Лента контента

Дэвид Герберт Лоуренс умер 2 марта 1930 года. Французский Ванс, туберкулёз, сорок четыре года, без денег — и репутация, ну, самая паршивая из возможных. Скандалист. Развратитель нравов. Враг приличия. Британские суды его книги жгли. Критики его маньяком называли. А он просто... писал. Писал о том, что под одеялом чувствуют люди. И почему им стыдно об этом рассказывать.

Девяносто шесть лет прошло. Лоуренс по-прежнему бесит — значит, что-то он всё-таки задел, что-то важное нащупал.

Начнём с начала. С того, откуда он вышел. Иствуд — не то чтобы городок, скорее щель в земле, набитая углём, пропитанная угольной пылью, тусклая. Отец там работал в шахтах, чёрный весь, с привычкой к спиртному — типичная история, ничего оригинального. Мать — вот это была сила. Учительница, амбициции выше головы, и все эти амбиции она вложила в сына. Образование, культура, спасение от чёрной земли, от отцовского запаха пота и алкоголя. Дэвид бежал. Но мать — она в каждый его роман втиснулась, в каждый конфликт, осадила на дне его сознания. «Сыновья и любовники» (1913) — вот её портрет, разобранный до последней нитки, с хирургической аккуратностью, да ещё и с лёгким отвращением к собственным открытиям.

Тогда Фрейд был в моде. Лоуренс его читал. И узнал себя — что неловко.

Потом пришла Фрида. Фрида фон Рихтхофен, да, та самая фамилия, двоюродная сестра Красного барона. Лоуренс её у мужа отобрал — прямо с тремя детьми, как добычу. Сбежали в Германию, потом мотались: Италия, Австралия, Мексика, Нью-Мексико, весь мир, как два человека, которым везде неприветственно, но вдвоём им, в общем, хорошо. Скандали — громко, истошно. Мирились, судя по письмам, тоже шумно, как кошка с собакой. Тридцать лет спустя феминистки объявляют Лоуренса женоненавистником, и аргументы у них железные. Но Фрида, пережившая его на двадцать пять лет, всё равно бы поспорила.

«Радуга» (1915). Полиция конфисковала. Уничтожила по решению суда. Официально — непристойность. На самом деле там две женщины друг друга трогали, и викторианская Британия просто не знала, как это в голове уместить. Дальше — «Влюблённые женщины» как продолжение. Это уже совсем иное. Не просто про секс, а про то, как люди друг друга разрушают, пытаясь слиться, пытаясь стать одним целым. Мрачный роман. Местами — невыносимо точный. Художник там стреляет себе в голову. Случайностей у Лоуренса не бывает.

Но настоящий процесс пришёл потом. После смерти.

«Любовник леди Чаттерлей» вышел в 1928-м. Напечатан во Флоренции, за его собственные деньги, потому что ни один издатель — даже самый отчаянный — не согласился. Тридцать два года запрещена в Великобритании, как чума. А потом — 1960 год, издательство Penguin Books рискнуло. И прокуратура сразу подала иск. Regina v. Penguin Books — это был судебный процесс, который изменил всё. На защиту встали тридцать пять свидетелей: епископ, поэт, профессора разные. Обвинение в какой-то момент спросило присяжных — буквально спросило, без иронии — хотели бы они, чтобы их жёны и слуги читали эту книгу. Представляете? Penguin выиграло. Первый легальный тираж разошёлся за день.

Двести тысяч экземпляров за день.

Что там такого? Ну, там лесник Меллорс и аристократка Констанс Чаттерлей, чей муж вернулся с войны парализованным. Секс там — да, подробный, очень подробный. Но Лоуренс не пособие писал, не руководство по разврату. Он писал про классовые барьеры, которые люди не в состоянии преодолеть, даже если между ними нет ничего, кроме белья. Про то, как индустриализация превращает мужчин в детали какого-то механизма, а женщин — в украшение к достатку. Про тело — что оно не позор, а единственный честный кусок земли, который остался человеку. Всё остальное — слова, маски, игра в живого.

Актуально? Ещё как.

Сегодня его читают и злятся. Феминистки второй волны — Кейт Миллетт в «Сексуальной политике» (1970) — разнесли его по кирпичикам: мол, Меллорс это мужской сон о послушной женщине, а сам Лоуренс просто прикрывает патриархат красивыми словами. Аргументы? Весомые. Кое-где вообще неразбиримые. Но есть одна странность — если Лоуренс такой убежденный сторонник мужского господства, почему его женщины такие неудобные? Урсула в «Радуге» — она не влезает ни в какую роль. Констанс Чаттерлей в конце выбирает сама, без разрешения от кого-то. Зачем Лоуренсу это нужно было?

Может, он просто не совладал с внутренними противоречиями. Или они там намеренно.

Одна вещь, которую обычно обходят молчанием. Лоуренс экологическую катастрофу предчувствовал ещё когда это была не мода, а просто видение. Уголь, фабрики, трубы, дымящие над Ноттингемширом — в его романах это не просто пейзаж. Это яд. Это убийство. Индустриальный пейзаж убивает природу, конечно, но главное — он убивает способность людей ощущать, чувствовать, жить. Меллорс живёт в лесу не потому что он романтик, простой такой. Потому что везде в остальном — дышать нечем. Лоуренс умер в 1930-м. До Чернобыля ещё полвека, до климатических саммитов, до того как все начнут про экоанксиозность говорить. Но описания его угольных посёлков — холодок под рёбрами, мерзкий, подавляющий — это совершенно современно звучит.

Ещё живопись. Мало кто помнит, что Лоуренс рисовал. 1929 год, лондонская выставка его картин, и полиция её закрыла. Изъяли тринадцать работ — как непристойные. Обычные обнажённые натуры, вполне классический жанр, ничего особенного. Но полиция не разбиралась в тонкостях. Лоуренс же не удивился — к тому моменту он уже привык, что любое его слово, любое его творческое дыхание встречает ровно такой ответ.

Девяносто шесть лет. Он не дожил до первого приличного отзыва от британской критики. Туберкулёз доделал то, что не доделали суды.

И всё же — что осталось? Три великих романа, это понятно. Рассказы, целые тома, которые живут в тени, обиженные. Стихи, которые исследователи до сих пор не знают куда девать. И вопрос — он разговаривал с ним всю жизнь, выпрашивал ответ: почему люди так боятся собственного тела? Почему класс, деньги, репутация важнее живого касания, живого контакта между двумя людьми? Почему индустриальная цивилизация — она вытравливает из человека всё инстинктивное, всё живое, а все остаются довольны, делают вид что так и надо, что это нормально?

Вопросы риторические. Ответов нет.

Читайте его. Злитесь. Спорьте. Доказывайте ему его неправоту. Но не говорите себе, что он устарел — это просто удобная ложь, самая удобная, которую можно придумать, чтобы не думать про неудобное. Он писал про то, что происходит между людьми. В постели, за столом, в шахте, в гостиной. Это не теряет актуальность. Это просто неудобно.

Двадцать семь лет назад ушла женщина, которая умудрилась написать 26 романов, остаться профессором философии в Оксфорде и при этом вести личную жизнь, от которой покраснел бы даже Казанова. Айрис Мёрдок — это имя, которое вы, скорее всего, знаете по фильму с Кейт Уинслет или по обложке «Море, море» в книжном. Но если вы думаете, что она — просто ещё одна «британская писательница XX века», вы ошибаетесь так же сильно, как Чарльз Эрроуби, когда решил, что может контролировать свою жизнь.

8 февраля 1999 года Айрис Мёрдок умерла от болезни Альцгеймера. Это жестокая ирония: женщина, вся жизнь которой была посвящена работе ума — анализу морали, природы добра, механизмов самообмана — потеряла именно разум. Последние годы её жизни стали сюжетом мемуаров мужа Джона Бейли и двух экранизаций. Но давайте честно: нас сегодня должна интересовать не её смерть, а то, почему её книги до сих пор бьют в нерв.

Начнём с «Под сетью» (1954) — первого романа Мёрдок, который она сама потом недолюбливала. Это история обаятельного бездельника Джейка Донахью, который слоняется по послевоенному Лондону, врёт себе и окружающим и постепенно понимает, что язык — это ловушка. Что слова, которыми мы описываем реальность, — это та самая «сеть», которая искажает всё, к чему прикасается. Звучит как философский трактат? Так и есть. Но Мёрдок подала это как плутовской роман с угоном собаки, пьяными ночами и абсурдными погонями. Она делала философию читабельной задолго до того, как это стало модным.

«Чёрный принц» (1973) — это вообще отдельный разговор. Представьте: пожилой писатель Брэдли Пирсон влюбляется в дочь своего заклятого друга-конкурента. Ей — что-то около двадцати. Ему — за пятьдесят. И Мёрдок не морализирует. Она не говорит «это плохо» или «это хорошо». Она показывает, как человек, всю жизнь рассуждавший об искусстве и правде, оказывается совершенно беспомощен перед собственными чувствами. А потом — финальный твист с послесловиями, где каждый персонаж даёт свою версию событий, и ты понимаешь, что ненадёжный рассказчик — это не литературный приём, а состояние человека. Мы все — ненадёжные рассказчики собственных историй.

Но настоящий бриллиант — это «Море, море» (1978), Букеровская премия. Чарльз Эрроуби, бывший театральный режиссёр, уходит на пенсию в домик у моря, чтобы писать мемуары и есть простую пищу. Казалось бы — классический сюжет об уединении и самопознании. Но Мёрдок превращает это в жёсткий портрет нарциссизма. Чарльз не способен видеть других людей как людей — для него все остаются актёрами в его личном спектакле. Он находит свою школьную любовь и решает её «спасти», хотя она не просила. Он переписывает чужие жизни так, как ему удобно. Знакомо? В эпоху соцсетей, где каждый — режиссёр собственного шоу, «Море, море» читается как пророчество.

Вот что поражает в Мёрдок: она была философом-платоником, верила в существование объективного Добра с большой буквы — и при этом в её романах нет ни одного по-настоящему хорошего человека. Все врут. Все манипулируют. Все строят иллюзии. Но это не цинизм. Это диагноз. Мёрдок считала, что первый шаг к добру — увидеть реальность такой, какая она есть, без фильтров собственного эго. А это, по её мнению, почти невозможно. Почти — ключевое слово.

Её влияние на современную литературу — тема, о которой говорят удивительно мало. А между тем, без Мёрдок не было бы ни Иэна Макьюэна с его хирургическим анализом самообмана, ни Салли Руни с её интеллектуальными романами о власти в отношениях. Когда персонаж Руни ведёт длинный внутренний монолог о том, почему он ведёт себя как идиот, — это чистая мёрдоковская школа. Просто Руни заменила Оксфорд на Тринити-колледж, а платоновское Добро — на марксизм.

Есть ещё один аспект, который делает Мёрдок невероятно актуальной именно сейчас. Она писала о людях, которые считают себя умнее, чем они есть. О тех, кто уверен, что рефлексия — это уже добродетель. О тех, кто думает, что если ты понимаешь свои недостатки, то ты уже лучше других. Узнаёте? Это портрет целого поколения, выросшего на психотерапии и селф-хелпе. Мёрдок предупреждала: осознание проблемы — это ещё не решение. Можно бесконечно анализировать себя и при этом оставаться чудовищем.

Личная жизнь Мёрдок — это отдельный роман, который она, впрочем, никогда не написала. Многочисленные романы с мужчинами и женщинами, сложнейшие любовные треугольники, четырёхугольники и фигуры, для которых в геометрии нет названий. Её связь с Элиасом Канетти — нобелевским лауреатом и, по свидетельствам, человеком с чудовищным эго — длилась годами и была, мягко говоря, токсичной. Но именно из этого хаоса рождались её книги. Мёрдок не описывала жизнь — она проживала её с интенсивностью, которая большинству из нас недоступна.

27 лет — это целое поколение. Люди, родившиеся в год смерти Мёрдок, уже сами могут стать персонажами её романов — запутавшимися интеллектуалами, которые знают всё о морали и ничего о том, как быть порядочными. Если вы не читали Мёрдок, начните с «Моря, моря». Не потому что это её лучший роман — хотя многие так считают. А потому что после него вы посмотрите на свой Instagram и подумаете: «Боже, я и есть Чарльз Эрроуби». И вот тогда, возможно, начнётся что-то настоящее.

Сенсационная находка потрясла литературное сообщество: в архивах Британского музея обнаружен ранее неизвестный черновик романа Джейн Остин. Рукопись, состоящая из 47 страниц, была найдена среди бумаг коллекции Генри Остина, брата писательницы.

По предварительным данным графологической экспертизы, почерк с высокой степенью вероятности принадлежит автору «Гордости и предубеждения». Черновик содержит начало романа под рабочим названием «Дочери священника» и повествует о семье приходского священника в графстве Девоншир.

Доктор Элизабет Морган, специалист по творчеству Остин из Кембриджского университета, назвала находку «исключительной по своей значимости». По её словам, текст демонстрирует характерный для писательницы острый юмор и наблюдательность.

«Мы видим здесь ту же ироничную манеру повествования, те же социальные наблюдения, которые сделали Остин классиком мировой литературы», — отметила исследовательница.

Предполагается, что рукопись датируется примерно 1811-1812 годами. Издательство Oxford University Press уже выразило заинтересованность в публикации находки с подробным научным комментарием. Выход книги запланирован на осень следующего года.

Открытие в Британской библиотеке поражает своей интимностью и значимостью. Найден цикл писем, которые Вирджиния Вулф писала женщине, личность которой исследователи только начинают устанавливать. Переписка датируется двадцатыми годами двадцатого столетия — периодом расцвета творчества писательницы. Тон переписки совершенно отличен от опубликованных дневников Вулф. Здесь её голос становится более мягким, уязвимым, откровенным. Она делится не только литературными замыслами, но и глубокими эмоциональными переживаниями. Содержание писем пересекается с работой над романом «К маяку», позволяя по-новому интерпретировать символы и подтексты этого произведения. Исследователи отмечают, что сам процесс написания этих писем, видимо, был для Вулф способом самопознания и творческого разрешения внутренних конфликтов. Письма свидетельствуют о глубокой психологической напряжённости, которая питала её литературное творчество. Публикация этого архива будет означать переоценку ценностей в вулфоведении.

Попробуйте провернуть такой фокус: напишите двадцать шесть романов, получите Букеровскую премию, станьте одним из главных интеллектуалов Британии — а потом забудьте обо всём этом. Буквально. Айрис Мёрдок умерла 8 февраля 1999 года от болезни Альцгеймера, и это, пожалуй, самая жестокая ирония в истории литературы: женщина, чьим главным инструментом был разум, лишилась именно его.

Сегодня, спустя 27 лет после её смерти, мы оказываемся в странной ситуации. Мёрдок не входит в обязательные школьные программы, её не экранизируют каждые два года, как Остин, и не цитируют в инстаграме, как Буковски. Но стоит открыть любой её роман — и ты понимаешь, что эта женщина знала о тебе больше, чем ты сам. И это, честно говоря, немного пугает.

Начнём с «Под сетью» — дебютного романа 1954 года, с которого всё началось. Главный герой Джейк Донахью — неудачливый писатель, который шатается по Лондону, попадает в абсурдные ситуации и пытается понять, чего он, собственно, хочет от жизни. Звучит знакомо? Мёрдок написала этот роман за тридцать лет до того, как «кризис идентичности» стал модным диагнозом. Джейк — это каждый из нас в свои двадцать с чем-то: смесь амбиций, растерянности и упрямого нежелания признать, что мы понятия не имеем, что делаем. Роман вошёл в список 100 лучших англоязычных книг XX века по версии Modern Library — и не потому, что критики любят пыльную классику, а потому что он по-прежнему бьёт в точку.

«Чёрный принц» 1973 года — это уже совсем другой уровень провокации. Представьте: пожилой писатель Брэдли Пирсон влюбляется в дочь своего литературного соперника. Ей — двадцать, ему — под шестьдесят. И Мёрдок не осуждает его, не оправдывает — она просто показывает, как одержимость пожирает человека изнутри. Роман устроен как матрёшка: рукопись внутри рукописи, послесловия, написанные разными персонажами, и каждый врёт по-своему. Мёрдок как будто говорит: вы никогда не узнаете правду, потому что правды нет — есть только версии. В эпоху «пост-правды» и «альтернативных фактов» эта мысль звучит не просто актуально, а почти пророчески.

Но настоящий шедевр — «Море, море» 1978 года, за который Мёрдок получила Букера. Чарльз Эрроуби, знаменитый театральный режиссёр, уходит на пенсию в домик у моря, чтобы писать мемуары и предаваться тихому самолюбованию. Казалось бы, что может пойти не так? Всё. Он встречает свою первую любовь — женщину, которую бросил сорок лет назад, — и начинает натурально преследовать её, убеждая себя, что «спасает» от скучного мужа. Мёрдок с хирургической точностью препарирует мужское эго: Чарльз настолько погружён в собственный нарратив, что не замечает, как превращается в монстра. Море в романе — это не просто декорация. Оно живое, непредсказуемое, равнодушное. Оно — метафора всего того, что мы не контролируем, как бы ни старались.

Вот что поразительно: Мёрдок была не только романисткой, но и профессиональным философом. Она преподавала в Оксфорде, дружила с экзистенциалистами, спорила с Сартром — и при этом ухитрялась писать романы, от которых невозможно оторваться. Она считала, что литература — это не развлечение и не «самовыражение», а способ увидеть другого человека. Не себя в нём, а именно его. Звучит просто? Попробуйте. Мёрдок всю жизнь утверждала, что главная моральная задача человека — внимание к реальности. Не к своим фантазиям о реальности, а к тому, что есть на самом деле. В мире, где мы живём внутри пузырей алгоритмов и видим только то, что хотим видеть, эта идея стоит дороже, чем все курсы осознанности вместе взятые.

Есть ещё одна деталь, которую нельзя обойти. Последние годы Мёрдок — это история, от которой сжимается горло. Болезнь Альцгеймера начала проявляться в середине 1990-х. Её последний роман «Дилемма Джексона» (1995) критики разгромили — он был сбивчивым, хаотичным, незаконченным. Только потом стало ясно, что это был не творческий провал, а первый симптом. Муж Мёрдок, литературовед Джон Бейли, написал об этом мемуары «Элегия для Айрис», а в 2001 году вышел фильм с Джуди Денч и Кейт Уинслет. Сцена, где Мёрдок — блестящий, острый, неукротимый ум — сидит перед телевизором и смотрит «Телепузиков», потому что больше ничего не понимает, — это, наверное, один из самых страшных кадров в кинематографе.

Но давайте не будем заканчивать на трагической ноте — Мёрдок бы этого не одобрила. Она была человеком с чудовищным аппетитом к жизни: плавала в ледяных реках, влюблялась в мужчин и женщин (в том числе в поэтессу Элизабет Боуэн и философа Франца Штайнера), пила вино, спорила о Платоне до утра и искренне верила, что добро — это не абстракция, а ежедневная практика. Двадцать шесть романов — и ни в одном нет простых ответов. Зато в каждом есть вопрос, который потом не отпускает неделями.

Почему стоит читать Мёрдок сегодня? Потому что она — антидот. От упрощения, от чёрно-белого мышления, от комфортной уверенности, что мы понимаем себя и других. Её герои — это люди, которые врут себе с такой виртуозностью, что мы узнаём в них себя. И это не приятное узнавание. Это — холодный душ. Но после него, как ни странно, начинаешь видеть яснее.

Двадцать семь лет без Айрис Мёрдок. Море по-прежнему равнодушно, сеть по-прежнему ловит, а чёрный принц по-прежнему требует жертв. Откройте любой её роман — и убедитесь сами. Только не говорите потом, что вас не предупреждали.