашивали: «Вы все их прочитали?» Эко неизменно раздражался.

«Зачем мне хранить прочитанные? — отвечал он примерно в таком духе. — Непрочитанные — вот настоящая библиотека. Они напоминают мне о том, чего я не знаю».

Нассим Николас Талеб в «Черном лебеде» назвал это «антибиблиотекой». Идея простая: ценность библиотеки — не в прочитанном, а в непрочитанном. Книги, которые ты еще не открыл, — это карта твоего незнания.

Эко был семиотиком, романистом, медиевистом и культурологом одновременно. «Имя розы», «Маятник Фуко», «Остров накануне». Плюс академические труды, газетные колонки, эссе.

После его смерти в 2016 году архив передали Болонскому университету. Разбирают до сих пор.

Тридцать тысяч книг — это примерно одна книга в день на восемьдесят два года. Он прожил восемьдесят четыре.

Январь 1963 года, Лондон. В издательстве Heinemann выходит роман «The Bell Jar».

На обложке — Виктория Лукас. Никакой Сильвии Плат.

Причин для псевдонима было несколько. Плат боялась, что роман узнают как автобиографический — а он был автобиографическим, очень. Боялась реакции матери: прототип одного из персонажей был слишком узнаваем. Боялась, что книга повредит ее репутации «серьезного поэта».

Критики приняли роман сдержанно. «Виктория Лукас» не стала событием.

11 февраля 1963 года Сильвия Плат погибла. Ей было тридцать лет.

В Америке роман вышел только в 1971 году — уже под настоящим именем, уже посмертно. И стал одной из самых важных книг о женском опыте в XX веке. Три миллиона копий только в США.

«Виктория Лукас» так и осталась призраком. Человек, которым Плат притворялась, пока живая Плат еще существовала.

Май 1886 года. Амхерст, Массачусетс.

Эмили Дикинсон умерла в возрасте 55 лет. При жизни — почти полная безвестность. Десять опубликованных стихотворений, и те вышли анонимно или с правками редакторов, от которых она была в ужасе.

После смерти сестра Лавиния нашла кедровый сундук.

Внутри — фасцикулы. Самодельные книжечки: несколько листов, сшитых нитью. Сорок фасцикулов. Около восьмисот сшитых стихотворений — плюс еще тысяча в отдельных листах. Итого почти 1800 текстов.

Лавиния хотела опубликовать. Нашла редактора — Томаса Уэнтворта Хиггинсона. Он согласился, но с условиями: убрать странные тире, исправить «неправильные» рифмы, причесать синтаксис.

Первый сборник 1890 года — уже исправленная Дикинсон. Не та, что сшивала фасцикулы.

Только в 1955 году Томас Джонсон восстановил авторские тексты — с тире, с заглавными буквами посреди строк, со всеми «ошибками». Оказалось: это была система, а не небрежность.

Дикинсон изобрела свой поэтический язык. Просто ее сто лет редактировали.

Август 1955 года. Буэнос-Айрес.

Хорхе Луис Борхес получил назначение: директор Национальной библиотеки Аргентины. Восемьсот тысяч книг под его началом.

В том же месяце он окончательно перестал видеть.

Зрение ухудшалось годами — наследственная болезнь сетчатки. Борхес знал, что ослепнет. Его отец ослеп. Дед ослеп. Очередь дошла и до него.

«Никто пусть не плачет из-за моей слепоты, — написал он потом в стихах. — Это не трагедия. Это способ видеть иначе».

Он руководил библиотекой девять лет. Не мог читать сам — слушал. Молодые сотрудники читали ему вслух. Он запоминал страницами. В этот период написаны «Лабиринты», «Алеф», десятки эссе.

Позже Борхес говорил об «иронии Бога»: два дара пришли одновременно — сокровищница книг и невозможность их читать. Он считал это метафорой. Может быть, всей литературы.

Три предыдущих директора той же библиотеки тоже были слепыми. Борхес узнал об этом уже после назначения.

Бульвар Осман, 102, Париж. Квартира на втором этаже.

Марсель Пруст приказал обить стены спальни пробкой. Потолок — тоже. Плотные шторы. Никаких сквозняков.

Это не эксцентричность. Астма у Пруста была тяжелой, почти инвалидизирующей. Цветочная пыльца убивала его весной. Звуки с улицы мешали концентрации. Запахи провоцировали приступы. Пробка поглощала все.

Он работал ночами. Лежа. Тетрадь на коленях, перо в руке — хотя к тому времени уже было электричество. Он предпочитал свечи.

С 1909 по 1922 год в этой камере был написан главный роман XX века. Семь томов. Почти полтора миллиона слов. «В поисках утраченного времени» — книга о памяти, времени, снобизме и печенье «мадлен», которое обмакивают в чай.

Пруст умер в 1922-м, не дописав последний том. Его брат Робер собрал и опубликовал оставшееся.

Пробку со стен сняли после смерти хозяина. Сейчас несколько панелей хранятся в Музее Карнавале в Париже.

Декабрь 1922 года. Хэдли Хемингуэй садится в поезд на Гар-де-Лион.

Она едет в Лозанну — к мужу, который работает военным корреспондентом. В чемодане — рукописи. Почти все, что Эрнест написал к тому моменту: рассказы, начало романа, стихи. И копии. Хэдли взяла даже копии — чтобы уж наверняка.

Чемодан украли. Пока она отошла купить воду.

Хемингуэй получил телеграмму и сразу примчался в Париж. Надеялся — вдруг нашелся. Не нашелся.

«Это было как смерть», — написал он позже в «Празднике, который всегда с тобой». Почти дословно.

Он начал все заново. Именно после этой потери появился тот Хемингуэй — жесткий, лаконичный, без украшений. Некоторые критики считают, что утраченные рукописи были подражательными, ученическими. Что катастрофа стала освобождением.

Мы никогда не узнаем. Чемодан так и не нашли.

138 каталожных карточек. Именно столько осталось от последнего романа Набокова «The Original of Laura».

Не рукопись — карточки. Набоков работал именно так: записывал прозу на перфорированных индексных карточках, потом перекладывал их в нужном порядке. Система странная, но своя.

В июле 1977 года он умер в швейцарском Монтре. Роман не был закончен. Воля писателя — однозначная: сжечь.

Сын Дмитрий не сжег.

Тридцать два года карточки пролежали в сейфе женевского банка. Дмитрий мучился. Публично обсуждал дилемму. Советовался. Менял решения.

В 2009 году «The Original of Laura» вышла в издательстве Knopf. С факсимиле каждой карточки — можно было видеть набоковский почерк, его правки, зачеркивания.

Литературный мир разделился немедленно. Одни говорили: воля автора священна. Другие: гений не принадлежит себе.

Сам текст — фрагментарный, местами блестящий, местами оборванный на полуслове — не дал однозначного ответа. Может быть, именно в этой незавершенности и есть главный набоковский фокус.

Девять дней. Девять с половиной, если быть точным.

В 1950 году Рэй Брэдбери приходил в подвал библиотеки Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе с горстью монет по десять центов. Там стояли машинки, которые можно было арендовать: полчаса за один дайм. Он бросал монету, садился и печатал. Когда монеты кончались — шел домой. Набирал еще. Возвращался.

В итоге потратил девять долларов восемьдесят центов. Роман назывался «451 градус по Фаренгейту».

Это история о мире, где книги жгут. Пожарные не тушат пожары — они их устраивают. Картон и бумага воспламеняются при температуре 233 градуса Цельсия — это и есть 451 по Фаренгейту, вынесенный в заголовок. Брэдбери потом говорил, что смысл книги — в опасности телевидения и массовой культуры, а не в цензуре как таковой. Его, впрочем, мало слушали — каждое поколение читателей находило в ней свое.

Что особенно щекотит воображение: роман о сжигании книг написан в публичной библиотеке. Не дома, не в кабинете — в подвале, среди полок с теми самыми книгами. Брэдбери потом признавался, что атмосфера места ощущалась — гул вентиляции, запах бумаги, шелест страниц сверху — и это каким-то образом помогало. Мерзкий холодок под ребрами, когда поднимаешь глаза и видишь корешки книг, которые в твоем романе должны гореть.

Жена Маргарита поддерживала его, пока он работал. Дома было трое детей. Денег хватало впритык. Машинку покупать было не на что — отсюда и монеты, и подвал.

Сначала роман вышел урезанным в журнале под названием «Пожарный». Полная книжная версия появилась в 1953-м, в издательстве Ballantine Books. Первый тираж — четыре тысячи экземпляров. По нынешним меркам — ничто. Потом начался рост, медленный поначалу, потом лавинообразный. Сегодня — более десяти миллионов проданных копий только в США.

Брэдбери прожил девяносто один год. Умер в 2012-м. До конца не пользовался компьютером и гордился этим. Говорил, что человека формируют книги, которые он прочел в детстве, — и называл публичную библиотеку единственным настоящим университетом в своей жизни.

В подвале которого он написал роман на девять долларов восемьдесят центов.

Про сжигание книг.

«Все, что я оставляю после себя... должно быть сожжено». Кафка написал это дважды — в двух разных завещаниях. Просил Макса Брода, своего ближайшего друга и душеприказчика. Брод кивал. И врал — осознанно, заранее, с чистой совестью.

Еще при жизни Кафки Брод сказал ему прямо: я не сожгу ничего. Кафка это слышал. И все равно попросил снова — на бумаге. Психологи объясняют это по-разному. Может, хотел, чтобы кто-то взял на себя ответственность за сохранение. Может, просто не мог остановиться. Кафке вообще было сложно остановиться — он не заканчивал романы, не заканчивал отношения, не уезжал из Праги, хотя много раз собирался.

В 1924-м он умер от туберкулеза. Брод издал «Процесс», «Замок», «Америку». Мировая литература получила то, что получила.

Потом началась другая история — долгая и некрасивая.

Когда в 1939-м немцы вошли в Прагу, Брод уехал в Палестину с чемоданом рукописей. Осел в Тель-Авиве, работал в театре и продолжал опекать наследие Кафки. После смерти Брода в 1968 году архив перешел к его секретарше — Эстер Хоффе. Та хранила бумаги десятилетиями, часть продала швейцарскому литературному архиву в Марбахе. Национальная библиотека Израиля требовала рукописи назад.

Судебные разбирательства шли с 2008 года. Германия, Израиль, Швейцария. Дочери Хоффе настаивали на праве частной собственности. Национальная библиотека апеллировала к культурному наследию. В 2016-м Верховный суд Израиля постановил: рукописи должны храниться в Национальной библиотеке Израиля в Иерусалиме.

Тетради приехали. Их оцифровали. Часть выставлена онлайн.

Что в них? Дневники. Письма. Фрагменты прозы, которые Кафка никогда не считал готовыми. Рисунки — он рисовал маленькие угловатые фигурки, и в этих фигурках что-то есть, что-то знакомое, хотя объяснить словами трудно.

Человек хотел исчезнуть. Не получилось. Мало у кого из писателей не получилось так полно.